Она оглядела нас и, убедившись, что моя идея всеми одобрена, поднялась и ушла к себе в кабинет.

– Не вижу связи между Карабином и Эдит Мендер, – сказал Малерба.

Пако Фокса не промедлил с ответом:

– Он делал вскрытие или, по крайней мере, детально осматривал тело погибшей.

– И что с того?

– И мог обнаружить нечто такое, чего знать не следовало.

– Кому?

– Не знаю. Убийце или ему самому.

Я повернулся к присутствующим. Взглянул на Веспер Дандас:

– Между вашей покойной подругой и доктором были какие-то отношения? Они были знакомы раньше?

– О нет! – ответила она, но тут же добавила уже не так уверенно: – Насколько я знаю… – Она закусила губу. – Ну и ну… Из-за вас я засомневалась.

– В чем?

– В том, были они знакомы раньше или нет.

– Как по-вашему, это возможно?

– По-моему, нет… Не знаю.

– Вы видели, как они разговаривали?

– Кажется, они слова друг другу не сказали.

– Это ничего не значит, – влез Фокса.

– Теперь, когда вы заставили меня вспомнить, – продолжала она, – мне кажется, они избегали друг друга. Вернее, Эдит избегала его. Мне он внушал какую-то безотчетную неприязнь, но…

– Ваша подруга как-нибудь отзывалась о нем?

– Нет, иначе я бы запомнила.

В эту минуту вернулась Рахиль Ауслендер. С пустыми руками и с растерянным видом. Она взглянула сперва на Жерара, Эвангелию и Спироса, а потом уже на всех нас:

– Паспорта пропали.

Последовал негодующий ропот. Потом заворчал протестующе Ганс Клеммер и отпустил цветистое итальянское ругательство Малерба. Фокса же ограничился тем, что медленно закурил сигарету.

– Боюсь, Холмс, – проговорил он очень спокойно, – что профессор Мориарти обставляет нас по всем статьям.



Невеселая в тот день вышла трапеза – чуть теплый фасолевый суп и бараньи отбивные, – приправленная боязливыми и подозрительными взглядами. Все это напоминало черно-белую версию картины «За отдельными столиками». Мы обедали молча, склонившись над тарелками, которые подавали Эвангелия и Спирос под присмотром Жерара. Даже он, неизменно безупречный метрдотель, был рассеян и уносился мыслями в неведомую даль: раскрошил две пробки, прежде чем сумел наконец откупорить вино, как положено. Я сидел за одним столом с Малербой и Нахат, с которыми обменялся лишь несколькими словами. Темная зловещая тень нависала над нами.

Пообедав, мы поднялись, но все остались на первом этаже. Прислуга принялась убирать со столов, а постояльцы собрались в салоне: одни присели, другие стояли, и все старались держаться поодаль друг от друга, словно между нами были вырыты рвы. Даже Нахат Фарджалла, обычно такая говорливая, хранила молчание, сидя на диване рядом с Малербой и томно поглядывая на меня с видом дамы, выбравшей не того кавалера и намеренной в скором времени исправить ошибку. Супруги Клеммер расположились у шахматного столика, Веспер Дандас – в кресле возле стеклянной двери в сад, а Фокса – неподалеку. Я уселся у маленькой стойки бара со стаканом тоника «Швеппс», налив его себе собственноручно, а мадам Ауслендер – передо мной.

– Не понимаю… – сообщила она мне.

Сказано было вполголоса, доверительно, хоть и внятно, и в голосе ее звучали растерянность и недоумение от пропажи паспортов. В устах этой женщины – всегда такой невозмутимо спокойной, с таким житейским опытом – этот тон усиливал тревогу. Я стал выяснять подробности.

– Где вы их хранили?

– В ящике письменного стола.

– Замок взломан?

– В этом не было необходимости – ящик был не заперт. – Она взволнованно повела глазами. – Мне некого опасаться.

– Было. Теперь есть кого.

– Ну да. С недавних пор…

Она немного помолчала.

– Ясно одно: мы не можем сидеть вот так, пока не стихнет шторм, и караулить друг друга. – Она всматривалась в мое лицо, явно не зная, надеяться на меня или не стоит. – Что же касается вас, Бэзил…

– Подвигов от меня ждать не надо.

