– Ого! Очень интересно.

Такого я не ожидала. Действительно «ого».

Марк улыбается и кивает. Я, не в силах сдержаться, фыркаю от смеха. Он тоже смеется.

– Мы с Ричардом не разлей вода, – с насмешливой торжественностью говорит он. – Мой друг прилетел на день из швейцарского банка. Я, так сказать, его наставник. Присматриваю за ним. Я обязан идти с ним туда, куда ему захочется. То есть… сюда. А какие фильмы ты снимаешь?

– Ну, если честно, только начинаю. Сняла короткометражку о норвежских рыбаках. Своего рода отсылка к Мелвиллу, нечто между «Местным героем»[13] и «Стариком и морем».

Я пытаюсь понять, не скучно ли собеседнику. Он улыбается и кивком просит продолжать. Мы болтаем два часа напролет, выпив в процессе две бутылки «Крюга»[14]. Надеюсь, он в состоянии оплатить счет, примерно равный сумме моей месячной платы за квартиру. Разговор и шампанское льются легко. Когда он улыбается, я непроизвольно сжимаю бедра.

Чары рушатся, когда друг Марка ловит его взгляд с другого конца зала и показывает, что они с подружкой уходят. Видимо, пришли к какому-то нелегкому соглашению.

– Боюсь, на этой волшебной ноте я вынужден попрощаться.

Марк неохотно встает.

– Тебе придется ждать его возвращения? – спрашиваю я, не желая просить его номер: пусть попросит мой.

– Нет… К счастью, нет. Просто посажу их в такси, и на этом моя работа закончится. А ты?

– Каро живет буквально за углом. Наверное, переночую у нее на диване.

Я уже поступала так раньше и вынуждена признать, что ее диван куда удобнее моей кровати.

– А вообще ты в северной части города живешь, да?

Теперь он тоже тянет время. Поверх его плеча я вижу Ричарда, который нетерпеливо топчется у лестницы. Его спутница, видимо, уже поднялась на улицу.

– Ага, в Финсбери-парк.

Я не совсем понимаю, к чему он клонит. Марк, тряхнув головой, принимает решение.

– Отлично. Короче: сестра подарила мне на Рождество кинопроектор, и я, честно говоря, очень увлекся. Устроил в квартире кинозал. Получилась просто фантастика. Хочешь посмотреть? У меня есть и документальные фильмы. Я собирался посмотреть четырехчасовой фильм о Николае Чаушеску.

Я смотрю на собеседника. Он шутит? Чаушеску? Решиться сложно. Это самое удивительное и странное приглашение в моей жизни. Кажется, я так и не ответила. А он продолжает:

– Бывший диктатор Румынии. Пел «Интернационал» на собственной казни. Слишком мрачно? Возможно. Но как тебе вариант? Крутой фильм. У него был даже собственный разъездной автобус – дворец на колесах.

Марк замолкает. Превосходно.

– Потрясающе. Просто потрясающе. С огромным удовольствием посмотрю этот фильм.

Я вынимаю из клатча свежеотпечатанную визитку и протягиваю Марку. Делаю это всего в третий раз с тех пор, как забрала визитки из типографии после выпускного в прошлом месяце. Одну визитку получил Дейви, вторую – Каро, а третья отправилась к Марку Робертсу.

– Я свободна на следующей неделе. Давай посмотрим четырехчасовое кино про Чаушеску.

С этими словами я растворяюсь в недрах клуба. Мне стоит немалых усилий не оглянуться через плечо, прежде чем я заворачиваю за угол.

5. Первое интервью

Среда, 20 июля



Марк звонит мне с работы в семь двадцать три утра. Я не понимаю, что с ним. В голосе слышна паника. Он ее сдерживает, но я все равно улавливаю.

Выпрямляюсь на стуле. Я никогда раньше не слышала даже намека на подобный тон в его голосе. Меня пробирает дрожь, хотя в комнате довольно тепло.

– Эрин, слушай, я в туалете. Они забрали мой служебный телефон, и мне приказано сию минуту покинуть здание. У выхода из туалета ждут два охранника, которые выведут меня на улицу.

Он тяжело дышит, хотя старается держать себя в руках.

– Что случилось? – спрашиваю я, а перед глазами уже мелькают картины террористических актов и дрожащих кадров, снятых телефоном. Однако тут что-то другое. Я чувствую, что дело не в этом, и начинаю улавливать жуткую суть – мне уже приходилось такое слышать, и не от одного человека. Марка выставляют.

– В семь часов меня вызвал Лоуренс. До него дошли слухи, что я подыскиваю другое место, и он заявил, что для всех заинтересованных сторон будет лучше, если я уйду прямо сегодня. Он с радостью предоставит рекомендации, мой стол уже освободили, а перед уходом я должен сдать служебный телефон.

На линии повисает тишина.

– Он не сказал, кто ему донес.

И вновь тишина.

– Не волнуйся, Эрин. Я в порядке. Ты же знаешь, после увольнения нас тут же отправляют к кадровикам. Выводят из одной комнаты и заводят в другую, где тебя ждет кадровик. Прикрывают свои чертовы задницы. Бога ради, полная же чушь! Кадровик спрашивает, нет ли у меня претензий, а я должен сказать: «Нет, все замечательно, так лучше для всех, Лоуренс оказал мне услугу. Открыл путь к следующей ступени, бла-бла-бла», – возмущается Марк. – Все нормально, Эрин. Все будет хорошо. Я обещаю. Слушай, я должен сейчас идти с этими ребятами, но через час или около того буду дома.

А я-то не дома! Я на данный момент в тюрьме Холлоуэй, и вот-вот начнется мое первое интервью. Он же не мог об этом забыть? Я в тюремной комнате для свиданий. Черт! Марк, пожалуйста, обойдись без меня. Пусть у тебя все будет хорошо.

Нет, если я ему нужна, надо ехать. Вот ведь черт! Эти постоянно разрывающие нас противоречия: твоя собственная жизнь и необходимость быть там, где нужна. Личная жизнь либо отношения. Как ни стараешься, всегда приходится чем-то жертвовать.

– Мне приехать домой? – спрашиваю я.

