Наше общение практически сошло на нет, но я не умер, а, наоборот, воспрянул духом. Наши письма разжигали потухший костер страсти. Как и все ненастоящее, они были обречены исчезнуть с приходом ясности сознания. За иллюзией я разглядел правду: мы расстались много месяцев назад. Оставалось только обрубить пару ложных корней. В результате я практически перестал отвечать Хулии, и наша переписка свелась к минимуму – едва слышному звону колокольчика раз в две недели.

Сегодня воскресенье. Мы с Талией пришли на обед к ее родителям. Я потягиваю аперитив. От холодного бокала мерзнут кончики пальцев. Рядом Талия листает журнал об интерьере.

– Посмотри, какой красивый столовый гарнитур. Я покажу мебельщику эту модель, чтобы он сделал для нас такой же.

– Не покажешь, потому что это неразумно, – отвечаю я.

– Покупать столы и стулья неразумно?

– Гарнитура, который у нас дома, достаточно, им еще внуки будут пользоваться. Мы не можем позволить себе лишние расходы.

– Расходы? Слышать больше не могу об экономическом кризисе.

– Я говорю не о кризисе, Талия, я имею в виду твоего отца. Говорят, у него финансовые трудности. А он нам помогает оплачивать счета.

– Все это сплетни.

Негр тотчас перестал играть и опустил скрипку.

– Спроси у его сотрудников. Он им должен зарплату за прошлый месяц.

— Черепахи еще ловятся? — спросил у него Бидвелл.

– Он забыл. Иногда он безголовый.

— Да, сэр. Попадаются и крупные. — Его голос был мелодичен, под стать его скрипке.

— Поймай нам завтра одну. Судья, завтра на обед у нас будет черепаховый суп. Вы его любите?

– В последний раз, когда нам подавали кофе в этом доме, слуга остановился напротив меня в ожидании чаевых.

— Даже очень, — сказал Вудворд, почесывая укушенный лоб. — Молю Бога, чтобы завтра наша охота прошла успешно. Если хотите опробовать вашу виселицу, я с удовольствием вынесу приговор Шоукомбу, как только мы его сюда притащим.

– Не преувеличивай, Хонас.

— Это было бы прекрасно! — У Бидвелла загорелись глаза. — Да! Покажем нашим людям, что жернова правосудия заработали! Это станет отличной закуской перед главным блюдом! Гуд, сыграй нам что-нибудь веселое!

– Возведение пирамиды приостановили, – продолжил я.

Черный слуга вновь поднял скрипку и заиграл другую мелодию, более быструю и оживленную, однако Мэтью все равно улавливал в ней больше грусти, нежели веселья. Веки Гуда снова опустились, отгораживая его от окружающего мира.

– Наверное, папа осознал, что был кандидатом на получение премии «архитектурное чудачество года».

Принесли ванильный торт и новый кувшин рома. Разговор о Рейчел Ховарт постепенно угас, зато Бидвелл разговорился о своих планах по благоустройству Фаунт-Ройала. Мэтью начал клевать носом; тело его чесалось в дюжине мест, и больше всего он сейчас хотел добраться до постели в своей комнате. В люстре под потолком догорали свечи. Гаррик попрощался и отбыл восвояси, а вскоре его примеру последовал и учитель. Доктор Шилдс, неоднократно припадавший и ко второму кувшину, лег щекой на столешницу и таким образом выбыл из компании. Бидвелл отпустил Гуда, который перед выходом под дождь аккуратно обернул свою скрипку мешковиной. Уинстон также задремал на стуле, откинув голову назад и широко раскрыв рот. У Вудворда слипались глаза и отвисала нижняя челюсть. Наконец хозяин дома встал, зевнул и потянулся.

– Остановка означает потерю миллионов. Недостроенная пирамида всего лишь куча никому не нужных камней.

— Я вас покидаю, — объявил он. — Надеюсь, вы оба хорошо выспитесь.

— В этом нет сомнений, спасибо.

– А если ее достроят, какую выгоду она нам принесет? Сдадим ее Тутанхамону?

— Если что-нибудь понадобится, миссис Неттлз к вашим услугам. Уверен, ваше завтрашнее предприятие завершится успехом. — Он направился к выходу из комнаты, но на пороге задержался. — Вы только собой не рискуйте, судья. Пейн хорошо владеет оружием, так что пусть он и его люди сделают всю грязную работу, а вы нам еще пригодитесь для более важных дел. Вы меня поняли?

— Конечно.

– Я сейчас говорю не об исторических развалинах, а об экономических, – поправил я.