Она вздохнула:

– Я видела в жизни много ужасов, но такого…

– Да, – вынужден был признать я. – Жуткая игра. Бессмысленная и извращенная.

– Зачем красть паспорта? – обратилась она ко мне, словно я мог дать ей ответ. – Неужели так важно установить личность Кемаля Карабина?

Я размышлял, стараясь не обмануть ее ожидания.

– Там стоят штампы с визами, указано, где бывал, куда ездил податель сего, – наконец сообщил я категорическим тоном, имитирующим уверенность. – Быть может, речь идет не только о документах доктора. Быть может, кто-то захотел сравнить его маршруты с собственными. И выявить подозрительные совпадения.

– Вы полагаете, причина может быть в этом?

– Ничего другого мне пока в голову не приходит.

– Эдит Мендер, Карабин… Кто еще?

– Не знаю.

Мы помолчали. Остальные ловили каждое наше слово. Я сделал глоток.

– Мне припомнилась одна старинная история. В жизни каждого человека есть секреты, которые могут привести его в тюрьму или на эшафот. Однажды был поставлен опыт над неким видным церковником, епископом, известным своей святостью. На каком-то пиршестве друзья, решив подшутить над ним, передали ему записку такого содержания: «Все раскрыто, беги, пока еще можно». И подпись – «Друг». Прочитав такое, епископ поднялся, вышел – и больше его никто никогда не видел.

Рахиль Ауслендер слабо улыбнулась.

– Пример неплох, – согласилась она. – Я и сама могу привести нечто подобное.

– Не сомневаюсь, – кивнул я, вспомнив о ее еще недавнем прошлом.

Она потеребила свои кольца и снова вздохнула.

– Слишком большое значение придаем мы жизни, – сказала она неожиданно холодным тоном. – Мы, люди, суть не что иное, как животные, которые носят одежду и наделены толикой разума. Вот и все.

Я взглянул на нее с новым интересом:

– Полагаю, у вас есть веские основания считать так.

– Разумеется, есть. Я видела столько смертей, что смею считать себя авторитетом в этом вопросе. Вы удивились бы, узнав, как дешево стоит человеческая жизнь.

– Да нет… Едва ли.

– Я говорю кое о чем посложнее, – сказала она так спокойно, что меня бросило в дрожь. – Массовая гибель воспринимается спокойнее, чем индивидуальная. Когда истребляются тысячи, страх растворяется, становится безымянным. И даже лица жертв в конце концов делаются неразличимы.

Я воздержался от комментария. Чем бы я мог возразить женщине, пережившей Освенцим? После долгой-долгой паузы она засмеялась мягко и как бы про себя. И сказала:

– Забавно. Все, и я в том числе, знают, что вы актер. И все-таки мы продолжаем на что-то надеяться.

Мне и здесь оставалось лишь пожать плечами. Что еще я мог сказать или сделать?

– Делайте то, что в ваших силах, Бэзил. Пока не появилась настоящая полиция, я очень прошу вас сделать все, что в ваших силах.

– Не уверен, что способен изобличить преступника, – чистосердечно признался я.

Она кивнула на Фокса, который все так же сидел напротив Веспер:

– А вот он, кажется, уверен.

– Всерьез его не принимайте. Сеньор Фокса ценит добрую шутку.

Я сказал это во всеуслышание, и Пако послал мне взгляд сообщника, отчего я почувствовал себя неловко. И отвел глаза.

– В сущности, это не важно, – сказала мадам Ауслендер. – Важно, чтобы кто-то, пока не разрешится эта абсурдная ситуация, сумел воплотить в себе закон. А вы некоторым образом годитесь на эту роль. Понимаете? Вы заложник собственной роли, образа великого сыщика, столь памятного нам всем. Так что выбора у вас нет.

Она положила ладонь на мою руку. И сейчас же сняла.

– Прошу вас, продолжайте свои попытки. Свою игру или как еще называется то, что вы делаете. Это все-таки лучше, чем ничего.

Я не знал, прислушивается ли к этому разговору Пьетро Малерба, но тут увидел, что он поднялся на ноги и вскричал:

– Что за чушь собачья! Я ухожу к себе в номер – у меня сиеста! Не собираюсь сидеть здесь как идиот, пока мы следим друг за другом!

