Мёнчжун обнял девочку, поднял ее на руки и зашел в дом. К счастью, полицейские уже сняли все ленты, а кроме того, Санъюн предусмотрительно позаботился о том, чтобы двери были открыты, поэтому возиться с замком не пришлось. Однако запах в гостиной все еще оставался – Рохи его почувствовала и сильнее обхватила Мёнчжуна за плечи, а тот успокаивающе начал поглаживать ее по спине. Усадил девочку на диван в гостиной, а сам раскрыл все окна и двери, чтобы дом полностью проветрился.
– Придется немного подождать.
Звук его суетливых шагов заметался по дому. Казалось, что Мёнчжун что-то ищет, но не знает планировку комнат, поэтому ему приходится бестолково бегать туда-сюда. Видимо, он искал туалет – чуть погодя до нее донесся звук набираемой воды и выжимаемой тряпки. Потом – снова торопливые шаги, стук открывающихся-закрывающихся дверей и шорох тряпки по полу, сопровождающиеся мужским пыхтением и кряхтением.
После убийства полиция порядок в доме не наводит и уборкой не занимается. Эта забота выпадает на долю семьи убитых. В этом и заключалась его просьба к полицейским: ребенку на такое смотреть не стоит, поэтому он вызвался прибраться сам.
В раскрытые окна дул ветер, выдувая из комнат густой запах человеческой жадности и наполняя дом свежим воздухом.
– Толку мне было глаза завязывать, чудило! – Рохи посмеивалась над недогадливостью Мёнчжуна, который не сообразил просто оставить ее в саду. Тем не менее она все равно была благодарна ему за заботу.
Постепенно запах, доносившийся до ее ноздрей, ослабевал. Из дальней комнаты слышалось гудение пылесоса. От этого звука у Рохи почему-то стало спокойнее на душе, и она улеглась на уже успевший запылиться диван.
* * *
– Ты спала?
«Сколько же времени прошло?» Когда она открыла глаза, на нее смотрел Мёнчжун. Резиновых перчаток, которые он надел во время уборки, на нем уже не было. Платок с ее глаз сполз, и теперь Рохи с любопытством оглядывала свой дом, будто была в нем впервые. Теперь здесь было так чисто, что впору задуматься: «Мне так никогда не прибраться».
– Ты не заболела? Тебе нехорошо?
Рохи мотнула головой – «нет».
– Живот не болит?
Вопрос следовал за вопросом, как в анкете, и это выдавало его нервозность. Рохи ухватила его за руку, и только тогда водопад слов прекратился.
– Что ж, я пошел.
– Давай.
Попрощавшись, Мёнчжун тем не менее был не в силах оторвать ног от пола. Понятно, что он переживал за Рохи, которая теперь остается совсем одна. Та усмехнулась:
– И кто сейчас будет заботиться о бедной, несчастной жертве похищения?
Она хотела пошутить, но после ее слов вместо смеха повисла тишина.
– Прости, – резко выпалил Мёнчжун, словно для того, чтобы произнести это, ему понадобилось собрать всю свою смелость.
Рохи, опасаясь поднять глаза, которые почему-то стало жечь, отвернулась к спинке дивана. Глядя ей в затылок, Мёнчжун кусал губы.
– Сумеешь запереть дверь?
– За идиотку меня держишь? О других по себе не суди, – огрызнулась девчонка и, чтобы он больше не доставал ее вопросами, еще сильнее скукожилась на диване.
Некоторое время было тихо, потом послышался шорох ног – Мёнчжун медленно пошел на выход, постепенно ускоряя шаг. Вот он выходит за дверь, идет через сад и там переходит на бег. Вот он уже за воротами. Вот ворота закрылись. Вот и всё, их пути разошлись.
Рохи, свернувшись калачиком, неподвижно лежала до тех пор, пока не наступила абсолютная тишина. Вскоре все звуки исчезли. Лишь чуть погодя ей в уши стало надоедливо стучать биение секундной стрелки на настенных часах. Она вздохнула, приподнялась и уселась на диване. Излишне говорить, но в доме было пусто; она осталась совершенно одна.
Девочка задумалась, что ей сейчас нужно сделать прежде всего. Может, пойти в отцовский кабинет и просмотреть оставшиеся от него записи? У него же наверняка был какой-нибудь знакомый юрист. Нужно будет найти номер его телефона и обсудить дальнейшие шаги. Было бы лучше, если б опекунство над ней взял толковый адвокат, а не кто-то из прямых родственников, которых она в глаза не знает и которые за все это время так ни разу не появились.
Все эти мысли четко и размеренно текли у нее в голове, пока она не добралась до дальней комнаты на первом этаже. Похоже, что здесь Мёнчжуну пришлось убирать особенно тщательно, ведь именно тут все и произошло.
Дверь в комнату была прикрыта. Рохи взялась за ручку, сделала глубокий вдох и с решительным взглядом медленно открыла дверь. Хотя внутри все было вычищено, но едкий удушающий запах до конца не выветрился. Не выдержав вони, Рохи на мгновение зажала нос, но потом вспомнила, что это запах останков ее матери, умершей мучительной смертью. Ей стало стыдно, и она опустила руку.
Окно было открыто, но занавески, которую она видела на полицейской схеме, на нем не висело. Наверное, тоже была чем-то запачкана и Мёнчжун ее выкинул. Полицейская схема всплывала у нее в мозгу всякий раз, когда она прикрывала глаза, чтобы моргнуть. И всякий раз на этой схеме были отмечены тела ее матери и сотворившего с ней такое отца.
В груди у нее ничего не дрогнуло, но слезы все равно полились ручьем. Рохи прикоснулась к своей мокрой щеке с видом человека, который не понимает, что с ним происходит и что льется у него из глаз. Она подняла руки, чтобы лучше их рассмотреть, – те тоже были мокрыми и тряслись крупной дрожью. Только сейчас она буквально кожей ощутила, что осталась совсем одна.
Всхлип. Еще один. Поначалу хныканье было слабым, но потом ее словно увлекло и закрутило налетевшим откуда-то издалека ураганом: плач постепенно превращался в рыдание, а рыдание – в вой беззащитной зверушки.