— Тогда спокойной ночи, джентльмены.

Бидвелл развернулся, покинул банкетный зал и тяжело затопал по лестнице наверх, в свои личные апартаменты.

– Я понимаю, что ты собрался испортить мне настроение. Если ты будешь продолжать, у меня застучит в висках и закружится голова. Когда меня осмотрит врач, то скажет, что я здорова и у меня проблема психологического характера. Я окажусь в дурацком положении, покажусь ему истеричкой. Тебе придутся по душе шуточки в мой адрес… Вот уже чувствую тяжесть в голове. Если мне не станет лучше, вызови врача.

Вудворд окинул взглядом обоих спящих и, убедившись в том, что они бесчувственны, обратился к Мэтью:

— Ничто так не обостряет ум, как требование сделать что-то без лишних раздумий. Мне дали неделю на то, чтобы решить судьбу женщины, которую я еще даже не видел. Даже хладнокровным убийцам в Ньюгейтской тюрьме дают больше времени. Что ж… — Он поднялся, в глазах его стоял туман. — Я иду спать. Спокойной ночи.

– Зачем приглашать врача, если у тебя симптомы психологического расстройства?

— Спокойной ночи, сэр, — ответил Мэтью.

– Чтобы оказаться в дурацком положении, идиот, и чтобы все считали меня притворщицей.

Когда судья удалился, Мэтью встал со скамьи и взял пустой кувшин, стоявший подле вытянутой руки доктора Шилдса. Заглянув внутрь кувшина, он вспомнил кружку, в которую Шоукомб опустил золотую монету. Испанскую монету, найденную в сумке какого-то индейца. Что делал индеец с испанской монетой? Этот вопрос не давал ему покоя на протяжении всего дня. И на него нужно было найти ответ, прежде чем полностью сосредоточиться на своих секретарских обязанностях и на деле этой ведьмы. Возможно, что-то удастся вытянуть из Шоукомба до того, как его вздернут.

– Тогда беру свои слова обратно. В этом доме никаких проблем нет.

Завтрашний день обещал много интересного. Мэтью вернул кувшин на стол и, с трудом переставляя ноги, поднялся в свою комнату на втором этаже. Через несколько минут он уже крепко спал, так и не сняв позаимствованную одежду.

Патрокл ел без аппетита. Он перекладывал с подноса на тарелку куски мяса, резал их на мелкие кусочки и оставлял остывать, не прикасаясь к ним. Аппетита не было ни у кого, что притупило и мой неизбывный волчий голод.

Я никогда не чувствовал себя вольно в доме Патрокла из-за обилия в нем прислуги. Тем более сегодня, когда они не скрывали своего неудовольствия из-за задержки зарплаты. Тарелку у меня выхватили, не дождавшись, когда я закончу есть. Напитки подали безо льда. Рис был пересолен. Патрокл не возмущался. Он не замечал непорядка. Погруженный в свои мысли, он не заметил бы ничего, даже если бы стол начал левитировать у него перед носом.

Я спросил его, как продвигается строительство пирамиды. Глаза Талии метнули молнию.

– Я приостановил работы. Нет материала. Экономический кризис поразил строительный сектор. Нехватка цемента, кирпичные заводы сократили производство… К счастью, пирамида не объект первой необходимости. Никто из нас завтра не умрет. Если только ты, Хонас, не запланировал свои похороны на ближайшее время.

– В моем случае придется подождать до двухсот тридцати пяти лет, это возраст, до которого я планирую дожить, – предупредил его я.

– По мне, так можете забросить пирамиду, потому что, будь моя воля, я бы жила вечно, – взволнованно заметила Талия.

Глава шестая

– Сейчас я сосредоточен на живых, – объявил Патрокл, наливая вино в мой бокал. – Это сложнее, чем руководить строительством, потому что есть один человек, из-за которого я состарюсь раньше времени.

Впервые судью и его секретаря привел в дрянной трактирчик Шоукомба простой случай; теперь же их возвращала туда острая необходимость.

– Не сомневаюсь, что ты говоришь о Хулии, – предположила Талия.

– В яблочко.