Нахат Фарджалла попыталась утихомирить его и усадить на место. Дергала за рукав:

– Пьетро, но полиция Корфу…

– Да к чертовой матери твою полицию! Пусть, кто желает, остается здесь. – Он обвел нас вызывающим взглядом. – А если кто-нибудь задумал убить меня, я жду его наверху!

И, пылая яростью, двинулся к лестнице. Дива, придав лицу извиняющееся выражение, направилась за ним. Вскоре их примеру последовали Клеммеры, а мадам Ауслендер занялась свои персоналом. Я все так же сидел, облокотившись о стойку. Допил свой тоник, поставил стакан и поймал на себе взгляды Веспер и Фокса. Надо бы подумать, привести мысли в порядок, сказал я. А разговор – хорошее средство для этого. И свежий воздух пойдет на пользу.

– Давайте прогуляемся.

Они приняли мое предложение. Веспер, извинившись, сказала, что только на минуту поднимется к себе за шалью или жакеткой, а мы остались ее ждать. Фокса, иронически вздернув бровь, смотрел на вестибюль и лестницу.

– Недостаточное количество убийств в детективе разочаровывает читателя, – вдруг задумчиво изрек он.

– Вы о чем? – заинтересовавшись, спросил я.

– О том, что, если бы я писал этот роман, ваш приятель-продюсер стал бы следующей жертвой.

– Пьетро Малерба?

– Он самый.

Я с любопытством уставился на него:

– Это почему же? Каков был бы мотив?

– Да ну, при чем тут мотив? Неужто вы всерьез полагаете, будто нужны мотивы? Этот неприятный, деспотичный субъект сам по себе мотив… Согласитесь, что чисто эстетически он идеальная жертва.



Шагая по тропинке, взбегавшей вверх по склону холма среди сосен, кипарисов и неподвижных зарослей вереска, мы оставили отель позади. Треск цикад не заглушал отдаленный вой ветра, подобный стону, то нараставшему, то почти смолкавшему, но холм защищал нас от бури, от которой наверху гнулись стройные кипарисы возле развалин античного храма. Небо оставалось безоблачным и обманчиво голубым, меж тем как на поверхности моря вскипали под неистовыми порывами норд-веста белопенные барашки.

Я и не глядя почувствовал, что серые глаза Веспер задумчиво устремлены на меня. Она достала из кармана вчетверо сложенный листок бумаги и вертела его в пальцах, словно бы в нерешительности. И меня это заинтриговало. А еще сильнее – когда через миг она снова спрятала листок.

– Вы говорили о невозможных преступлениях, – сказала Веспер.

– …совершённых в запертых комнатах, – уточнил Фокса.

– В реальной жизни это случается редко, – сказал я. – В отличие от литературы и кино. Особенно в классических детективах.

Веспер шла, сунув руки в карманы жакетки. Широкая серая юбка, на стройных ногах удобные туфли без каблука.

– Шерлок Холмс раскрыл какое-нибудь дело такого типа?

– Несколько, но одно особенно примечательное описано в рассказе «Пестрая лента». – Я указал на Фокса. – Однако вот он – романист и знаток жанра. Весьма начитан.

– Есть еще классические рассказы, – подтвердил тот. – «Убийство на улице Морг» Эдгара По открыло этот жанр еще в середине девятнадцатого века. Кое-какие из них считаются подлинными шедеврами. А лучшим признана «Тайна желтой комнаты» Гастона Леру… Вы читали его, миссис Дандас?

– Зовите меня просто Веспер.

– Благодарю. Так читали?

– Читала, но еще в отрочестве, когда в школе училась. Помню довольно смутно.

– Этот жанр – роман-головоломка, где надо установить личность преступника и его метод, – был в свое время в большой моде. Особенно если действие происходит в запертом помещении, где, кажется, совершить преступление невозможно.

– А в реальной жизни подобные загадки встречаются? – спросила она.

Встречаются, ответил Фокса, хоть и не часто. Во время Французской революции в Париже случилось примечательное происшествие – некую проститутку обнаружили убитой в комнате, запертой изнутри. А спустя несколько десятилетий принц Конде был найден повешенным в некоем помещении, щеколды на двери которого были задвинуты. В относительно недавние времена тоже нашумели подобные «невозможные преступления»: убийство кавалерийского полковника фон Хардегга и знаменитое – на улице Нолле.

Веспер удивилась:

– Их так и не раскрыли?

– Нет.