Молчание.

– Нет, нет, все нормально, – говорит наконец он. – Мне нужно сделать чертову уйму звонков и что-то придумать. Найти новое место раньше, чем поднимется шум. Рэйфи и Эндрю должны были связаться со мной еще вчера…

Я слышу, как у него там стучат в дверь.

– Черт возьми. Секунду, ребята! Можно отлить спокойно? – кричит он. – Милая, я должен идти. Время вышло. Позвони мне после интервью. Люблю тебя.

– И я тебя. – Поздно, он уже бросил трубку.

Возвращаюсь в тишину комнаты для свиданий. Охранник бросает на меня довольно дружелюбный, но хмурый взгляд.

– Не хотел вас прерывать, только здесь нельзя пользоваться телефоном, – бормочет он, стыдясь своего бюрократизма.

Я понимаю: он всего лишь делает свою работу. Переключаю телефон на авиарежим и кладу на стол. Вновь воцаряется тишина.

Смотрю на пустой стул, стоящий по другую сторону стола. Стул для интервьюируемого.

И на краткий миг ощущаю блаженный трепет: я свободна. Я не там, с Марком. Передо мной открыт целый мир. Это не мое дело.

Сразу же приходит чувство вины. Какой чудовищный эгоизм! Что значит «не мое дело»? Проблема наша общая, ведь через несколько месяцев мы поженимся. Я ловлю себя на том, что не могу по-настоящему это прочувствовать. Мне кажется, что трудности Марка меня не касаются. Почему нет ощущения катастрофы? Я свободна, и у меня легко на душе.

Я уверяю себя, что с ним все будет в порядке. Может, поэтому ничего и не чувствую – завтра все наладится. А сегодня вернусь домой пораньше. Приготовлю ужин. Открою бутылку вина. Да, ужин с вином – и все будет хорошо.

* * *

Меня возвращает к реальности гудение автоматических дверей, за которым следуют негромкие щелчки засовов. Я поправляю блокнот. Переставляю ручки. Охранник ловит мой взгляд.

– Если в какой-то момент вам станет некомфортно, просто кивните, и мы прекратим, – говорит он. – Я останусь в комнате, вас наверняка предупреждали.

– Да. Спасибо, Амал.

Дарю ему свою самую профессиональную улыбку и включаю на запись камеру, линза которой нацелена на дверь.

Амал нажимает кнопку. Оглушительное гудение. Ну все, поехали. Первое интервью.

* * *

За сетчатым окошком в двери появляется невысокая светловолосая девушка. Она сверлит меня взглядом, затем отворачивается.

Я встаю раньше, чем сознательный импульс достигает области мозга, ответственной за принятие решений. Вновь звучит сигнал открытия дверей, щелкают магнитные замки.

В комнату входит первая из трех заключенных, у кого мне предстоит брать интервью. Холли Байфорд двадцать три года, она невысокая и ужасно худая. Длинные волосы небрежно собраны на макушке, синий тюремный комбинезон мешком висит на тоненькой фигурке. Очень острые скулы. С виду совсем ребенок. Говорят, что человек по-настоящему чувствует свой возраст, когда все вокруг начинают казаться ему до невозможности юными. Я недавно отпраздновала тридцать, а Холли Байфорд кажется мне шестнадцатилетней.

За ее спиной с шумом закрывается дверь. Амал прочищает горло. Рада, что он остался здесь. Вчера мне звонили из тюрьмы: Холли определенно делает успехи, но они пока что не хотели бы оставлять ее без присмотра с посторонними людьми. Девушка стоит в раскованной позе, отойдя от двери всего на пару шагов. Глаза равнодушно скользят по мебели и стенам, не задерживаясь на мне. Она меня будто не замечает. И вдруг ее взгляд впивается мне в лицо. Я непроизвольно напрягаюсь, однако быстро беру себя в руки. Взгляд у нее тяжелый, как удар. И производит куда более впечатляющий эффект, чем ее щуплая фигурка.

– Значит, вы Эрин? – спрашивает она.

– Рада встрече, Холли, – киваю я.

Несколько наших телефонных разговоров за прошедшие три месяца были краткими. Говорила в основном я: объясняла детали проекта, а она больше слушала, изредка вставляя отстраненные «ага» или «нет». Увидев наконец свою будущую героиню, понимаю, что молчание, казавшееся по телефону пустым, на самом деле значит очень много. Просто раньше я не могла видеть, чем оно наполнено.

– Не хотите присесть? – предлагаю я.

– Нет.

Она остается у двери.

Противостояние.

– Сядьте, пожалуйста, Холли, иначе мы вернем вас в камеру, – выпаливает в гнетущую тишину Амал.

Она медленно выдвигает стул, садится напротив меня, чинно кладет руки на колени. Поднимает взгляд к окну с матовым стеклом высоко на стене. Я быстро оглядываюсь на Амала. Он подбадривает меня кивком: «Давайте».

– Итак, Холли, я буду задавать вопросы, как предупреждала по телефону. Не обращайте внимания на камеру, ведите себя как обычно.

Она не удостаивает меня взглядом, ее глаза прикованы к квадратику света под потолком. Интересно, о чем она думает? О небе? О ветре? Я вдруг представляю Марка, попавшего в собственную ловушку – едет сейчас домой в такси, держа на коленях картонную коробку с личными вещами. О чем он думает сейчас, проезжая по улицам изгнавшего его Сити? Я тоже поднимаю глаза к небу. В ясной синеве парят две чайки. Втягиваю носом хлорированный тюремный воздух и опускаю взгляд к своим заметкам. Надо сосредоточиться! Я заставляю себя отвлечься от Марка и смотрю на девушку.

– Договорились, Холли? Все понятно?

Она вновь окидывает меня безразличным взглядом.

– Что? – спрашивает она, словно я несу какую-то бессмыслицу.

Так. Срочно вернуть все в нужное русло. План Б. Берем и делаем.

– Назовите, пожалуйста, свое имя, возраст, срок заключения и приговор.

Простые, четкие инструкции, которые я произношу тоном тюремного надзирателя. У меня нет времени играть с ней в кошки-мышки.