Вот и оно, это самое место, гнойником прилепившееся к обочине залитой грязью дороги. При виде его Вудворд весь подобрался. Они с Мэтью сидели в фургоне, запряженном парой лошадей, которыми правил Малькольм Дженнингс — тот самый беззубый замухрышка с необычайно зоркими глазами. Слева от них, непринужденно держась в седле, гарцевал на крупном гнедом жеребце Николас Пейн, а справа ехал на вороной лошади третий ополченец по имени Дункан Тайлер, мужчина постарше, с сединой в бороде и множеством морщин на лице, но еще крепкий физически и весьма боевито настроенный. Поездка от Фаунт-Ройала заняла более трех часов, и хотя дождь прекратился еще перед рассветом, серые тучи по-прежнему застилали небосвод. А когда ночную прохладу сменил давящий, влажный зной, дорожная слякоть начала обильно парить. Рубашки всех путников промокли от пота, а лошади нервничали и упрямились.

В полусотне ярдов от трактира Пейн поднял руку, давая Дженнингсу знак остановить фургон.

– Какие проблемы может создать бедная девочка? – спросил я с притворной наивностью.

– Самые тяжелые. Она позорит мое имя.

— Ждите здесь, — скомандовал он, а сам вместе с Тайлером подъехал к двери.

– У Патрокла чуть не случился инфаркт. Если наша девочка не образумится, то обречет папу на жизнь с кардиостимулятором, всегда подключенным к его груди, – возмутилась Ира.

Здесь Пейн спешился, извлек из седельной кобуры пистолет и взвел пружину колесцового замка. Тайлер поступил так же и с пистолетом в руке поднялся на крыльцо трактира вслед за капитаном.

Издали Мэтью и судья видели, как Пейн сильно постучал в дверь кулаком.

— Шоукомб! — донесся до них его крик. — Открывай!

– Ради бога, какую глупость вытворила моя сестра?

Никакого ответа. Мэтью ожидал в любую секунду услышать противный треск пистолетного выстрела. Дверь оказалась незапертой и от ударов кулаком приоткрылась на несколько дюймов. Внутри не было видно ни огонька.

— Шоукомб! — насторожившись, вновь позвал Пейн. — Выходи без глупостей, не то хуже будет!

– Страшно сказать.

И вновь никакого ответа.

– Расскажи нам, папа, не делай тайны.

— Этак ведь могут и башку напрочь отстрелить, — произнес Дженнингс, обеими руками сжимая вожжи до побеления костяшек.

– Или молчите об этом до конца дней, – пошутил я.

Пейн толкнул ногой дверь и открыл ее нараспашку.

— Поберегитесь, — прошептал Вудворд.

Патрокл отхлебнул вина и признался:

Пейн и Тайлер вошли в трактир. Остальные ждали поодаль. Мэтью и Вудворд были готовы услышать стрельбу и крики. Но ничего такого не происходило. Наконец в дверном проеме показался Пейн, держа пистолет дулом вниз, и знаком велел Дженнингсу подогнать фургон к трактиру.

— Где они? — спросил Вудворд, вылезая из фургона. — Вы их нашли?

– Эта дурочка влюбилась в сына толкача из нашего города. Я отправил ее в страну гринго, а она показала себя неотесанной провинциалкой и снюхалась с контрабандистом, который в подметки ей не годится.

— Нет, сэр. Похоже, они улизнули.

— Проклятье! — Лицо Вудворда побагровело. — Изворотливый подонок! Но погодите, надо еще и сарай осмотреть!

Со мной приключился приступ кашля. Талия похлопала меня по спине.

— Дункан! — крикнул Пейн в темноту трактира. — Я иду проверить сарай!

И он направился в ту сторону, с усилием вытягивая ноги из грязи. Мэтью следовал за ним на почтительном расстоянии, принимая в расчет возможный ружейный огонь из сарая либо из леса. Очень скоро он заметил перемены: загон был открыт, лошади и свиньи исчезли, как исчез и петух со всеми курами и цыплятами. Дверь сарая не была заперта, а запорный брус валялся в грязи неподалеку. Пейн снова поднял ствол пистолета.

– Чертово вино. В горле дерет. Не поверите, но мне попалась виноградная косточка. Где вы достали такое пойло?

— Эй, выходи, кто там есть! — крикнул он в сторону двери. — Или схлопочешь пулю!

И здесь ответом была тишина. Пейн быстро оглянулся на Мэтью, этим предостерегая его от дальнейшего продвижения вперед, после чего приблизился к двери сарая, приоткрыл ее и заглянул внутрь, взяв оружие наизготовку. Затем сделал глубокий вдох и решительно шагнул внутрь.

Мэтью ждал, сердце его колотилось. Но вскоре Пейн объявился уже с опущенным пистолетом.

— И тут никого, — сказал он. — Я нашел только два фургона, и никаких лошадей.

Глава XXIV

Значит, они и впрямь улизнули, подумал Мэтью. Должно быть, Шоукомб сообразил, что сбежавшие жертвы вполне могли добраться до Фаунт-Ройала, и в срочном порядке прикрыл свою лавочку.