– О боже… – Подбородок ее дрожал, дыхание стало неровным. – Это ужасно.

– И увлекательно, – добавил Фокса.

– Как вы можете так говорить?! – с упреком воскликнула она.

– Не забудьте, что он сам пишет детективы, – заметил я лукаво.

Она так резко обернулась ко мне, словно это я допустил бестактность.

– Убита Эдит. Моя подруга. Убит доктор Карабин. Я не понимаю, что увлекательного в этом двойном злодеянии.

Я злобно покосился на Фокса, переадресовывая вопрос ему. В конце концов, виноват был он.

– Вы правы, прошу меня простить, – извинился он. – Здесь все так странно, так запутанно, что мы иногда теряем связь с реальностью.

Она продолжала негодовать:

– В таком неуместно легкомысленном тоне отзываться о…

– Повторяю, вы правы, правы. Разумеется, правы. И еще раз прошу меня простить.

– Не принимайте близко к сердцу, – примиряюще вмешался я. – Мы с сеньором Фокса постепенно друг друга узнаём, и я отчасти склонен думать, что такова уж его натура. Но в чем-то он прав. Быть может, единственный способ вынести это испытание – взглянуть на него как бы со стороны, в свете книг, написанных и прочитанных. И виденных фильмов. Осветить действительность вымыслом.

В глазах Веспер вместо осуждения появилось ошеломление.

– Вы оба просто пугаете меня. Оба говорите так, словно это какая-то игра.

– Это игра и есть, – рискнул ответить я. – Точнее, убийцу можно поймать, только если рассматривать как тайного извращенного игрока. Боюсь, что при другом подходе решения не существует.

– О боже… – повторила она.

– Так в одном из рассказов говорит Шерлок Холмс своему брату Майкрофту, – вмешался Фокса. – Потому что у Холмса был брат, знаете? «Я играю ради самой игры»[57].

– И это ваш случай? Вас обоих?

Она была в ужасе, и я захотел успокоить ее:

– Кажется, мы плохо объяснили… Наш случай – это поиски того, кто убил вашу подругу и доктора Карабина.

– Понимаете? – спросил Фокса.

– Начинаю понимать. И чем больше понимаю, тем мне страшней.

Мы шли по тропинке, которая вела в саму чащу. И чем ближе к вершине холма, тем сильней чувствовался ветер, трепавший белокурые волосы Веспер. Она отвела их от лица, чтобы взглянуть на меня:

– И вы думаете, что… Я про Эдит, разумеется. И про доктора.

– Можно сказать, – ответил я, – что это проблемы до такой степени каноничные, настолько концептуально классические, что это сбивает с толку. Невозможно, чтобы это было результатом случайности.

– То есть кто-то их спланировал?

– Да, и детальнейшим образом. И это примечательно, потому что в заурядном преступлении логика – большая редкость.

Я перехватил восхищенный взгляд Фокса. Мой личный Ватсон опознал парафраз из «Усадьбы Медные Буки»[58].

– Полагаю, – добавил я, – что большинство убийц действуют импульсивно, без подготовки.

– Да, это так, – согласился Фокса, минутку подумав. – Очень редко они хладнокровно и обстоятельно планируют свое преступление. И поэтому в реальной жизни их проще раскрыть, чем в детективных романах.

– А в этом случае как? – спросила Веспер.

– Похоже, здесь все иначе. Мне видится здесь даже избыточная обдуманность.

– Слишком уж оно книжное, – добавил я. – Чересчур литературное.

– Вы говорите так, словно в определенных обстоятельствах убийство – это… Не знаю, как назвать… Чем-то сродни творчеству? – удивленно спросила Веспер.

– Да, в преступлении порой может чувствоваться творческое начало, – сказал Фокса. – Известны такие случаи в истории криминалистики.

– Преступник – создатель некоего произведения?

– Да.

– А кто же тогда сыщик? – спросил я с улыбкой.

– Критик, разбирающий его творение по косточкам.

Ответ был блистательный, и я с восхищением повторил его в полный голос. А про себя подумал, что, быть может, детективы, вышедшие из-под пера Фокса, не так уж примитивно-бездарны, как он уверял. И – это было уже, как говорится, из другой оперы – я заметил, что в женском обществе Фокса делается еще привлекательней, чем обычно.

– Убийство, совершенное в запертой комнате, – это наиклассический ход, – настойчиво повторил он.