Она выпрямляется на стуле. Как ни странно, такой тон ей понятнее.

– Холли Байфорд, двадцать три года, пять лет за поджог во время лондонских беспорядков, – быстро и привычно отвечает она.

Ее арестовали наряду с несколькими тысячами других молодых людей во время массовых протестов в Лондоне в августе две тысячи одиннадцатого года. Мирные протесты, поводом для которых стало убийство Марка Дуггана [15], быстро переросли в уличные погромы.

Помню снятое на телефон зернистое видео тех времен: протестующие разносят спортивный магазин, хватают кроссовки, сгребают носки.

Поймите, я никого не виню. Нельзя вечно дразнить людей вещами, которых они никогда не смогут себе купить. Пружина сжимается лишь до определенного предела, а затем не может не разжаться.

На протяжении пяти августовских дней две тысячи одиннадцатого года Лондон стремительно катился в пропасть.

Из четырех тысяч шестисот задержанных за эти пять дней в суд отправились две тысячи двести пятьдесят человек – печальный рекорд. Приговоры выносились быстро, причем самые суровые. Власти боялись, что недостаточно строгое наказание вовлеченных в беспорядки молодых людей послужит опасным прецедентом. Половине из тех, кого арестовали, допросили и приговорили, не исполнилось двадцати одного года. В том числе и Холли.

Она сидит напротив меня за столом, вновь устремив взгляд в окно под потолком.

– И что вы делали во время беспорядков, Холли? Расскажите нам, что помните о событиях той ночи.

Она сдерживает смешок, покосившись на Амала в поисках союзника, затем переводит взгляд на меня, и ее лицо ожесточается.

– Я помню, – ухмыляется она, – что в те выходные пристрелили Марка Дуггана. Я открыла соцсети – а там! Все как с ума посходили: вломились в торговый центр, набрали себе всего, типа одежды и вообще, а полиции плевать, никто даже туда не поехал.

Она поправляет растрепанный хвост, затягивает крепче.

– Вот и брат моего парня сперва сказал, что отвезет нас туда прибарахлиться, а потом испугался, что засветит номера машины, и дал задний ход.

Она опять косится на Амала. Тот без всякого выражения смотрит прямо перед собой. Холли вольна говорить все, что взбредет в голову.

– А в воскресенье, короче, уже всерьез началось. Мой парень Аш прислал сообщение, что вот-вот начнут громить Уитгифт-центр. Это типа главный торговый центр в Кройдоне. Аш сказал, надо надеть худи и закрыть лица, чтобы на камеры не попасть. Ну, мы туда – а там такая толпа! Тротуар усыпан битым стеклом, и все стоят и смотрят. Тогда Аш начал выбивать автоматические двери в Уитгифте. Тут включилась сигнализация; мы уже хотели отвалить, думали, что типа мало времени до приезда полиции. Внутрь никто не входил, мы просто на улице стояли. А потом один парень пробился через толпу и заорал типа: «Чего ждете, клоуны?» – и рванул внутрь. Тогда уже все ломанулись. Я набрала одежды и всяких прикольных штук. Вы это хотели услышать?

Она осекается. И вновь смотрит прямо на меня бездушным взглядом.

– Да, Холли. Именно это. Продолжайте, пожалуйста, – ободряюще киваю я, пытаясь оставаться бесстрастной, непредвзятой – не хочу испортить съемку.

Она вновь ухмыляется и продолжает, поерзав на стуле:

– Потом мы есть захотели и пошли назад, по центральной улице. Толпа бесилась, они переворачивали киоски, швыряли кирпичи, бутылки со смесью. Перегораживали улицы мусорными контейнерами. Аш тоже завелся, а потом мы увидели полицию, и все трое, Аш, я и его друг, бегом вернулись на автостанцию. Там было тихо, никакой полиции, и вдруг автобус останавливается такой прямо посреди дороги, с включенными фарами, и видно, что внутри есть люди. Мы хотели спрятаться в автобусе – водила не открыл нам двери. У него типа истерика началась, он вопил и размахивал руками. А потом кто-то открыл заднюю дверь, и люди из автобуса начали выходить, потому что боялись: вроде как мы нападем на них или типа того. Водитель обделался со страху, когда дверь открылась, и тоже смылся; нам достался целый автобус.

Она с довольным видом откидывается на стуле и вновь устремляет взгляд в окно.

– Круть! Мы залезли наверх, развалились там на задних сиденьях, курицу съели. Выпили. Вот там они наши лица и увидели. – Ее голос становится задумчивым. – Ну, короче, я плеснула немного «Джека Дэниэлса» на задние сиденья и подожгла бесплатную газету, для смеха. Аш засмеялся, он не думал, что я это сделаю, а потом вся задница автобуса начала гореть. Ну, и мы все ржали и бросали туда еще бумажки, потому что все равно ведь уже горит. Горело оно очень жарко и воняло – мы вышли и смотрели снаружи. Аш сдуру всем рассказывал, что это я устроила. Мы оглянуться не успели, как уже оба этажа автобуса горят. Прохожие давали мне пять, кулаками стукались, потому что выглядело просто зашибись. Ну, и мы сделали классные фотки моим телефоном. И не надо на меня так смотреть, – ощетинивается она. – Я не умственно отсталая. Я не собиралась никуда их выставлять.

– Холли, а как вас поймали? – бесстрастно спрашиваю я.

Она отводит взгляд. Вызов брошен.

– Ну, кто-то заснял на телефон: типа автобус горит, а мы смотрим. И Аш там говорит, что это я сделала. На следующее утро на первой странице местной газетки была фотка, где я смотрю на горящий автобус. Ее потом использовали в суде. И видео из автобуса тоже.

Я видела ролик с горящим автобусом. Там у Холли сияют глаза, как у ребенка при виде фейерверка, – радостные, живые. Друг девушки Аш – грозная гора мускулов в спортивном костюме – стоит рядом с ней, как защитник. Мне не по себе от этой радости, возбуждения, гордости. Страшно представить, что может вызвать у нее улыбку.

– Вы рады, что скоро вернетесь домой, Холли?

Я не надеюсь на искренность, спрашиваю для галочки. Она вновь косится на Амала. Пауза.