— Я покажу, где Шоукомб закапывал тела, — сказал он Пейну и повел его к лесу в обход сарая.

Возвращение Хулии меня обрадовало: меня переполняло ликование, волнение дилетанта, созерцающего произведение искусства без желания обладать им. С момента ее прибытия время стало замедляться.

Там почва просела еще сильнее прежнего, обнажая следы злодеяний Шоукомба, и мухи облаком вились над жуткими останками. Пейн закрыл ладонью нос и рот, дабы приглушить запах, подошел к могильной яме, но бросил туда только один взгляд и тут же отступил подальше.

— Да, — сказал он, заметно посерев лицом, — картина мне ясна.

Лишь спустя неделю после ее прилета мы столкнулись в центре города. Она была увешана пакетами с традиционными боливийскими нарядами и сувенирами – подарки для друзей из Майами. Мы зашли в бар пообщаться. Взяли по коктейлю со льдом.

Мэтью и Пейн вернулись в трактир. К тому времени Тайлер уже распахнул большинство ставней, допуская дневной свет в мрачное логово Шоукомба. Эта нежданная иллюминация заставила крыс, дотоле свободно резвившихся в каждой комнате, кинуться к своим норам со злобным и негодующим писком — всех, за исключением одной особо крупной твари, которая обнажила зубы с явным намерением напасть на пришельцев, но Тайлер среагировал быстрее, и крысиные кости хряснули под его правым сапогом. Дженнингс меж тем увлеченно прибирал к рукам всякие предметы, годные к перевозке в фургоне: фонари, деревянные миски, ножи, ложки и прочую утварь. Мэтью нашел судью в той самой комнате, из которой они сбежали позапрошлой ночью. При свете из открытого окна были видны разбитая дверь и темные пятна крови Шоукомба на полу.

– Забавно. Ты изменился.

— Все пропало, — мрачно молвил Вудворд. — Унесли без остатка.

Так оно и было. Весь их багаж — два сундука, коробка с париками и несессер Мэтью с гусиными перьями, чернильницей и записной книжкой — исчез.

– Я такой же, как прежде.

— Мой камзол… — В отчаянии Вудворд едва не рухнул на соломенный тюфяк, но заметил там следы крысиной активности и устоял, хоть и был уже близок к обмороку. — Этот скот похитил мой камзол, Мэтью.

Он посмотрел в лицо молодому человеку, и Мэтью заметил горькие слезы в глазах судьи.

– Нос у тебя стал больше, кожа светлее, а волосы реже. Изменения налицо.

— Теперь его уже не вернуть, — простонал он. — Никогда.

— Это была всего лишь одежда, — ответил Мэтью и тотчас понял, что так говорить не стоило, ибо судья вздрогнул как от удара.

– У меня все та же внешность. Я каждый день наблюдаю себя в зеркале.

— Ничего подобного, — промолвил он, качая головой; плечи его поникли под бременем тяжкой утраты. — Это была часть моей жизни.

— Господин судья? — послышался голос Пейна, который заглянул в комнату раньше, чем Вудворд успел собраться с силами для ответа. — Они ушли совсем недавно. Зола в очаге еще теплая. Нашлись ваши вещи?

– Может быть, ты прав. Когда люди расстаются, в памяти остаются самые яркие черты другого, как на стильных фотографиях.

— Нет. Они забрали их с собой.

— Сочувствую. Там было что-нибудь ценное?

– Другими словами, Хулия, твое воображение меня приукрасило. И вот ты смотришь на меня, и я развалина – шок.

— Да, и даже очень ценное. Шоукомб унес все.

– Ты немного более замученный, более противный, но в целом выглядишь сносно.

— Тут есть нечто странное, — сказал Мэтью после минутных раздумий и, подойдя к окну, взглянул на сарай. — Лошадей нет, но Шоукомб оставил два фургона. Один из них, видимо, наш. Шоукомб забрал наш багаж, всех свиней и кур, но оставил фонари. Полагаю, хороший фонарь стоит никак не меньше курицы?

— Эй, вы только гляньте, что я нашел! — раздался радостный крик из трактирного зала.