– И самый жульнический, – заметил я.

– Без сомнения. И потому его мог сделать только писатель.

От нашего диалога Веспер впала в еще больший ступор:

– Да вы всерьез все это говорите?

– Более чем, – ответил я с театральной значительностью.

Фокса же не собирался останавливаться. Он сощурился, сосредоточившись на своих теориях:

– Существует лишь один действенный метод рассказа – спрятать поглубже основные факты. Помните, Бэзил, о чем мы говорили утром? Писатель, если он честен и беспечен, рискует тем, что читатель раскроет дело раньше сыщика.

Я рассмеялся:

– В таком случае о честности лучше забыть.

– Гораздо лучше! – Он повернулся ко мне, и я заметил, что глаза его искрятся весельем. – «Странный случай с жуликоватым автором» – вот прекрасное название. А вам известно, что С. С. Ван Дайн составил свод правил для тех, кто пишет детективы? Двадцать пунктов.

– Первый раз слышу, – сказал я.

– Вам понравится. Запрещаются среди прочего применение несуществующих ядов, гениальные прозрения сыщика, дворецкие и шоферы-убийцы, вмешательство братьев-близнецов и даже преступники-китайцы[59].

– В самом деле?

– Китайцы исключаются целиком и полностью, Желтый дьявол Фу Манчу[60] причинил слишком много вреда.



Какое-то время мы шли молча. Я открывал шествие, а Веспер и Фокса парой следовали за мной. Ветер, доносясь до нас, терял свою силу, но вдалеке между деревьями видно было, как он гонит по морю пенные буруны. Солнце стояло уже высоко, и я пожалел, что не захватил шляпу. В свои шестьдесят пять я был еще в приличной физической форме, но склон становился чем дальше, тем круче. Возраст, неумолимый, как британский налоговый инспектор, взыскивал свое.

– Как бы то ни было, – сказал я, вдруг обернувшись к Фокса, – в реальной жизни чаще встречаются преступления непритязательные, нежели затейливо продуманные. Как по-вашему? Преобладают убийцы невеликого ума.

– Неужели в самом деле между теми и другими есть разница? – спросила Веспер, не перестававшая удивляться нашему разговору.

– Есть, и большая, – ответил Фокса. – Я написал про это целый роман, он так и называется – «Глупый убийца». Туповатая заурядность главного героя и становится препятствием для сыщика, расследующего его преступление: он слишком умен, он так ослеплен собственными дарованиями, что видит талант там, где нет ничего, кроме цепи случайностей и оплошностей.

– Кто там у вас оказался виновен – дворецкий или шофер? – иронически улыбнулся я.

– Садовник.

Внезапно Веспер отвлеклась. Снова ощупала карман жакета, где лежал листок бумаги, который она так и не показала нам. Потом, словно опомнившись, тряхнула головой, как будто отгоняя наваждение.

– А вы уверены, что убийца – один из тех, кто живет в отеле? Один из нас?

– Ни минуты в этом не сомневаюсь.

– И я тоже, – сказал Фокса.

– И вы в самом деле кого-то подозреваете?

– Ну, скажем так: есть список подозреваемых, куда входят супруги Клеммер, Пьетро Малерба и Нахат Фарджалла. А также – мадам Ауслендер, Жерар, Спирос и Эвангелия.

– Не могу себе представить, что кто-то из них способен на убийство.

– А я вот могу, – с циничным смешком сказал Фокса. – Могу представить в этой роли едва ли не всех, включая Бэзила и себя самого.

Веспер посмотрела на нас растерянно:

– Но вы ведь…

– Вы удивились бы, узнав, как много детективов, в которых убийцей оказывается сыщик[61].

– Или повествователь, – добавил Фокса.

– И подруга одной из жертв?

– Сплошь и рядом.

Она задумалась над этим, морща лоб. Покусывая губу.

– В таком случае внесите в список и меня.

– Вы бы тоже убили свою подругу?

– Почему бы и нет? Это звучит так же нелепо, как и все остальное.

Тем временем мы дошли до вершины холма, где солнце уже удлинило тени. Черные дрозды, прятавшиеся в ветвях от ветра, при виде нас всполошились. От греческого храма осталось лишь несколько камней, одинокая коринфская колонна и резная стена, за которой мы и укрылись.