– Ага, будет здорово. Я скучаю по своей шайке. И по нормальным шмоткам. – Она поводит плечами в слишком свободном свитере. – По человеческой еде. Тут дают такую гадость, практически морят голодом.

– Как думаете, вы сделаете что-то подобное, когда окажетесь на свободе? – спрашиваю я, теперь с надеждой на честный ответ.

Холли наконец улыбается. Выпрямляет спину.

– Конечно, нет. Я больше не буду ничего такого делать, – ухмыляется она, даже не пытаясь придать своему ответу хоть какое-то правдоподобие.

Совершенно очевидно, что она опять возьмется за прежнее. Мне становится не по себе. Впервые за все время я задумываюсь, нет ли у Холли проблем с психикой. Скорее бы закончить это интервью.

– А каковы ваши планы на будущее?

Холли как подменяют, она внезапно становится другим человеком: тоньше, беззащитнее. Совсем другое лицо, поза. Голос – обычный для двадцатитрехлетней девушки, и тон – вежливый, открытый, дружелюбный. Меня настораживает подобная перемена. Я уверена, именно это лицо увидит комиссия по условно-досрочному освобождению.

– Я беседовала с тюремным благотворительным фондом по поводу сокращения моего срока. Хочу возвратить долг обществу и доказать, что достойна доверия. В фонде собираются дать мне работу и сотрудничать с моим инспектором, чтобы помочь мне вернуться на праведный путь, – говорит она мягким, искренним голосом.

Я стою на своем:

– А чего хотите вы сами, Холли? Какого будущего? Что вы будете делать, когда выйдете отсюда? – Пытаюсь говорить спокойно, но сама чувствую, что вхожу в азарт.

Холли вновь невинно улыбается. Она вывела меня из себя, и ей это приятно.

– Ну, будет видно. Для начала я просто хочу отсюда выбраться. Потом… не знаю. Увидите. Это будет нечто грандиозное, Эрин. Великое.

И опять пугающая ухмылка. Мы с Амалом в ужасе переглядываемся. Все полетело под откос.

– Спасибо, Холли. Замечательное начало. На сегодня достаточно, – говорю я и выключаю камеру.

6. Посаженый отец

Пятница, 29 июля



Мы устраиваем званый ужин. Возможно, сейчас не лучшее время для вечеринок, учитывая все, что произошло, однако день свадьбы стремительно приближается, остался всего месяц с хвостиком, а мне нужно попросить кое-кого об очень важной услуге.

Гости приедут через час. Я еще не переоделась и не привела себя в порядок, не говоря уже о том, чтобы начать готовить. Мы решили подать жареную курицу. Даже не знаю почему. Наверное, потому, что это быстро и просто и мы с Марком можем готовить его вместе. Он занимается мясом, а я – гарниром. Чуть раньше Марк пришел в восторг, когда я озвучила эту метафору наших отношений. Редкий момент веселья. Впрочем, мне стало не до смеха, когда я осталась в нашей прекрасно оборудованной кухне один на один с холодной курицей, рядом с которой возвышалась гора овощей.

С Марком не все ладно, поэтому я сегодня опаздываю. Выпроводила его с кухни – готовиться. Прошло больше недели с его увольнения, а он до сих пор расхаживает взад-вперед босиком по гостиной, спальне или ванной, крича в телефон на людей в Нью-Йорке, Германии, Копенгагене, Китае. Нам нужно отдохнуть. Мне нужно отдохнуть.

Я пригласила на ужин Фреда Дейви и его жену Нэнси. Вообще-то мы запланировали этот обед месяц назад. Они для нас – почти родные. Фред всегда готов меня поддержать и помочь советом, с тех пор как я познакомилась с ним на моей первой работе, на съемках документального фильма о галерее «Белый куб». Подозреваю, что съемки моего нынешнего фильма так и не начались бы, если бы не наши с Фредом мозговые штурмы и горы отправленных им писем с упоминанием премии Британской киноакадемии в заголовках. А чудесная Нэнси, одна из самых мягких и теплых женщин в моей жизни, никогда не пропустит мой день рождения, премьеру или встречу. Они заменили мне семью и поддерживают во всем.

Марк куда-то запропастился, и я начинаю готовить сама. Он уже полчаса висит на телефоне, пытается поймать очередную наводку на новую работу. Как выяснилось, на удочки, о которых он упоминал в утро нашей годовщины, ничего не поймалось, а за то, что Марк вляпался в эту историю, следует благодарить его «друга» из Нью-Йорка. Не успела я добраться домой в день, когда он потерял работу, как Марк выяснил, что во всем виноват тот самый Эндрю. Он позвонил Марку в офис и каким-то образом принял Грега за Марка – понятия не имею, как такое возможно, ведь Грег из Глазго и у него соответствующий акцент. В общем, Эндрю принял Грега за Марка и сказал, что чуть позже ему позвонят из нью-йоркского офиса по поводу возможной смены работы.

Грег, сволочь такая, наверняка засиял от удовольствия, направился прямиком к начальнику и добросовестно уведомил того о состоявшемся разговоре.

Эндрю из Нью-Йорка, видимо, обиделся, когда его обвинили в путанице, и слил потенциальную вакансию. И все только ради того, чтобы не унижать себя извинениями за совершенную ошибку. Видите ли, в финансовом мире извинения считаются признаком слабости. Слабость не внушает доверия, а финансовый рынок, как известно, зиждется на уверенности. Быки побеждают, медведи проигрывают. В итоге безработный Марк стоит полуодетый в гостиной и кричит в трубку домашнего телефона.

Он говорит мне, что не все потеряно. Что общался с Рэйфи и другими приятелями с работы и что наклевываются три новых возможности, а то и больше. Просто нужно держать руку на пульсе несколько недель. На данном этапе он больше ничего сделать не может. Даже получив место, Марк сможет приступить к работе только после вынужденного отпуска, то есть в середине сентября. Вынужденный отпуск. В любое другое время я бы обрадовалась, а теперь, когда у меня начались съемки, я буду занята до самой свадьбы. Совершенно не вовремя.