Девочка осталась одна. Все, что у нее сейчас было, – это коробка, которую она прижимала к груди своими маленькими руками, и эхо рыданий, бившееся о стены дома.
* * *
Спустя несколько часов Рохи решила отнести полученную от Санъюна коробку в подземную лабораторию. Ей следовало сразу туда заглянуть, но что-то в самой глубине души противилось этому. С другой стороны, эта лаборатория чем-то притягивала ее, словно она оставила там что-то важное, за чем хочешь не хочешь, но обязательно придется вернуться. Ну и доля любопытства, конечно, тоже присутствовала: чем же ее отец там занимался? Что это за исследование, ради которого ее мать поплатилась жизнью?
Перебирая ногами по лестнице, Рохи спустилась на цокольный этаж. Сердце у нее отчего-то гулко забилось, а руки затряслись так, что Рохи пришлось еще сильнее прижать коробку к груди, чтобы не уронить ее на пол. Ее лоб густо усеяли капли холодного пота, дыхание сбилось. Рохи заозиралась по сторонам. И тут взгляд девочки упал на установленную в углу больничную койку. В голове словно промелькнула фотография: она лежит на этой койке, в руку вставлена капельница. За этим образом последовала еще одна сцена: мама яростно отбивается и отталкивает отца, а на заднем плане она все так же лежит все на той же койке. Потом ее мозг пронзил еще один проблеск, потом еще один, потом следующий и следующий… Бесчисленные обрывки видений из забытой жизни нахлынули на нее, словно пытаясь поглотить.
К ней возвращалась память.
7
2 сентября 2019 года, понедельник
– Я признаю́ все пункты обвинения.
Санъюн нажал клавишу «Сохранить» на стоящем перед ним ноутбуке и тихо вздохнул. Вот и всё, дело раскрыто. Только настроение у него сейчас было совсем не такое, как раньше, когда он заканчивал расследования. Пак Чхольвон без малейших колебаний признался во всем, в чем его обвиняли. Поскольку дело передавали в прокуратуру, то и арестованного должны были перевести в другой изолятор.
Инспектор сделал знак рукой Чонману, находящемуся по другую сторону зеркала Гезелла, чтобы тот остановил видеосъемку.
– Разрешите задать вам еще один вопрос…
Чхольвон взглянул на инспектора снизу вверх: под глазами у техника набрякли мешки. Его жизнь и так была непростой, с крутыми поворотами и зигзагами, а последние события оставили на нем еще более глубокий след.
– На прошлом допросе вы сказали, что в сейфе ничего, кроме бумаг, не было, правильно?
Техник засомневался, нет ли тут подвоха, поэтому немного промедлил с ответом:
– М-м-м… да.
– Однако к моменту прихода полиции сейф был абсолютно пуст. Чхве Чжинтхэ прятал важные для него документы в другом месте – их мы уже нашли. Видимо, профессор перепрятал их на тот случай, если б полиция решила обыскать дом в ходе расследования убийства его жены.
– Вот оно как…
– Отсюда вопрос: зачем вы соврали?
В принципе, Санъюну с этим делом уже все было понятно. Лежали в сейфе документы или нет – не столь важно, тем более что сами материалы уже нашлись. Даже если в сейфе и было что-то ценное, то какой смысл технику об этом врать, если во всем остальном он признался абсолютно безропотно? А главное – дома у него тоже ничего не обнаружили.
Чхольвон подавленно ответил:
– Мне очень неловко. Я хотел сказать, что никаких денег мне не досталось, но боялся, что вы мне не поверите. Возможно, поэтому и сказал, что ничего, кроме бумаг, не было. Если б я сказал, что сейф был совсем пустой, вы бы подумали, что я вру. Прошу простить, если это осложнило ваше расследование. – Чхольвон склонил голову.
В его волосах уже стала пробиваться седина, и от ее вида у Санъюна похолодело на душе, словно от снега. Да, Чхольвон – преступник. В какой-то момент он не смог побороть жадность и в результате стал убийцей. Но к нему жизнь тоже была жестока. Что у него, что у Со Хеын, видно, на роду было написано, чтобы злой рок свел их с толстосумами типа Чхве Донока и Чхве Чжинтхэ.
– Один человек хотел бы с вами встретиться. Вы не против?
Чхольвон поднял голову: кто бы это мог быть?
Вообще-то допросная не предназначена для свиданий, и посторонним сюда входить запрещено, но поскольку после закрытия дела арестованного отсюда увезут, то другой возможности нормально поговорить у этого бедолаги уже не будет. Поэтому Санъюн и не отказал в просьбе.
Инспектор поднялся и открыл дверь – на пороге, низко склонив голову, стояла Хеын. Одета она была без изысков, просто и сдержанно: черная блузка и черные джинсы. И медицинская маска на лице.
Санъюн сделал приглашающий жест рукой, и Хеын осторожно зашла внутрь.
– Спасибо. – Она кивнула инспектору, хотя ее дрожащий взгляд не отрывался от Чхольвона, который, казалось, был не в силах поднять голову.
– Вообще-то мы такое не практикуем, но… У вас есть десять минут. Я выйду. Запись вестись не будет, можете говорить спокойно.
– Еще раз спасибо вам. – Хеын снова поклонилась в пояс.
Санъюн забрал ноутбук, протокол допроса и вышел из комнаты. Двери за ним закрылись, и в комнате повисла тяжелая тишина. Хеын некоторое время не шелохнувшись стояла у входа, потом облизнула пересохшие губы и села напротив Пак Чхольвона.
– Дядюшка Пак…
Застывшие плечи Чхольвона дернулись, его неподвижные глаза заморгали – будто снова включилось видео, поставленное на паузу. Он глубоко вздохнул, словно выигрывая время для того, чтобы обдумать, с чего начать разговор, потом тяжело произнес:
– Со мной можно и без маски.