– Основной вопрос в том, чтобы установить, как умерла Эдит Мендер, – сказал Фокса.

– И как это связано с гибелью доктора Карабина, – сказал я, переводя дыхание.

– Разумеется.

Веспер смотрела на море. Южнее, за полосой воды, истерзанной ветром, отчетливо виднелся темно-зеленый крутой берег Корфу. Восточней, в одиннадцати милях неистового моря, побелевшего от пены, величаво высились голубые и серые горы Албании.

– Не усматриваю между ними связи, – сказала она, подумав. – Не вижу ничего общего.

– Связь тут может быть иная. К примеру, производя вскрытие, доктор мог обнаружить нечто такое, что убийца желал хранить в тайне.

Она снова задумалась. Я отметил, что даже в этих обстоятельствах ей удается сохранять спокойствие. Еще мне нравилось, как она отбрасывает со лба волосы. И неожиданно она показалась мне привлекательнее, чем в отеле. Ветер, свет Средиземноморья, свежий воздух были ей к лицу. Дымчато-серые глаза словно потеплели, и бледная кожа под солнцем обрела золотистый оттенок. В былые времена, подумал я меланхолически, я бы сам отвел эти пряди от ее щек. Да, вероятно. Мягко и нежно. В былые времена это было бы возможно.

– Это объяснение кажется мне убедительным, – сказала она.

– И это снова приводит нас к Эдит Мендер и вам. Зачем вы приехали на Утакос?

– Я ведь уже объяснила, что мы ехали в Грецию и собирались потом осесть на севере Италии.

– Вы позволите узнать, где именно?

– Разумеется. Пунта-ди-Сан-Виджильо.

– Это на озере Гарда?

– Да. У моего мужа там был летний дом, и я, овдовев, решила переехать туда, потому что плохо переношу лондонский климат… Но вы же знаете итальянцев: перестройка затянулась, и вселиться можно будет не раньше конца августа. Вот мы и решили поездить по Восточному Средиземноморью.

– И вы в самом деле не знали раньше никого из постояльцев?

– Я же говорила – никого.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Разве что… вы навели меня на мысль, не была ли Эдит раньше знакома с доктором.

– И вы думали об этом?

– Долго, но без результата. Должно быть, вы ошиблись и это ложное впечатление.

– Было ли в ваших паспортах что-то такое, что могло бы заинтересовать убийцу?

– Ничего такого, насколько я знаю… А в остальных?

– Тоже. По крайней мере, ничего, что было бы нам известно.

Она снова принялась ощупывать листок в кармане. И о чем-то задумалась. Я с интересом наблюдал за ней, но не более того.

– А чем кончилось дело с убийством в запертой комнате? – спросила она. – Шерлок Холмс нашел убийцу?

– Да, – ответил Фокса. – И убийцу, и орудие убийства.

– Какой дурацкий вопрос… – Она улыбнулась невесело. – Он ведь всегда всех находит?

– Нет, не всегда. Если верить доктору Ватсону, в пятидесяти шести рассказах и четырех романах Шерлок Холмс иногда теряет след и даже терпит неудачу. – Фокса взглянул на меня, как бы ссылаясь на мой авторитет. – Поправьте меня, Бэзил, если ошибаюсь.

– Нет-нет, не ошибаетесь. Время от времени он допускает грубые ошибки. Так произошло с Ирэн Адлер и с леди Франсес Карфэкс[62], а также в деле о рысаке Звездном, в рассказе «Человек с вывернутой губой» и в деле о желтом лице… А его просчет в рассказе «Биржевой маклер» едва не стоил жизни подозреваемому.

– «Газета! Ну да, конечно же! Таких олухов, как я, поискать!»[63] – с улыбкой процитировал Фокса.

Мы переглянулись, ликуя, как мальчишки, которых объединяет общий секрет, тайный код или шалость. Веспер же смотрела на нас, оторопев, как на полоумных. Потом недоверчиво тряхнула головой и сунула руку в кармашек жакета.

– Я сомневалась, надо ли показывать вам это… Поначалу приняла это за шутку не просто дурного, а отвратительного тона… Но теперь…

И протянула мне сложенный вчетверо листок. И я прочел:

Люди начинают понимать, что для создания истинно прекрасного убийства требуется нечто большее, нежели двое тупиц – убиваемый и сам убийца, а в придачу к ним нож, кошелек и темный проулок. Композиция, джентльмены, группировка лиц, игра светотени, поэзия, чувство – вот что ныне полагается необходимыми условиями для успешного осуществления подобного замысла[64].