Будто услышав мои мысли, Марк появляется на кухне, умытый и переодетый. Он улыбается и выглядит потрясающе. Белая рубашка, свежий одеколон; он берет меня за руку и кружит в танце. Мы молча вальсируем по кухне, затем он отстраняет меня на расстояние вытянутой руки.

– Теперь я. Марш наверх и стань еще прекраснее. Посмотрим, возможно ли это!

Он хватает кухонное полотенце и выгоняет меня из комнаты; я, хихикая, отступаю.

Кто-то мог бы испугаться столь быстрой перемены, а мне нравится, что Марк может резко изменить курс, сосредоточиться на главном. Он умеет владеть собой. Он знает, что нужен мне, и взял себя в руки.

Поднявшись наверх, я ломаю голову, что надеть. Хочется выглядеть нарядно, не прилагая никаких усилий. Это непросто.

Я решила попросить Фреда быть моим посаженым отцом на свадьбе. Это деликатный вопрос, ведь Фред не родственник. Просто для меня он ближе всех к образу отца. Я его уважаю. Он мне дорог, и я льщу себя надеждой, что тоже ему небезразлична. Так или иначе, ненавижу говорить о своей семье. Думаю, люди обращают слишком много внимания на то, откуда мы пришли, и недостаточно внимательны к тому, куда идем, и все же… Без рассказа о семье вы ничего не поймете.

Моя мама была молода, красива и умна. Она много работала, управляла компанией, и я любила ее так сильно, что мне больно о ней думать. И я не думаю. Она умерла. Однажды ночью, двадцать лет назад, ее машина слетела с дороги и попала на железнодорожные пути. На следующий день в интернат позвонил отец и все рассказал. Вечером он приехал и забрал меня домой. Меня на неделю освободили от занятий. После похорон отец уехал работать в Саудовскую Аравию. Я ездила к нему в гости на каникулах. В шестнадцать лет перестала, предпочитая проводить каникулы у подружек. Он женился. У них двое детей. Хлое шестнадцать, а Полу десять. На мою свадьбу он приехать не может, и, если честно, я этому рада. Я ему не слишком интересна. Несколько лет назад решила его навестить. Спала в пустой гостевой комнате. Знаю, что при виде меня он вспоминает маму, потому что она стоит у меня перед глазами, когда я смотрю на него. Вот и все. Больше мне нечего сказать о семье.

Когда наконец спускаюсь, воздух наполнен пьянящими ароматами ужина. Стол накрыт. Лучшие тарелки, бокалы, шампанское, а еще Марк где-то раздобыл тканые салфетки. Господи. Я даже не знала, что они у нас есть. Он улыбается и внимательно смотрит на меня глубокими карими глазами. Я выбрала маленькое черное бархатное платье, а волосы заколола сзади, открыв длинные золотые серьги, которые Марк подарил мне на день рождения.

– Восхитительно, – говорит он, оглядывая меня с головы до ног, и зажигает последнюю свечу.

Взволнованно смотрю на него. Он красив и надежен. Он видит, что я волнуюсь, откладывает все свои дела и подходит ближе.

– Все будет хорошо. Он будет рад, если ты попросишь. Не волнуйся, – шепчет Марк мне на ухо, крепко прижимая к себе.

– А вдруг он спросит о родителях? – вскидываю на него глаза. – Я не могу об этом говорить. Не хочу о ней думать.

– Он тебя знает. Если ты просишь, значит, есть причины. А если он станет интересоваться твоими родителями, я тебе помогу. Договорились?

Марк отстраняется и смотрит мне прямо в глаза.

– Ладно, – неохотно киваю я.

– Ты мне веришь?

– Конечно, – улыбаюсь я.

– Вот и славно, – тоже с улыбкой говорит он. – Давай хорошенько повеселимся.

В этот момент раздается звонок в дверь.

7. Свадебное платье

Среда, 3 августа



Добродушная ирландка возится где-то у моих колен, подшивая подол свадебного платья. Портниху зовут Мэри. Я стою в тончайшем эдвардианском [16] крепдешине и отстраненно наблюдаю за происходящим, не понимая, что должна чувствовать. За мной, в свою очередь, наблюдает Каро, которой досталась роль подружки невесты. Она помогла мне найти платье. Каро знакома с несколькими модельерами, работающими для кино. Художники по костюмам обычно собирают винтажные вещи: покупают их на аукционах, делают копии для съемок, а потом продают в интернете. Все как новенькое. Мой наряд – той же породы. Он идеален.

К портнихе в подвальчик на Сэвил-роу мы пришли ради незначительных переделок. Ничего существенного, платье сидит на мне как влитое.

К этой портнихе ходил отец Каро, когда еще был жив. Он умер, кажется, от инфаркта, в довольно пожилом возрасте. Каро – поздний ребенок, насколько мне известно, ему было около шестидесяти, когда она появилась на свет. Я почти ничего о нем не знаю – лишь обрывки сведений, просочившиеся в разговоры. В туалете на первом этаже ее дома висит в рамочке чек на миллион фунтов, на его имя. В самом доме в Хэмпстеде, завещанном лично Каро, пять этажей, а за домом еще имеется сад размером с Рассел-сквер. Похоже, ее отец принадлежал к миллионерам старой школы. В гостиной небрежно прислонен к стене оригинал Уорхола.

В общем, я стараюсь прислушиваться к советам Каро, если могу себе это позволить. Платье мне подгоняют бесплатно. Не знаю, почему я не отказываюсь.

– Отлично, все готово, милочка.

Мэри стряхивает с колен нитки.

* * *

Когда мы выходим на улицу, Каро поворачивается ко мне.

– Перекусим?

Я умираю от голода: не ела со вчерашнего вечера, сдуру решила не завтракать, чтобы не испортить мерки для платья. Глупо: в день свадьбы я все равно буду есть. По правде говоря, с нетерпением предвкушаю банкет, который мы заказали, и он обещает быть просто чудесным. Уже все решено, депозит внесен, на следующей неделе дегустация меню. Потрясающе. Боже, как я хочу есть!

– Да, отличная идея.