Как ни странно, я испытал похожее разочарование. Настоящая Хулия, потягивающая рядом со мной коктейль, позорно проиграла бы в конкурсе красоты Хулии из моих грез. Удивительно, что раньше я никогда внимательно ее не разглядывал. Никогда раньше ее недостатки не были заметны так отчетливо. Лоб узкий, руки длинные, движения неуклюжие и по-детски беспомощные. Я почувствовал себя иммигрантом из Австралии, который женился заочно по переписке и теперь сравнивает только что прибывшую жену с безупречным портретом, сподвигшим его на брачный выбор. Однако, будь даже Хулия волосатой и с хвостом, мои чувства к ней не иссякнут. Мою страсть удерживала двойная тяга, которая не дала бы им увязнуть в эстетических ухабах.

Пейн поспешил туда, сопровождаемый Вудвордом и Мэтью.

Дженнингс, уже порядком заполнивший джутовый мешок своими трофеями, продемонстрировал им большую деревянную кружку.

Я не хотел историй о Соединенных Штатах. Она часами рассказывала родным о своих перипетиях. Талия то и дело ее перебивала, добавляя детали в картину событий, так как провела год в США в рамках программы культурного обмена. После этих бесед я мог нарисовать карту Орландо, прочитать лекцию о насилии в городах или продекламировать поэму о тропических морях, экзотических рыбах и дельфинах с человеческими привычками.

— Ром! — сообщил он. — Стоял на этом самом столе! Где-нибудь может найтись и бутылка. Надо все хорошенько обыскать до того, как мы…

— Одну секунду, — прервал его Мэтью.

Фотографии рассказывали мне больше, чем слова. Кто, черт возьми, потрудился нащелкать их такое количество? Те самые идиоты, которые по всему миру кружат вокруг одиноких девушек, ответил я на свой вопрос.

Приблизившись, он забрал кружку из рук добытчика и без лишних слов перевернул ее над ближайшим столом.

— Боже правый, парень! — взвыл Дженнингс при виде зря проливаемой выпивки. — Да ты с ума…

К счастью, Хулия не выучила английский. Сложности с языком наверняка ставили барьеры местным донжуанам. Даже если они будут утверждать, что любовь можно передать с помощью мимики глухонемых.

Дзиньк!

В иссякающей струе мутной коричневой жидкости со дна сосуда выпала на стол золотая монета. Мэтью взял ее и внимательно осмотрел, хотя и знал заранее, что это такое.

Семья, в отличие от меня, была бы рада узнать, что Хулия научилась лепетать по-английски. Однако ни говорить, ни молчать на языке гринго она не умела. Причина ее незнания была проста: она не посещала занятия, проводя все время в кругах выходцев из Латинской Америки. Она оправдывалась тем, что после прибытия в Майами у нее обострилось чувство патриотизма и она решила во что бы то ни стало защитить свой культурный багаж от иностранного влияния. Эта националистическая горячка вывела из себя Патрокла, который авансом оплатил ее обучение в лучшей языковой школе Флориды.

— Испанская монета, — произнес он. — Шоукомб говорил мне, что нашел ее на трупе какого-то индейца. Я видел, как он потом бросил ее в эту кружку.

Я, в свою очередь, был поражен тем, что она переняла напевные карибские интонации. Хулия говорила не как житель Северной Америки, а, скорее, как продавщица кубинских сигар. Она все еще продолжала чирикать, когда мы сидели в баре. Чужой регистр, в котором звучал ее голос, сбивал меня с толку. Вслушиваясь в музыку ее слов, я упускал содержание, и наоборот.

— Позвольте взглянуть. — Пейн протянул руку, и Мэтью отдал ему монету.

Пейн подошел к окну, чтобы лучше рассмотреть детали. Тайлер стал позади, глядя через его плечо.

Она заверила меня, что вернулась не по настоянию родителей. Никакие угрозы Патрокла не сдвинули бы ее с места против воли. Если бы ей перестали высылать деньги? Ничего страшного. Она выбрала бы из десятка претендентов того, кто был готов ее содержать, честный современный прием, к которому она прибегла бы без колебаний. Хулия вернулась из-за отвращения к американскому образу жизни, к замороженной еде и автоматам. Ей осточертело натыкаться за городом на неподкупных автоинспекторов, которым ничего не говорило имя Патрокла дель Пасо-и-Тронкосо. Для нее не существовало ничего более привлекательного, чем хаотичный бар, где у тебя не спешат принимать заказ и воруют сдачу.

— Вы правы, она испанская, — сказал капитан ополчения. — Говорите, Шоукомб нашел ее на теле мертвого индейца?

— По крайней мере, так он заявлял.

Поклонник? Его звали Григота. Странное имя, оно вызвало у меня воспоминания о сыне Чико Линдо, толкача. По стечению обстоятельств, это был один и тот же человек. Парень учился в университете Майами. И забросил учебу, поехав за ней. Он был одержим Хулией настолько, что сопроводил бы ее в пустыню Гоби, лишь бы иметь возможность сидеть в ее тени и целовать ей ноги.