Если находишься в одном помещении с зараженным СПИДом, то заразиться воздушным путем нельзя. Но поскольку довольно много людей все равно опасаются этого, то Хеын постоянно носила медицинскую маску. Что, кстати, было странно: как будто незнакомый человек, понятия не имевший, чем она больна, все равно мог это каким-то образом почувствовать. Хотя и Хеын понять было можно: после внезапного рецидива, взявшегося непонятно откуда, она боялась всего, и страхи преследовали ее постоянно.
– Простите меня. – Женщина медленно стянула маску и опустила голову с видом «какие уж тут слова…». – Если б я только не сказала, что хочу получить с Чхве Чжинтхэ деньги, то…
Чхольвон в ответ помотал головой и крепко прикрыл глаза. Оглядываясь на прожитую жизнь, он не мог вспомнить ни одного момента, когда был счастлив.
– Нет, прежде всего это я виноват перед тобой.
После того случая в масанской клинике Чхольвон захотел узнать, как сложилась судьба девочки, которую он инфицировал СПИДом. Оказалось, что ее удочерили во второй раз, но снова неудачно: в новой семье она стала жертвой домашнего насилия, поэтому оттуда тоже пришлось уйти. Во всем этом он винил себя, поэтому и решил, что его миссией должно стать спасение Хеын.
– Я перед вами…
– Перестань, не надо. – Чхольвон в первый раз за все время поднял глаза. – Дом у меня, конечно, паршивый, поэтому и залог за него небольшой. Я уже предупредил хозяйку, чтобы она вычла оттуда коммунальные, ну и за вывоз моих старых вещей что-то взяла, а остальное отдала тебе.
– Дядюшка Пак! – Хеын подняла на него свое мокрое от слез и искаженное от боли лицо: он говорил так, будто прощался с ней навсегда.
– И еще: у меня есть накопления. В письменном столе найдешь сберкнижку, пароль от счета записан внутри. Также я оформил на тебя доверенность, она будет лежать там же. По доверенности выправи остальные документы, чтобы снять деньги со счета. Возьми их и трать по своему усмотрению, как считаешь нужным. Прости, что больше для тебя я сделать уже ничего не могу.
– Не говорите так, дядюшка Пак! Как я без вас? Меня ж на работу нормальную никто не брал, все время только за ваш счет и жила…
Хеын прикрыла лицо ладонями, через ее тонкие пальцы сочились слезы. Чхольвон поднял глаза на висевшие на стене часы – выделенные им десять минут заканчивались. Ему внезапно сильно захотелось пить, но воды в допросной не было. Дернув кадыком, он спросил:
– Хеын, тот полицейский, что отсюда вышел, сказал, что сейф был пустой – там ничего не было…
Женщина оторвала ладони от лица. Капля, едва держащаяся у нее на ресницах, сорвалась и стукнулась о пол. Последняя – больше слез в глазах у нее не было. Хеын опустила взгляд, словно о чем-то задумавшись, потом посмотрела прямо на Чхольвона: теперь она не казалась такой безутешно несчастной, как минуту назад. Лицо ее было по-прежнему мокрым, но ни жалости, ни любви к Пак Чхольвону на нем уже не читалось. Ее глаза расширились, край алого рта изогнулся в кривой ухмылке:
– Да неужто?
Наблюдавший за этой сценой Санъюн был поражен. Ручка выскользнула из его ладони и покатилась по полу.
* * *
Поручив Чонману закончить за него все дела, Санъюн прыгнул в машину и помчался к дому Пак Чхольвона. «Рабочий день в самом разгаре, откуда столько пробок?» Инспектора охватила нетерпеливость: он подрезал, метался из полосы в полосу и постоянно давил на педаль газа.
Эта усмешка… «Да неужто?» Она смеялась над своим дядюшкой Паком! Теперь с глаз полицейского спала пелена, и Хеын предстала перед ним совсем в другом свете. Только сейчас он осознал, что ему не давало покоя все это время, – Хеын! Она не могла устроиться на работу, и все это время ее содержал Пак Чхольвон. Да, он был виноват перед ней, но сам при этом жил в убогом доме, мало чем отличавшимся от трущобных лачуг, а она вольготно проживала в уютной квартире, более чем достаточной для одной. Это у Чхольвона всегда был изможденный вид; Хеын же всегда была бодра, энергична и вовсе не напоминала больную. Мёнчжун очень хорошо знал, каким человеком была его жена, – он поведал об этом инспектору в их первую встречу: ушла от мужа, забрав из дома все деньги и бросив родную дочь. И тут на СПИД все не спишешь: какими бы исключительными ни были обстоятельства, ни одна нормальная мать не оставила бы своего ребенка без средств к существованию.
Кривая ухмылка Хеын вновь и вновь всплывала у него перед глазами. И теперь интуиция подсказывала полицейскому, что дело закрывать пока рано. Санъюн стал наотмашь бить по рулю. «Би-бииип!» – его злость зазвучала сигналом клаксона. «Пак Чхольвон сначала сказал, что в сейфе ничего, кроме бумаг, не было. Потом признался, что это были ложные показания. Но ведь потом, когда я вышел из допросной, он задал этот же вопрос Хеын – мол, почему полицейский спрашивал про пустой сейф. Получается, про бумаги в сейфе он знал только с ее слов. А это, в свою очередь, предполагает, что она была в профессорском доме… Но ведь точно известно, что в день убийства Чхве Чжинтхэ, то есть 21 августа, она проходила обследование. Как это объяснить?»
Пробка начала рассасываться, и Санъюн сильнее вдавил акселератор.
* * *
Вход в квартиру Пак Чхольвона все еще преграждала желтая полицейская лента. Это означало, что пользоваться квартирой можно будет не раньше, чем начальство посчитает, что расследование проведено тщательно, никаких замечаний нет и дело можно окончательно закрывать. К его счастью, приказ о снятии опечатывания с квартиры пока не выходил. В противном случае Санъюну потребовалось бы отдельное разрешение на доступ в чужое жилище. И далеко не факт, что, пока он его получал, важные улики никуда не пропали бы. Так что в этот раз процессуальная волокита была ему на руку.