На часах три. Больше, чем я думала, но хочу посоветоваться с Каро. У меня в ушах до сих пор звучат нервные шаги босых ног Марка. Я решила поговорить с Каро о его работе. Не хочется, а надо. Мне просто необходимо с кем-то это обсудить. Хотя чувствую себя предательницей, впутывая в наши отношения других людей. Обычно все наоборот: мы с Марком обсуждаем остальных, друг о друге же практически ни с кем не говорим. Мы – сами по себе. Отдельно от всех. Наш надежный союз. Есть мы, а есть остальной мир. Так было. До того, как это началось.

И дело даже не в Марке, я просто не знаю, как поступить, как все исправить. Каро, кажется, читает это по моему лицу.

– Пойдем к Джорджу, – объявляет она.

Да, к Джорджу. Днем там обычно тихо. Это роскошный, «только для своих», ресторан со столами под навесом, выходящим на другую сторону улицы в самом сердце Мэйфера. Галерея дает Каро доступ куда угодно. Она берет меня за руку и ведет в святая святых.

* * *

– Что случилось? – интересуется подруга, как только официант ставит перед нами два запотевших бокала воды со льдом и исчезает.

Я смотрю на нее, глотая воду; долька лимона настойчиво тычется в губы.

Каро ухмыляется.

– Только ничего не выдумывай, ты совершенно не умеешь врать, Эрин. Я вижу: тебе не терпится что-то рассказать. Выкладывай.

Она подносит к губам стакан и делает глоток, выжидая.

У меня заканчивается вода. И лед гремит в бокале.

– Если разговор и состоится, тебе придется сразу о нем забыть. Обещай.

Я осторожно ставлю пустой бокал обратно на стол.

– Да что ж такое! Ладно, хорошо, обещаю.

Она откидывается на спинку стула и поднимает брови.

– Марк… У него неприятности на работе.

Заметив бизнесменов, сидящих через три столика, я понижаю голос. Мало ли что.

– Что? Его уволили?

Подруга подается вперед и тоже понижает голос. Ну и парочка мы с ней, черт возьми.

– Нет, пока не уволили. Он в оплачиваемом отпуске, но финансового пакета не будет. Никаких единовременных выплат. Они заставили его уйти с должности в обмен на рекомендации. Если бы отказался, все равно бы уволили, только без рекомендаций. Судя по всему, они так и хотели поступить, а его непосредственный начальник уговорил остальных.

– Что?! Что за чушь! Это же… просто смешно! Черт возьми, он хоть в порядке? – Каро изменила тональность. Бизнесмен заерзал на стуле и повернулся в нашу сторону. Я шикнула.

– Ну, он держится. В смысле… все плохо, но это нормально. Просто мне тяжело, потому что я очень хочу быть рядом с ним и в то же время не хочу… ну, понимаешь, унижать своей помощью. Дело очень деликатное. Нужно ему помочь, только незаметно. Он не из тех, с кем нужно носиться. Я хочу это сделать, потому что люблю его, Каро, и хочу, чтобы он был счастлив. Но он не позволит мне сделать себя счастливым. Марк не показывает своего беспокойства, хочет сам все исправить. Я никогда не видела, чтобы он так себя вел. У него всегда есть план, а сейчас все разваливается. Все, что происходит в ЕС, проклятый Брексит, падение фунта побило все рекорды, дурацкое правительство, новый премьер-министр, новый министр иностранных дел! Дональд Трамп, прости господи! Все через задницу. Самое неподходящее время для этой заварухи с работой.

– Да уж, – сочувственно качает головой подруга, а я продолжаю:

– Прекрасно понимаю: все это сводит на нет его шансы на новую должность. Даже если кто-то ищет сотрудника, сложно будет продать будущему нанимателю идею, что он ушел с предыдущей работы без достойной вакансии на руках. Все будут думать, зачем он так поступил. Он считает, что это выглядит странно. Я говорю: просто скажи, что тебе там не понравилось. Или что захотел отдохнуть перед свадьбой. Взять отпуск не преступление. И все же я понимаю, что он имеет в виду. Для них это выглядит как слабость. Будто он не смог справиться с нагрузкой и решил «сделать перерыв». Вроде как доработался до нервного срыва. Просто бесит. Серьезно, Каро, я с ума схожу. Не могу ему помочь. Он отвергает все мои идеи. Не знаю, что делать. Просто сижу с ним, слушаю и киваю.

Я замолкаю. Каро ерзает на стуле. Смотрит на улицу и мудро качает головой.

– Даже не знаю, что тебе сказать. Понимаю, ты чертовски расстроена. Я бы на твоем месте с ума сошла. Но Марк же умный, правда? В смысле, он ведь может заняться чем угодно, да? Почему бы ему не поискать что-то другое? С его опытом он запросто сможет найти себе дело в любой отрасли. Почему не хочет попробовать?

Ответ на этот вопрос прост. Я сама ответила бы точно так же, предложи мне Каро сменить род деятельности. Мне неинтересно заниматься чем-то другим. И Марку тоже.

– Может, конечно. Но знаешь, я надеюсь, что до этого не дойдет. Мы сейчас ждем ответов от некоторых его знакомых. Просто свадьба на носу, а мне кажется, что он потерял интерес.

– К чему? К свадьбе или к тебе?

– Ох, не знаю. Я уже ничего не понимаю, Каро. Нет, точно не ко мне.

Боже, зачем я все это затеяла? Как стыдно!

– Он ведет себя как подлец? – спрашивает Каро с нехарактерной для нее пылкостью, и меня пробивает на смех.

Подруга хмурится: наверное, я тоже проявляю несвойственное мне поведение и выгляжу сумасшедшей.

– Нет. Нет, что ты! Ничего такого.

Я смотрю на ее встревоженное лицо, нахмуренный лоб. И внезапно осознаю, что в этом разговоре нет смысла. Каро тоже не знает, что мне делать. Понятия не имеет. Она вообще мало что обо мне знает. Да, мы подруги, но в сущности нам мало известно друг о друге. Никаких ответов я тут не найду. Говорить нужно с Марком. А разговор с ней только все испортит. Мы с Каро должны обсуждать цветы, торт и девичник. Я беру себя в руки.