— Странно. Откуда у индейца испанское золото?

— Шоукомб считал, что…

– Он лучше меня в постели? – спросил я.

Мэтью вдруг запнулся. Он хотел сказать: «Где-то поблизости скрывается испанский шпион». Но у него в голове отложился образ Пейна, раскуривающего сигару за банкетным столом прошлой ночью. Курение на испанский манер. Где Пейн мог приобрести привычку курить таким образом?

Заодно Мэтью вспомнил и фразу Шоукомба об этом предполагаемом шпионе: «Черт, да он запросто может сидеть в Фаунт-Ройале, ежели это предатель-англичанин!»

– Не знаю. Я ни разу с ним не спала.

— Что он считал? — Голос Пейна был спокоен и сдержан; его пальцы сомкнулись, и монета исчезла в кулаке.

— Он… сказал…

– Почему? Стесняешься?

Мэтью медлил, лихорадочно придумывая ответ. Он не мог разглядеть выражения лица Пейна, который был виден лишь как силуэт на фоне тусклого квадрата окна.

– Он думает, я девственница. Уважает мою непорочность.

— Он… считал, что индейцы могли наткнуться на пиратский клад, — выдал он наконец.

— Пиратский клад? — Дженнингс учуял нечто посолиднее остатков рома. — Где?! В наших краях?

– Ты соврала ему?

— Не спеши ликовать, Малькольм, — предупредил Пейн. — Одна монета — еще не клад. У нас пока что не было стычек с пиратами, и они нам совсем не нужны.

– Нет, это он пришел к такому заключению. Говорит, у него натренированный нюх на хороших девочек.

Пейн склонил голову набок, и Мэтью понял, что он активно обдумывает эту версию.

— Шоукомб ошибался, — чуть погодя заявил Пейн. — Никто из чернофлажного братства в здравом уме не станет прятать добычу на землях краснокожих. Обычно пираты зарывают свое золото там, куда можно потом без проблем вернуться. Они не настолько глупы, чтобы соваться в те места, где плодами их успеха могут воспользоваться какие-нибудь дикари.

– Какая досада. Парень оказался старомодным. Как жаль, что он ошибся. Иначе острая потребность в сексе, о которой ты писала, не осталась бы неудовлетворенной.

— Пожалуй, вы правы, — быстро согласился Мэтью, не желая углубляться в дебри собственного вранья.

— И все же… каким еще путем могло это попасть в руки индейца? Разве что где-то поблизости случилось кораблекрушение и часть груза вынесло прибоем на берег. Занятный случай. А вы что думаете, господин судья?

– Я ни о чем не жалею. Мне даже кажется, что я вот-вот взлечу от счастья. Я искала мужчину, который обходился бы со мной как с царицей, надевал бы мне каждый день корону. Нет на свете женщины, которая не ценила бы преклонения и которой не нравилось бы то и дело унижать воздыхателя: продержать его пару часов под дождем в томительном ожидании, как я однажды поступила с Григотой в Майами, а наутро с медсестрой получить от него записку «Я тебя люблю» из больницы, где он лежал в горячке, потеряв голос.

— Есть вероятность, — сказал Вудворд, — что индеец получил монету от какого-то испанца во Флориде.

– Хулия, я готов поспорить, что ты избавилась от пристрастия к валиуму.

— Исключено, здешние индейцы в такую даль не суются. Флоридские племена только и ждут, чтобы избавить их черепа от скальпов.

— Лично меня еще больше удивляет тот факт, — подал голос Мэтью, стремясь увести разговор от этой темы, — что Шоукомб оставил золотую монету в кружке.

— Может, просто позабыл о ней в жуткой спешке, — предположил Дженнингс.

– К валиуму? Уже несколько месяцев к нему не прикасаюсь, – вспомнила она.

— Но при этом он не забыл прихватить наш багаж, а также свиней и кур? Нет, это вряд ли.

Мэтью обвел взглядом комнату. Здесь все было в порядке: мебель не опрокинута, нет следов крови и других признаков борьбы. Очаг еще не остыл, котелки висели над углями. Никакого намека на то, что случилось с Шоукомбом и остальными обитателями дома. Мэтью поймал себя на мысли о той девчонке: какой могла быть ее судьба?

— Не знаю, — продолжил он размышлять уже вслух. — Но в чем я уверен, так это в том, что Шоукомб ни за что не оставил бы здесь эту монету. При обычных обстоятельствах, я хочу сказать.