Дом Чхольвона с прошлого раза не изменился и оставался все таким же захудалым, а вещи в нем – такими же грубыми и убогими. Но заново перерывать весь этот хлам инспектор не собирался. Ему нужно было проверить, на самом ли деле Пак Чхольвон был настоящим убийцей. А что, если 21 августа в доме у Чхве Чжинтхэ был не он, а Со Хеын? И что, если это она убила профессора и забралась в сейф? Хотя имелся у этой версии и серьезный изъян: на этот день у Хеын было алиби – она лежала в больнице. Детектив еще раз оглядел дом. В углу под раковиной он заметил полиэтиленовый пакет, а в нем – пластиковую миску. Натянув латексные перчатки, полицейский полез распутывать завязки пакета – по ноздрям ему тут же шибанула сильная вонь чего-то тухлого и прокисшего. В миске оказался испортившийся куриный суп. Санъюн рухнул на стул.
«Итак, курьер из ресторана сказал, что 21-го числа доставку получал Пак Чхольвон, – он опознал его по шраму. И если теперь этот суп здесь, то убийца действительно техник». Но что же тогда значила эта гримаса, проступившая на лице у Хеын? Или он все сам себе напридумывал? Нельзя же судить о ней лишь на основании того, что ему когда-то понарассказывал Ким Мёнчжун. Так можно совершить большую ошибку…
В тишине раздался звонок мобильного – его искал Чонман.
– Вы сейчас где?
– Да я тут, ненадолго… А в чем дело?
– Шеф собирает пресс-конференцию, хочет сообщить журналистам об аресте Пак Чхольвона.
Санъюн еще раз посмотрел на протухший суп в пакете.
– Хорошо. Все материалы я предоставил, так что сообщайте.
Закончив разговор, инспектор глубоко вздохнул. После пресс-конференции их оперативный штаб будет распущен, и они вернутся к своим повседневным обязанностям. Детектив поднялся с места: он был раздосадован, что его чутье сыщика, похоже, притупилось и хватка уже не та. Чтобы выместить злобу, он начал яростно отдирать желтую ленту с двери этой халупы.
В этот момент перед ним резко затормозил мотороллер. Водитель поднял визор шлема и посмотрел на Санъюна.
– Вы полицейский?
– Да. – В голосе Санъюна было столько же энергии и упругости, как в сдувшемся воздушном шаре.
– Тут говорят, что Чхольвон убийство совершил… Это правда?
Мужчине было на вид чуть за шестьдесят, и, судя по мотороллеру, он тоже занимался доставкой еды.
– А вы его знали?
– Ну так в одном квартале живем. Вот бы никогда не подумал! По виду вообще не скажешь, что он на такое способен.
Санъюн горько усмехнулся: если б по внешнему виду человека все сразу было понятно, то тогда, наверное, и полиция была бы не нужна.
Поскольку инспектор разговор не поддержал, доставщик снова завел мотороллер, напоследок пробормотав:
– Хотя с другой стороны, я так и думал, что он чутка не в себе…
Водитель уже собирался трогаться с места, но Санъюн схватил его за руку:
– Э, что вы имеете в виду?
– Ну он же мужик одинокий, вот иногда и просил чего-то домашнего привезти, что моя жена готовит… Он, правда, каждый день на работе, так что если еда не скоропортящаяся, то я ему пакет на ручку двери вешал. А тут как-то привез – а в доме вроде кто-то есть. Я постучался – никто не выходит. И свет еще выключен, типа чтоб показать, что никого нет. Я тогда окошко чуть приоткрыл, его заметил, так он перепугался и окно тотчас закрыл. Делать нечего, я просто крикнул ему, что еду перед дверью оставлю. А потом поразмыслил – может, он как раз от мыслей об убийстве тогда и свихнулся?
– Какого числа это все произошло?
– Та-ак… в тот день у нас групповая заявка была, и мы под нее зал полностью закрыли. Еще ломтики вареной грудинки им под закуску подавали – и ему тоже завезли. Ну, значит, двадцатого или двадцать первого августа.
В этом-то весь вопрос! Санъюну как раз это надо было знать абсолютно точно. Он держался за руку мужчины словно за спасательный канат.
– Скажите, а вы свои заказы записываете?
– Ну так само собой! Не наизусть же их учить.
После этих слов инспектор запрыгнул на заднее сиденье мотороллера:
– Поехали!
Через пять минут они уже заходили в их ресторанчик домашних закусок. Женщина, мывшая на кухне посуду, обернулась и посмотрела на Санъюна: ей было интересно, кого это привел ее муж.
– Дорогая, этот господин из полиции.
– А, понятно.
Похоже, она тоже слышала про дело Пак Чхольвона. Ей стало еще любопытнее, зачем это они понадобились полицейскому. Вытирая руки о фартук, женщина подошла поближе.
– Не помнишь, когда мы Чхольвону грудинку относили?
– Так это когда у нас зал под группу был заказан. Двадцатого или двадцать первого…
«Да они сговорились, что ли?»
– Проверьте, пожалуйста, по книге учета, – с волнением поторопил Санъюн.
Мужчина невозмутимо ответил: «Ну давайте посмотрим» – и без всякой суеты пошел к кассе. Терминалов и компьютеров у них, естественно, не было: входная дверь стеклянная, с железной решеткой, столы старые, ремонт давно не делался… Никакая электроника в такой интерьер не вписывалась, и инспектор сильно удивился бы, если б она здесь была. Все заказы хозяева просто записывали в тетрадь. Тетрадь была дареной – на обложке красовались название и логотип фирмы, поставляющей им сочжу. С каждой перелистываемой страницей в груди у Санъюна жгло все сильнее и сильнее.
– Ага, нашел, двадцатого это было.
– Точно?
– На вот, сами посмотрите.
В тетради корявым почерком было записано: «Группа 8 человек», дальше шло меню и обведенная красным кружком дата – «20 августа».
– Не помните точное время?
– Они спозаранку по горам гуляли; когда спустились… ну где-то часов десять утра было…
В 10 утра! А ведь в это самое время 20 августа Пак Чхольвон должен был снимать видеонаблюдение в профессорском доме.
Санъюн даже спасибо забыл сказать – так быстро он выбежал от них, на ходу набирая Чонмана.