– Знаешь, я, кажется, просто проголодалась! Не завтракала, – признаюсь я. – Все хорошо, просто я на нервах из-за свадьбы. К тому же сахар упал. Что мне сейчас нужно, так это роллы «Цезарь» и порция картошки фри. И немного вина.

Каро расплывается в улыбке. Я вернулась. Все хорошо, стресс позабыт. Никаких признаний. Скрижали чисты. Я сменила курс, и она со мной согласна. Плывем дальше. Спасибо, Каро. Именно поэтому, леди и джентльмены, она будет подружкой невесты.

* * *

Мы расстаемся с Каро ближе к вечеру, в час пик, когда офисный люд, нервный и усталый, устремляется к метро. По пути домой я думаю о том, что скажу Марку. Нам нужно поговорить. Обо всем.

А может, просто покувыркаться в постели. Секс всегда действует на нас как перезагрузка. Прошло уже четыре дня, и для нас это долгий срок. Обычно мы занимаемся сексом хотя бы раз в день. Да, знаю, это несколько необычно после первого года отношений. До знакомства с Марком секс был для меня редким – примерно раз в месяц – развлечением, к которому я готовилась заранее. Переоцененным и в конце концов разочаровывающим. Поверьте, я в полной мере хлебнула хреновых отношений. С Марком все стало другим. Я все время его хочу. Каждую минуту. Меня возбуждает его запах, лицо, затылок, его руки на моем теле. У меня между ног.

Боже, как я по нему соскучилась! Мой пульс ускоряется. Сидящая напротив женщина отрывает взгляд от кроссворда и хмурится. Наверное, прочла мои мысли.

Нежный персиковый шелк под платьем холодит кожу. Нижнее белье у меня сочетается по цвету. С тех пор как я начала встречаться с Марком. Он любит шелк.

8. Дегустация

Суббота, 13 августа



Прежде всего мы занялись поисками ресторана. Мы подошли к этому вопросу со всей серьезностью. Посетили множество заведений: изысканных и попроще, аскетичных, роскошных, ультрасовременных. Перепробовали все, что можно, но стоило нам войти в обшитое деревянными панелями фойе «Кафе Ройял», как стало понятно: это то, что нужно.

Сегодня нам предложат три варианта каждого блюда, и мы продегустируем их в отдельном зале, вместе с подбором вин и шампанского. Мы очень долго предвкушали дегустацию, а теперь она кажется почти обязанностью. Чуточку странно устраивать праздник, когда у Марка такой сложный период, только жизнь не поставишь на паузу.

Пока мы едем в метро, Марк читает новости в телефоне. Пытаюсь заняться тем же. На станции «Ковент-Гарден» он поворачивается ко мне.

– Послушай, Эрин. Я знаю, как ты всему этому радуешься, однако давай договоримся прямо сейчас, что закажем еду и напитки подешевле. Мы, конечно, попробуем все и прекрасно проведем время, но что касается денег, давай в итоге выберем самые дешевые варианты. Все равно это пятизвездочный ресторан и в итоге все будет вкусно. Ладно? Ты не против?

Я понимаю, что он хочет сказать. И он, конечно, прав. Как-никак, обед на восемьдесят персон – дело нешуточное. И, честно говоря, вино от заведения у них просто изумительное. Лучше не бывает.

– Хорошо. Договорились. Только давай сделаем все как полагается. Мы ведь можем доиграть до конца? Я хочу попробовать все, что есть. Почему бы и нет, правда? Такое бывает раз в жизни. Продегустируем, а в конце скажем. Хорошо?

– Да, отлично. Спасибо, – расслабляется Марк.

Я сжимаю его ладонь, он в ответ мою. В его глазах мелькает что-то неуловимое.

– Спасибо, Эрин, что ты… понимаешь… На меня столько всего навалилось, и я не всегда сдерживаюсь.

Его взгляд скользит по ближайшим пассажирам. Они полностью поглощены своими телефонами или книгами. Марк наклоняется ко мне и понижает голос.

– Когда у меня неприятности, я стараюсь разбираться с ними сам. А ты ведь знаешь, я давно с таким не сталкивался, поэтому мне сложно. Спасибо тебе.

Я еще сильнее сжимаю его руку, кладу голову ему на плечо и шепчу:

– Я люблю тебя. Все хорошо.

Он ерзает на сиденье. Видимо, еще не закончил. Сейчас скажет что-то еще. Поднимаю голову.

– Эрин, я должен тебе признаться…

Он замолкает и вглядывается мне в лицо.

Мне становится нехорошо. Такие фразы всегда пробирают до печенок. Подготовка к плохим новостям.

– В чем? – мягко спрашиваю я, не желая его отпугнуть. Не хочу, чтобы он отдалялся.

– Прости, что не сказал раньше. Мне все казалось, что такой разговор неуместен, а подходящее время никак не наступало, и это превратилось в проблему. – Он замолкает. Глаза у него полны раскаяния. – Я отменил наше свадебное путешествие.

– Ты… что?

– Вернее, сократил. Мы поедем на Бора-Бора лишь на две недели вместо трех.

Он продолжает изучать мое лицо, чтобы понять, как я отреагирую.

Ну ладно, сократил. Но не спросив меня? Не сказав ни слова? Не поговорив с будущей женой? Тайком? А теперь, когда я согласилась сэкономить на угощении, он решил, что наконец может сказать. Ага.

Я отчаянно пытаюсь осознать его слова. Понять смысл. Ничего не выходит. Это для меня важно? Вроде бы нет. Меня это не слишком беспокоит. Я не могу заставить себя обидеться. Не вижу повода. Я не возражаю. А должна? Может, дело в том, что он солгал. Разве он солгал? Не совсем. Просто не посоветовался. Ну хоть сейчас рассказал. Хотя… ведь рано или поздно Марку пришлось бы признаться, так ведь? Что ему оставалось? Не говорить, пока не сядем в самолет? Нет, он бы обязательно рассказал. Просто я была занята работой. И вообще: две недели на тропическом острове – это здорово. Не просто здорово, а чертовски прекрасно. Некоторым людям за всю жизнь такого не выпадает. И что мне эти недели? Мне нужен только он. Я лишь хочу стать его женой, разве нет?