Я просто остолбенел:

– Где вы это нашли?

– Поднялась за жакетом к себе в номер и нашла в шкафу.

Я растерянно передал записку Фокса, а тот, прочитав, со всей прямотой выругался по-испански.

– На машинке напечатано, – сообщил я.

– Да, – ответила Веспер. – И это меня тревожит.

– Почему?

– Я думаю, что напечатано на «оливетти» Эдит.

– Вы уверены?

– Шрифт очень похож.

– А где машинка?

– У нас в номере, на столе, где она ее оставила.

Мы с Фокса переглянулись, не веря своим ушам. Веспер в очередной раз убрала со лба волосы. Потом показала на записку, и я убедился, что, хоть англичанка и держится молодцом, рука у нее дрожит.

– И к чему же это относится?

– Понятия не имею, – ответил я. – По стилю напоминает Конан Дойла.

– А вот я знаю, – с торжеством возгласил Фокса. – Это из эссе Томаса Де Квинси «Убийство как одно из изящных искусств».

7

Проблема на три трубки

– Если новые факты не будут противоречить схеме – гипотеза превратится в разгадку. – Но в чем она состоит, наша гипотеза? Артур Конан Дойл. Вистерия-Лодж[65]
– Это проблема на три трубки[66], – сказал я.

– Или на четыре, – улыбнулся Фокса.

Мы сидели вдвоем на террасе под магнолией и бугенвиллеями, в этот час дававшими тень. На мраморной столешнице расположились: бокал Фокса, мой стакан тоника, греческий журнал «Эйконес» с фотографией Жаклин Кеннеди на обложке, сине-белая пачка крепких испанских сигарет и пепельница, где копились окурки. Мраморная Венера с бесстрастной надменностью двухтысячелетней выдержки взирала на нас.

– Человек, конечно, необыкновенное существо, – высказался я. – Поведение многочисленной общности людей можно рассчитать с математической точностью, а отдельный индивидуум совершенно непредсказуем.

– Вероятно, вы правы, – кивнул испанец. – И в данном случае…

– О данном случае я и толкую. И сильней всего обескураживает то, что убийца проявляет поистине безграничную дерзость. Обычно, если преступление хладнокровно обдумывают заранее, то столь же хладнокровно рассматривают и меры по его утайке.

Фокса взглянул на меня с живым интересом:

– «Камень Мазарини»?

– Нет. «Загадка Торского моста».

– Ну да, конечно.

– Меж тем, – продолжал я, – наш преступник поступает наперекор обыкновению. Он оставляет множество следов. Он упорно раскрывает свою игру. Или, по крайней мере, то, что считает нужным.

– Согласен. Он словно бы бросает нам вызов, рассыпая разнообразные приметы.

– И естественно, здесь приготовлена ловушка. Если рыба или мясо с душком, это скрывают соусом.

Он задумался.

– Вы читали Эллери Квина?

– Кое-что, разумеется, читал. Кто же его не читал?

– Вы правы, потому что наш убийца очень напомнил мне его: Квин тоже вроде бы дает читателю все необходимые данные, чтобы разгадать тайну, и даже как бы поддразнивает его: ну давай же, у тебя есть все, неужто не справишься с загадкой?

Я согласился с этим:

– У нашего убийцы сложно устроенные мозги. Как, впрочем, и у всех выдающихся преступников.

Фокса изучал содержимое своего бокала с таким видом, словно убийца оставил там какие-то следы или намеки.

– Итак, Холмс, не имеем ли мы дело с очередным подлинным аристократом преступного сословия, который как бы между прочим предложит вам выпить послеобеденную чашечку чая, а она-то и сведет вас в могилу.

Я узнал цитату из «Сиятельного клиента», но ограничился лаконичным:

– Элементарно, Ватсон.

Фокса в задумчивости поджал губы:

– Мы снова и снова возвращаемся к проклятой загадке запертой комнаты.

– Но в случае с Карабином это очевидней, чем в первом.

– Да неужели? А стул, припертый к двери в пляжном павильоне? Разве это не способ ее запереть?

– Это относительно.

– А следы на песке?