– Быстро найди начальника оперативного штаба и скажи ему, чтобы отменял пресс-конференцию!
– Что?! В каком смысле?!
«20-е! В этот день техник Пак Чхольвон снимал оборудование у Чхве Чжинтхэ, и его засняла уличная камера видеонаблюдения. Или, точнее говоря, камера засняла некоего человека в кепке и форменной куртке “S-секьюрити”. Вот только сам он этим человеком быть никак не мог – его видели дома».
– Возьми запись с камеры перед домом профессора за двадцатое число, где видно, как Пак Чхольвон заходит внутрь. Также найди видео с Пак Чхольвоном за любое другое число. Как только это сделаешь – сразу пиши запрос на сравнительный анализ походок, пусть криминалисты выделят нам эксперта для консультации. Это очень срочно, займись этим немедленно!
8
3 сентября 2019 года, вторник
В доме Рохи впервые за долгое время собралось столько народу, что было просто не протолкнуться. Перед обувной стойкой в коридоре валялась наспех сброшенная дорогая обувь, а в гостиной, уже избавившейся от царившего в ней трупного запаха, надышали так, что уже становилось жарко. Теплоты при этом не было: по крайней мере сидевшая в углу дивана Рохи совсем ее не ощущала. Вид у нее был изнуренный, но никому из собравшихся в этой комнате не было дела до ее усталости.
– Слушай-ка, братец, ты за это время хоть раз ребенка навестил? К тому же она – девочка, ей женский уход нужен, а я ей двоюродная бабушка, уж у меня всяко лучше получится за ней присматривать.
– Что за чушь? А жена моя, тебе сноха, что, не женщина? И как это ты собралась за ребенком присматривать, коли своих детей нет?
– И то правда, тетушка. Никто лучше нас внучку нашего дяди не выкормит, не вырастит.
– Прошу прощения, сваты дорогие, но почему вопросы опеки обсуждают только родственники по отцовской линии? А нас что, спросить не надо?
– А вы что, еще здесь? Раз она фамилию Чхве носит, то и продолжательницей нашего рода считается, а потому должна воспитываться в нашей семье.
– Что за вздор! Она продолжательница не только вашего рода, в ней половина крови от моей дочери Со Чжинъю. И, кстати, раз уж про воспитание вспомнили, то не семье убийцы его доверять!
– Что-о-о?!
Двоюродный дедушка Рохи по отцу резво вскочил на ноги. Но и бабушка по материнской линии отступать не собиралась.
– Чжинъю наша от кого смерть приняла, а? Не слышали, что полиция-то говорит? Это ваш выкормыш Чхве Чжинтхэ ее убил! Семья убийцы и есть!
Двоюродный дедушка и двоюродная бабушка по отцу, а также бабушка по матери одновременно нагрянули к ней в дом – и теперь, похоже, забыли, что пришли они сюда совсем по другому поводу: наконец-то договориться о проведении поминок. Наблюдая за ними, Рохи стала еще сильнее сомневаться: «Их вообще мое будущее хоть сколько-то волнует?» Хотя память к ней и вернулась, лица родственников все равно казались чужими. Только лишь бабушка иногда звонила своей дочери – как правило, когда заканчивались деньги и приходила пора получать от Со Чжинъю очередной перевод. Но даже она дома их так ни разу не навестила. Никто из них никогда не интересовался ее жизнью: не радовался, когда она пошла в первый класс, не поздравлял, когда выигрывала соревнования по мечевому бою, не спрашивал, кто из айдолов ей нравится… Рохи только сегодня узнала, какая многочисленная у нее, оказывается, родня.
Едва переступив порог, они тут же начали ругаться, и никто не хотел уступать поле этой брани, словно от этого зависело, случится с ними что-то ужасное или нет. В то же время каждый просто из кожи вон лез, чтобы склонить девочку на свою сторону и добиться ее благосклонного взгляда. И вот теперь они от споров перешли к оскорблениям. Рохи не могла взять в толк, почему никому из них нет дела до того, что она чувствует, потеряв родителей, и как ей от этого горько.
Равнодушным взглядом она рассматривала своих увлеченно ругающихся родственников. Бабушка, ничуть не стесняясь ребенка, бросалась словами типа «семья убийцы», а двоюродный дедушка уже грозил ей кулаком – того гляди, сейчас бросится в драку. Внезапно девочке вспомнился Мёнчжун: он ее похитил, хотел вымогать деньги, но почему-то люди, окружавшие ее сейчас, казались гораздо хуже.
– Ой, просто слушать противно! Идите уже домой и знайте, что наша семья сама позаботится о Рохи так, как посчитает нужным!
– Семье убийцы я ее не оставлю!
– Вы, сватья, только и знаете, что «убийца, убийца» кричать… И как только не стыдно!
– Что? Мне еще должно быть стыдно? Всего-то дочь мою убили – надо же, какой пустяк! Думать надо, прежде чем говорить! Или рот есть – мели, что хочешь?
– Ну тогда по суду будем решать, если добром не хотите!
Сдаваться никто не хотел, и длиться это могло бесконечно. Рохи потянуло в сон. Похоже, ее собственное мнение здесь никого не интересовало. Нет, надо заканчивать этот балаган. Чтобы сбросить усталость, она сильно зажмурилась, потом открыла глаза, твердым взглядом оглядела собравшихся и своим обычным бесстрастным голосом четко и внятно произнесла:
– Гражданский кодекс, статья девятьсот тридцать шестая, раздел четвертый: «При установлении опеки над несовершеннолетними должны учитываться пожелания ребенка. Помимо этого, необходимо принимать во внимание и прочие обстоятельства, как то: наличие или отсутствие выгоды подопечного при установлении отношений опеки, а также наличие или отсутствие заинтересованности опекуна при установления этих отношений».
Споры в комнате мгновенно утихли. Обе стороны, только что ругавшиеся и грозившие друг другу кулаками, замерли и посмотрели на диван, где сидела Рохи.
– Двоюродный дедушка, мы с вами сколько раз встречались? Вы же забрали имущество своего брата и по этому поводу судились с моим отцом. С тех пор ни разу свидеться не пришлось, разве нет?