Григота слепо доверял Хулии. Он рассказал ей о своей жизни и мечтах. Она раскрыла мне полное досье на парня, пока мы сидели в ресторане.

Пейн негромко хмыкнул, еще несколько секунд повертел монету в пальцах, а затем отдал ее Мэтью.

Григота был парнем двадцати с небольшим лет, среднего роста, сильный, с выступающими скулами и пронзительным взглядом. Он обладал флегматичным характером. В школе учителя приняли его невозмутимость за умственное отставание. Они порекомендовали отцу отдать его в коррекционную школу. Отец, будучи находчивым человеком, перевел его в другое учебное заведение. Новые учителя разглядели у мальчика недюжинные способности. Однако сам Григота вырос с ощущением нехватки ума. После просмотра в кино нескольких итальянских вестернов, где он лицезрел Ринго или Джанго [33], открывающих рот, только чтобы залить туда виски, он осознал, что не слабоумен и стал ценить по достоинству свое умение молчать.

— Полагаю, теперь она принадлежит вам. Возможно, это единственная компенсация, которую вам удастся получить с Шоукомба.

— Нашей целью является не компенсация, сэр, — резко возразил Вудворд, — а правосудие. И я вынужден признать, что сегодня правосудие осталось в дураках.

Если бы Григота мог выбирать, у него был бы другой отец. Отставной генерал с усыпанной орденами грудью или какой-нибудь деловитый промышленник. Родственная связь с Чико Линдо усложняла Григоте существование. Ему льстило то, что люди уважают и боятся его, зная, что он сын могущественного человека, однако лишь почитанием и страхом он довольствоваться не хотел. Сын жалел, что Чико Линдо не выбрал более достойную профессию. Будь папа, например, протестантским священником, люди смотрели бы на него другими глазами.

— Вряд ли Шоукомб намерен сюда вернуться. — Пейн наклонился и подобрал с пола свечной огарок. — На такой случай я мог бы предложить ночную засаду, но тут есть опасность быть заживо съеденным крысами. — Он нервно оглядел темные углы комнаты, из которых по-прежнему доносился злобный писк. — Такое место сгодится разве что для Линча.

Григота был мачо. Эта черта характера гарантировала ему успех у американских девушек. Стоило ему приударить за какой-нибудь из них, как она тут же требовала от него проявления ревности и жесткости. Гринго, которых он соблазнял, нагло кокетничали с другими мужчинами, чтобы подстегнуть пыл своего «латиноса». Он научился подражать мастерству Рудольфа Валентино с этими нервными и взыскательными зрительницами, которые занимались гимнастикой от Джейн Фонды, мучили себя макробиотическими, вегетарианскими, лунными и йогическими диетами и таскали с собой вибраторы, чтобы доводить себя до полного удовлетворения, если любовник вдруг подведет.

— Для кого? — спросил судья.

Два года игр в твердолобого мачо его утомили. Роман с Хулией позволил сделать передышку. Временную передышку, поскольку Хулия, когда он начал заикаться о ревности, предупредила: «Прекрати выделываться, я не гринго, чтобы распускать передо мной хвост. У нас на родине даже простой работяга добивается женщины искуснее, чем ты». А он не мог разобрать, какого рода было стремление овладеть Хулией – бутафорским или настоящим.

— Гвинетт Линч — это крысолов у нас в Фаунт-Ройале. Но в этой мерзкой дыре даже он может проснуться с отгрызенными ногами. — Пейн запустил огарком в один из темных углов, где всполошенно заметалось нечто, судя по поднятому шуму, весьма крупное. — В сарае я видел хомуты и прочую упряжь. Дункан, мы с тобой можем запрячь наших лошадей в фургон судьи и доставить его в поселок. Вас это устроит, судья?

— Абсолютно.

Знакомство с Хулией обернулось зависимостью, он тянулся к ней, как телок к вымени. Однако эта любовь принесла ему так много беспокойств, что он был бы рад охладеть к девушке. Григота отдал бы свое право ухо, чтобы вернуться к студенческой жизни в Майами, где в университетских стенах ходили слухи о том, что он является сыном южноамериканского политика-олигарха, могущество которого он однажды унаследует.

— Вот и ладно. Пора попрощаться с этим местом.

Григота мечтал отделаться от Хулии и больше не попадать в затруднительные ситуации, которые ему были уготованы его роковой привязанностью, конфузы, вроде того, что произошел однажды в доме его возлюбленной.