Позже разберемся. Сейчас я не хочу его отпугнуть. Не нужно усугублять. Он совершил ошибку и сожалеет, на этом все.

Я поднимаю наши руки с переплетенными пальцами и целую его костяшки.

– Все нормально. Не беспокойся. О деньгах поговорим позже. Давай просто получим удовольствие, ладно?

Он грустно улыбается.

– Ладно. Давай.

И мы отрываемся по полной.

* * *

В сверкающем зале, украшенном зеркалами и дубовыми панелями, мы садимся за накрытый белой скатертью стол, одинокой ладьей дрейфующий в море полированного паркета. Дружелюбный официант приносит нам изысканные блюда, на которых художественно расположены сезонные угощения. Как только все виды закусок оказываются на столе, метрдотель описывает каждую и передает нам сдержанно оформленное меню с названиями и ценами. После чего исчезает за дверью, скрытой среди деревянных панелей, оставляя нас наедине.

Мы изучаем меню.

ЗАКУСКИ

Лобстер с кресс-салатом, яблоком и шафрановым соусом

32 фунта за порцию

Устрицы на льду с луковым соусом, лимоном, ржаным хлебом и маслом

19 фунтов за порцию

Спаржа с перепелиными яйцами и свекольно-сельдереевым соусом

22,50 фунта за порцию

Умножить на восемьдесят человек. И это только закуски. Я смотрю на побледневшего Марка, ничего не могу с собой поделать и разражаюсь смехом. Он облегченно улыбается и поднимает бокал. Я поднимаю свой.

– За то, чтобы обойтись без закусок?

– За то, чтобы обойтись без закусок, – хихикаю я.

И мы принимаемся за вкуснейшую еду, которая до последнего пенни стоит своих денег. Я радуюсь, что нам не придется за нее платить.

В качестве основного блюда мы выбираем «Домашний пирог «Кафе Ройял» с курицей и беконом, перепелиными яйцами, стручковой фасолью и сливочным картофельным пюре, 19,50 фунта».

На десерт решаем взять «Мусс из черного шоколада с компоте [17] из дикой вишни, 13 фунтов».

Плюс тридцать бутылок домашнего красного вина, тридцать бутылок белого и двадцать игристого.

Мы начинаем думать, что отлично выкрутились, а после кофе к нам присоединяется метрдотель Жерар. И напоминает, что минимальная сумма заказа составляет шесть тысяч фунтов. Нас наверняка предупреждали об этом еще в прошлом году, когда мы бронировали зал, но мы не слушали, а если и слушали, то не придали значения. Жерар говорит, что ничего страшного, можно просто добавить к заказу послеобеденный кофе и сырную доску на восемьдесят персон. Как раз получится недостающих тысяча триста фунтов. Мы соглашаемся. А что еще делать? Свадьба ведь через три недели.

После чего, сытые и преисполненные раскаяния, спускаемся в метро на станции «Пикадилли». Перед турникетами Марк хватает меня за руку.

– Эрин, мы не можем этого сделать. Правда, даже смешно. Слишком дорого, согласна? Давай отменим все, как только приедем домой, черт с ним, с залогом. Церемонию проведем в Церкви всех душ, а потом отправимся в местный ресторан, например. Или к моим родителям, они могут организовать банкет в загородном стиле, ведь так?

Я смотрю на его руку, крепко сжимающую мою. И совершенно не узнаю его.

– Марк, ты меня пугаешь. Зачем сгущать краски? Свадьба бывает раз в жизни. У нас есть деньги, мы же не влезаем в кредиты, чтобы покрыть расходы. Я лично готова потратить на празднование свои сбережения. На нас. В смысле, не все, а какую-то часть. Иначе зачем вообще было затевать?

Он сердито вздыхает, молча отпускает мою руку, и мы направляемся к метро.

Остаток пути проходит в тишине. Я смотрю на пассажиров. Думаю об их жизни. Сидя рядом с Марком, но не разговаривая с ним, представляю, что мы незнакомы. Я – просто девушка в метро, которая едет куда-то по своим делам. И мне не нужно волноваться о том, что случится дальше и что со мной будет. Мысль успокаивающая, но совершенно пустая. Я хочу быть с Марком. Только нужно избавить его от этого настроения. Мне очень хочется все исправить.

* * *

Как только мы запираем за собой входную дверь, Марк набрасывается на меня с упреками. Он больше не шепчет, как на станции.

Он говорит, что я ничего не понимаю, что я его не слышу. Никогда не видела его таким, словно что-то рвется наружу из глубины его существа.

– Ты вообще не соображаешь, что происходит, да, Эрин? У меня больше нет работы. У нас нет на все это денег. И я не могу найти новую работу, сейчас никто не нанимает. Мой мир не похож на твою киношколу с ее высоким искусством. Я не могу просто так спрыгнуть с корабля и начать зарабатывать чем-то еще! Я – банковский специалист. Вот чем я занимаюсь. Я больше ничего не умею. А если бы и умел, не важно. Я не могу просто взять и открыть собственный банк или создать постмодернистскую банковскую систему на паях с однокашником, мать его! Я – не ты. Мое детство было совсем не таким, как твое. Я всю жизнь потратил на то, чтобы добиться нынешнего положения. Всю свою жизнь. Знаешь, через что я прошел? Люди, которые ходили со мной в школу, работают на автозаправках, Эрин! Понимаешь? Живут в муниципальных квартирах и расставляют товар на полках супермаркетов. Я не вернусь к такой жизни. Я сделаю все, чтобы этого не случилось. Но у меня нет поддержки. У меня нет друзей в издательствах, журналистике и гребаном виноделии. У меня родители-пенсионеры в Ист-Райдинге, и очень скоро обоим понадобятся сиделки. У меня в общем и целом восемьдесят тысяч на счету, а все остальное привязано к этому дому. А теперь мы пытаемся завести ребенка. У меня была нормальная работа. Теперь я ее потерял, и мы в заднице. Потому что меня, в отличие от тебя, никто не содержит, я должен обеспечивать себя сам!

К горлу подкатывает тошнота. Хватит с меня. Надоело!