– Ты же все забыла! Или память…
– Да, память вернулась. По лицам вижу, что вас это не очень радует.
Двоюродный дед вместе со своим сыном и невесткой досадливо отвели глаза.
Бабушка победоносно вздернула подбородок, но Рохи почтила вниманием и ее.
– К вам, бабушка, это тоже относится. Вы не намного лучше – звонили лишь в том случае, если мама с переводом денег задерживалась. А день рождения у меня когда, вы хоть знаете?
– Ну… это…
Девочка резко встала с места. Ей едва исполнилось одиннадцать, но выглядела она взрослее всех остальных в этой комнате.
– В соответствии с Гражданским кодексом, требующим учитывать пожелания подопечного, в качестве своего опекуна я выбираю адвоката Чхве Тхэккюна из юридической конторы «JP Law Firm», услугами которого долгое время пользовался мой отец. В связи с этим прошу всех немедленно покинуть мой дом и впредь общаться со мной только через этого адвоката.
К ней на полусогнутых засеменила бабушка, словно не веря, что внучка говорит серьезно:
– Подожди, как же ты будешь одна с этим домом управляться? Давай я буду жить с тобой и…
Рохи окатила ее холодным взглядом:
– Полагаете, не справлюсь?
Гениальный ребенок… Людей с таким уровнем интеллекта на всю страну было 0,01 %. Переубедить ее вряд ли получилось бы. Но и уходить отсюда тоже никто не спешил – речь все-таки шла о больших деньгах. Дорогие сородичи убрались восвояси лишь после того, как в дело вмешался адвокат Чхве и пригрозил судебными исками. Когда в доме стало тихо, адвокат еще раз уточнил у Рохи план их действий на будущее, после чего ушел, предварительно пообещав, что по ее просьбе найдет персонал, который помогал бы ей по дому.
Наконец девочка осталась одна. Она сильно устала от дел.
* * *
Санъюн сидел рядом с доктором Син Пёндоком, экспертом по анализу походок, которого направили им в помощь для консультаций. Перед ними стояли два монитора; на каждом было видео, заснятое камерой наблюдения перед домом Чхве Чжинтхэ, только одно от 20 августа, а другое – от 21-го. Видео были поставлены на паузу, и на первый взгляд изображения на них были очень похожи: и там, и там человек в кепке и форменной куртке «S-секьюрити» шел к профессорскому дому. Обе фигуры были одинакового роста, одежда на них тоже была абсолютно одинаковой. Вот все, естественно, и подумали, что это один и тот же человек. Но на видео от 20-го Пак Чхольвона быть никак не могло.
Доктор Син сказал:
– По результатам сравнительного анализа походок можно сделать вывод… – консультант посмотрел на инспектора, и тот почувствовал, как у него пересыхает в горле, – что изображенные на видео люди не могут быть одним и тем же лицом. Более того – с большой долей вероятности можно предположить, что на видео от двадцатого числа заснята женщина.
Эксперт на этом не остановился и подкрепил свою версию аргументами:
– Обратите внимание на форму ног у человека на видео от двадцатого. Видите, куда у него смотрят колени? Это называется Х-образное искривление. У человека на другом видео такой деформации нет. То есть это разные люди. Кроме того, есть и различия в походке. Если вы внимательно посмотрите на то, как человек, занеся стопу, ставит ее на землю, то эта манера больше напоминает женскую.
У Санъюна вырвался стон. Радости от того, что интуиция его не обманула и он снова оказался прав, не было – он ругал себя за то, что не догадался до этого раньше.
– Благодарю вас, доктор.
Детектив вскочил с места, низко поклонился консультанту и выбежал за дверь. Во дворе прыгнул в машину, завел двигатель – и уши заложило от оглушительного визга покрышек. Перед глазами, как на слайде, снова всплыли две квартиры: вполне сносное жилье Хеын и до ужаса обшарпанная конура Пак Чхольвона. Понятно, кто поддерживал неработающую женщину. Она уверяла, что к убийству никакого отношения не имеет, но в действительности все оказалось наоборот: стоило Чхольвону сказать, что у профессора снимают камеры, как Хеын…
У него зазвонил мобильный, и Санъюн включил громкую связь. Из динамика послышался голос Чонмана:
– Шеф, у нас тут такое творится! Начштаба отменил пресс-конференцию, теперь рвет и мечет. Из главного управления постоянно названивают, хотят объяснений. Вы вообще назад возвращаться думаете?
– Вернусь, не бойся. Только сперва придется тебе для меня еще кое-что сделать.
– Хотите, чтобы у меня от ваших поручений совсем крыша съехала?
– Ну, вот пока не съехала, как раз еще кое-что проверить успеешь.
– Что за «кое-что»?
– Алиби Со Хеын на двадцатое августа.
– Это еще зачем?
– Бегом, я сказал!
9
Тюремная комната для свиданий – место мрачное и унылое: ничего лишнего здесь нет, только старые обшарпанные деревянные стулья и стол. Изнутри на окнах – частая решетка, из-за которой створки могут открываться не больше чем наполовину.
Солнце стояло в самом зените, его косые лучи немного заглядывали в комнату. Стоявший в углу тюремный надзиратель пересекся взглядом с Санъюном и неуклюже улыбнулся. Послышался стук шагов, лязг открываемой двери, и в комнату ввели закованного в наручники Чхольвона. Всего за несколько дней он, и без того худой, высох еще больше. Вид у него был подавленный: казалось, что он на все махнул рукой – шел, потому что тянули, сел, потому что усадили. При его появлении Санъюн привстал, потом снова уселся на место и посмотрел на надзирателя. Под взглядом инспектора тот отступил на несколько шагов назад.
– Господин Пак!
Чхольвон не поднимал головы.
– Я пришел, чтобы уточнить у вас кое-что.
Снова никакой реакции. Казалось, его неподвижность кричала: «Я же во всем признался, приму любое наказание; прошу об одном – оставьте меня в покое!»
– Почему вы сказали, что в сейфе ничего, кроме бумаг, не было?
Плечи техника вздрогнули, он медленно поднял голову. Казалось, что сейчас раздастся скрежет, как при вращении старой ржавой шестеренки.
– Я же вам уже говорил…
– Да, вы согласились со всеми пунктами обвинения. Смысла врать вам не было – и все же соврали. Зачем?
– Я… я просто неправильно выразился.
– Нет, просто вы знали это только со слов Со Хеын, так ведь?
Услышав ее имя, лицо Чхольвона побелело. Кровь отхлынула у него от головы; казалось, он сейчас потеряет сознание. Но Санъюн твердо решил поставить точку здесь и сейчас. Он перережет эту нитку, дергая за которую управляли исковерканной жизнью когда-то оступившегося человека.
– Мы исходили из того, что двадцатого августа вы сняли оборудование в доме профессора Чхве, а двадцать первого забрались к нему снова и совершили убийство. Однако это не соответствует действительности – ведь двадцатого числа в дом профессора пришла госпожа Со Хеын. И убила его именно она, причем в тот же день, то есть двадцатого августа.
Зрачки Пак Чхольвона закатились, обнажив белки. Веки его дрожали, нижняя губа прикушена, будто это могло ему помочь не проронить ни слова.
– Мы тщательно изучили видео с камеры перед домом Чхве Чжинтхэ. Анализ походок показал, что двадцатого числа к профессору приходили не вы. Соответственно, остается только Со Хеын. Сейчас мы проверяем ее алиби на этот день.
«Которого у нее очевидным образом не будет». На 21-е число у нее был запланирован отвлекающий маневр, а 20-го она под видом Пак Чхольвона пробирается в дом Чхве Чжинтхэ, снимает там видеонаблюдение и нападает на профессора. Рост можно визуально немного увеличить, если вложить в обувь дополнительные стельки. Как демонтировать камеры, ей, очевидно, рассказал Чхольвон.
И тут по роковому стечению обстоятельств Хеын обнаруживает, что профессор сам убил свою жену. Быстро оценив ситуацию, она решает обставить дело так, будто оба убийства были совершены 21-го. На следующий день сама она ложится на обследование, а Пак Чхольвон приходит в профессорский дом, где уже лежат два трупа, заказывает и получает куриный суп по доставке, после чего идет на встречу с другом и дальше уже все время проводит с ним. Таким образом оба они обеспечивают себе алиби на 21-е число, когда якобы и произошло убийство.
– Вы решили до самого конца искупать вину перед человеком, чью жизнь вы когда-то разрушили, – вплоть до того, что взяли на себя ответственность за чужое преступление. Такой подход я не разделяю, но, по крайней мере, могу понять. Но вот что странно: с чего вдруг понадобилось убивать Юн Чжондо?
– Об этом я тоже говорил. И насчет Чхве Чжинтхэ – его убил я, а не…
– Из-за меня? – Дослушивать Чхольвона инспектор не стал. Техник изумленно вытаращил глаза. – Точнее говоря, из-за того, что я стал вас подозревать?
Пак Чхольвон, который только что собирался отрицать причастность Хеын к убийству, захлопнул рот. Его губы посинели так, что инспектор даже запереживал. Хорошо еще, что Чхольвона держали наручники.
– В ходе расследования мы узнали от Юн Чжондо, что вы сами попросились обслуживать дом Чхве Чжинтхэ. Это шло вразрез с вашими показаниями. Что ж, отношения между вами были приятельскими, и Чжондо сам вас об этом предупредил. Понятно, что, ухватившись за эту зацепку, полиция точно бы начала раскручивать, не было ли у вас какого-то конфликта с профессором. Вы, наверное, опасались, что в процессе могло ненароком всплыть и имя Со Хеын, которая была приемной дочкой в этой семье и от которой потом отказались. И пока до этого не дошло, вы решили убийством Чжондо переключить внимание на себя, так? На допросе вы показали, что убили Юн Чжондо потому, что он тоже был ассистентом и оперировал без лицензии. Простите, но со временем тут явная нестыковка – вы на тот момент уже давно были с ним в приятельских отношениях.
Санъюн не ошибался. Как только Юн позвонил Пак Чхольвону и сообщил, что полиция проявляет к технику интерес, тот решил убить своего приятеля, чтобы оперативники начали заниматься им. Версия «убил, потому что он тоже пи-эй» никого не обманет. Ведь Чхольвон даже и не пытался скрыть, что это он преступник: делая все словно напоказ, тело убитого не прятал, оставил как есть, убийство совершил прямо под камерой, хотя лучше других знал, где она установлена. Он словно специально выныривал на поверхность, заслоняя собой Со Хеын и позволяя ей залечь на дно.
– Я здесь не для того, чтобы добиваться от вас официальных признаний, – доказательств ее вины и без вас будет собрано более чем достаточно. Я пришел сюда, потому что хотел вам кое-что рассказать.
Чхольвон поднял голову.
– Вы пошли на это дело, чтобы оплатить лечение Хиэ?
Техник ничего не сказал, но его взгляд, дрожащие веки и побледневшая кожа ответили вместо него.
– Вот только известно ли вам, что когда Со Хеын уходила из семьи, то забрала с собой все деньги, что были в доме? Ушла, бросив родную дочь без средств к существованию… Особой любви к своему ребенку у этой женщины не было никогда.
Чхольвон сидел с раскрытым ртом, только и делая, что моргая. При этом не бросался все опровергать – мол, быть этого не может. То, что рассказал ему Санъюн, он не знал, но, скорее всего, какие-то смутные догадки на этот счет у него были: видимо, он подсознательно допускал, что она на такое способна.
– Нами установлено, что плату за операцию ее дочери Хиэ внесли вы. Почему вы это сделали?
Чхольвон не шелохнулся, но по его лицу пробежала волна от предчувствия предательства. Старая, изношенная веревка, за которую его дергали, словно марионетку, наконец с треском порвалась. Его напряженные плечи бессильно обмякли.
– Вы говорили, что убили профессора в ходе словесной перепалки и что денег вам вообще не досталось. Понимаете ли вы, что ее план заключался в том, чтобы подставить своего бывшего супруга Мёнчжуна, выдав его за преступника?
Техник медленно качнул головой: это Хеын посоветовала ему представиться Мёнчжуном, когда он пошел оплачивать больничные счета Хиэ. Потом заговорил:
– У них на кухне стояли остатки куриного супа – видно, ели накануне. Вот она и сказала, что с этим супом можно подстроить так, чтобы датой убийства все считали следующий день. Двадцать первого августа я пошел к ним, заказал такой же суп с карточки Со Чжинъю и получил доставку, выдав себя за Чхве Чжинтхэ. Код я знал: у меня была резервная копия видео с домашних камер – там и увидел. Резервную копию диска я стер, после чего забрал куриный суп с собой и пошел на встречу с приятелем, чтобы обеспечить себе алиби. По ее плану, Ким Мёнчжун должен был в тот же день зайти внутрь, чтобы похитить девочку. Там он оставил бы свои отпечатки, следы обуви и так далее. Но все пошло наперекосяк…
Санъюн тихо вздохнул.
– Насколько я знаю, за лечение Хиэ вы внесли пятьдесят миллионов вон. Если преступление совершалось ради денег, а у вас уже была такая сумма, зачем вы стали помогать Со Хеын в этом деле?
Он всю свою жизнь заботился о Хеын и, не задумываясь, отдал бы ей столько денег, сколько у него было. Тем не менее эти 50 миллионов он решился пустить в ход лишь после того, как их замысел не сработал…
Чхольвон облизнул сухие губы и произнес:
– Эти деньги… Я думал, что никогда в жизни не смогу их потратить.
– Что вы имеете в виду?
– Это была страховка. За смерть жены.
У Санъюна стало тяжело на сердце. Он понял, почему техник тридцать лет к ним не притрагивался.
– Когда Хеын сказала, что деньги ей нужны для дочери, следовало сразу их отдать, но… она рассказала мне свой план – и мне стало жалко. Не денег, нет. Я понял, что буду жалеть, если не отомщу мертвому Чхве Доноку. Хотелось, чтобы его сыночку жилось не так сладко… Но я и вправду не думал, что дело дойдет до убийства.
– Вернемся к моему первому вопросу. Вы сказали, что в сейфе ничего, кроме бумаг, не оставалось. От кого вы это узнали?
– От Хеын.
– Как вы думаете, почему она так вам сказала?
У Чхольвона запершило в горле. Санъюн хотел принести воды, но тут техник произнес:
– Потому что там, наверное, были деньги…
Сказав это, Пак опустил плечи и поник, словно из него выпустили весь воздух.
– Напоследок, господин Пак Чхольвон, скажу вам еще одну вещь. Она убила Чхве Чжинтхэ не по случайности – у нее все было спланировано заранее. Ким Мёнчжун признался, что Со Хеын предложила ему похищение еще девятнадцатого июля. И у нее был целый месяц на то, чтобы все рассчитать и подготовиться.
Наверное, Чхольвон сейчас тоже вспоминает ту ухмылку Хеын и ее «да неужто?». Видимо, в тот момент он все про нее понял. Весь ее план замышлялся только ради денег. Но не на операцию дочери – украденные деньги с самого начала предназначались исключительно для нее.
Санъюн все смотрел и смотрел на Пак Чхольвона, который тридцать лет таскал на себе оковы, имя которым – угрызения совести и чувство вины.
* * *
В это же самое время, но только в другой комнате для свиданий, сидела Хеын. Выглядела она уже не так элегантно: из одежды – свободная футболка, волосы просто убраны наверх в пучок. Дверь открылась, и по ту сторону стеклянной перегородки показался Мёнчжун. Он посмотрел на нее и непроизвольно опустил взгляд. Ему полагалось презирать и ненавидеть ее, но после того, как стало известно, что она ушла из семьи, чтобы не заразить их страшной болезнью, для ненависти места уже не оставалось – напротив, у него всякий раз сжималось сердце, когда он представлял, как ей было больно оттого, что ради мужа и дочки ей пришлось покинуть дом, а потом с этой болью справляться в одиночку.
– Хиэ сделали операцию, она уже пришла в себя.
От радостного волнения Мёнчжун аж губу прикусил. К глазам немедленно подступили слезы. Он склонил голову, словно эти капли были слишком тяжелыми и тянули его вниз.
– Спасибо тебе! Спасибо, что сказала…
Он был растроган, плечи его затряслись. Мёнчжун ругал себя последними словами за то, что в какой-то момент усомнился в ней. «Почему я считал, что она больше не мать своему ребенку? Почему так ненавидел ее все это время? Почему не подумал, что у нее могут быть на то весомые причины?»
– Посмотри на меня!
– Прости, это я от радости.
– Тяжело тебе здесь?
Мёнчжун тыльной стороной ладони утер слезы и поднял взгляд.
– Да со мной все нормально, главное – про Хиэ теперь знаю. Спасибо, что рассказала!
– Конечно, а как иначе?
– Я даже и представить себе не мог, что ты вернешься…
Мёнчжун не знал, что ему сейчас сказать. Больше у него ничего не лежало на сердце: не осталось ненависти к бывшей жене, не осталось волнения за дочь – она должна поправиться. Сейчас им всем нужно просто вернуться назад – вернуться к тому, как было раньше. Он замялся и через силу спросил:
– А Хиэ ты что сказала?
– Сказала, что папа уехал работать за границу. Что очень просит извинить его за то, что не получилось прийти на операцию. Я даже удивилась, что она не капризничала, не канючила – вела себя по-взрослому… Видно, твое воспитание.
Но сам Мёнчжун так не считал. Нет, он здесь ни при чем. Хиэ повзрослела сама, без его участия. Ей пришлось это сделать. Пришлось рано повзрослеть и все быстро схватывать на лету, потому что ее нищий и бестолковый отец ничего не мог ей дать. И это всегда будет терзать ему душу.
Его лицо помрачнело.
– Как же быть с ней дальше? Пока она с тобой; а если и тебя посадят?
– Не знаю, может, это и к лучшему…
Мёнчжун аж встрепенулся – таких слов он услышать не ожидал.