Пейн и Тайлер вышли наружу, чтобы разрядить пистолеты в воздух, поскольку взведенные пружины колесцовых замков были опасны не менее, чем свернувшиеся кольцами гадюки. У Тайлера пистолет выстрелил сразу, а вот у Пейна он сначала только сыпал искрами и разрядился после шипящей задержки.

В течение получаса лошади были запряжены во вновь обретенный фургон, Вудворд взял в руки вожжи и двинулся вслед за первым фургоном по раскисшей дороге на Фаунт-Ройал. Мэтью сидел на занозистых козлах рядом с судьей, тогда как Пейн и Тайлер составляли компанию Дженнингсу. Перед тем как трактир Шоукомба исчез из виду, Мэтью оглянулся и представил себе, во что он превратится через несколько дней — или, страшно подумать, недель — безраздельного господства грызунов. Вновь его посетил образ девчонки, которая вряд ли непосредственно участвовала в преступлениях своего хозяина, и Мэтью невольно подивился тому, что Господь может быть так жесток к своим чадам. Но она не могла противиться судьбе — как не мог и никто из них, — а посему тут ничего нельзя было поделать. С этой мыслью он отворотил взор от прошлого за спиной и устремил его в будущее.

Он ждал в гостиной Хулию, которая не знала счета времени. Она опаздывала настолько, что он заподозрил, что она или устроила себе сиесту, или собственноручно шьет наряд, в котором собирается прийти.

Мэтью и Вудворд остались наедине впервые с момента их прибытия в Фаунт-Ройал, ибо даже на пути от особняка до конюшни этим утром их по распоряжению миссис Неттлз провожал чернокожий мальчишка-слуга. Таким образом, Мэтью впервые представилась возможность высказать свои соображения насчет их вчерашних сотрапезников без риска быть услышанным посторонними.

Вдруг в гостиную вошел человек с густыми бровями, который, заметив гостя, побагровел.

Однако судья успел воспользоваться этой возможностью прежде него.

— Что ты думаешь о Пейне, Мэтью? — поинтересовался он.

Они поздоровались, и пунцовый мужчина спросил:

— Кажется, он свое дело знает.

— Это верно. Он также кажется сведущим в делах… как это он выразился… «чернофлажного братства»… Интересно.

– Могу я узнать, что вы делаете в моем доме, попивая мой виски, сидя на моем диване и прожигая в моем ковре дырки своей сигарой?

— Что именно?

– Я жду Хулию. Она приводит себя в порядок. Мы собираемся пройтись.

— Несколько лет назад — в девяносто третьем или около того — мне довелось разрешать в суде дело человека, обвиненного в пиратстве. Дело запомнилось мне особо, потому что он был образованным человеком, в прошлом лесоторговцем, которого разорили кредиторы. Его жена и двое детей умерли во время эпидемии чумы. Словом, он казался человеком совсем не такого склада, чтобы вдруг заняться пиратским ремеслом. И вот, помнится, он называл своих… э-э… сотоварищей «чернофлажным братством». Прежде я никогда не слышал этого термина.

– С чьего позволения вы собрались пройтись с моей дочерью?

Вудворд посмотрел на небо, прикидывая, как скоро плотные серые тучи прольются очередным дождем.

– Извините, сеньор, я не знал, что на это нужно разрешение.

— И я ни разу не слышал его с тех самых пор вплоть до момента, когда его употребил Пейн. — Он вновь обратил взор на дорогу перед ними. — Сам термин явно подразумевает уважительное отношение, а в немалой степени и гордость. Как будто один из членов этого сообщества отзывается о других.

– Вы не знали, молодой человек? Для посадки в самолет, входа в чужой дом и даже употребления некоторых лекарств требуется разрешение. Вы думаете, что пройтись с моей дочерью так же просто, как выкопать из земли пару картофелин?

— Вы предполагаете, что Пейн…

— Я ничего не предполагаю, — прервал его Вудворд. — Я лишь сказал, что нахожу это интересным, только и всего. — Он сделал паузу, чтобы подчеркнуть свою позицию по данному вопросу, а затем добавил уже небрежным тоном: — Но я буду не прочь узнать побольше о прошлом мистера Пейна. Просто ради интереса, разумеется.

– Да ведь нет никакой проблемы, сеньор, я прошу у вас разрешения.

— А что случилось с тем лесоторговцем?

– Ответ отрицательный.

— Бывшим лесоторговцем, — поправил судья. — Он не просто занимался пиратством, но и совершал убийства в открытом море. И он был несомненно виновен, какие бы обстоятельства ни сопутствовали его моральному падению. Мне было жаль его заблудшую душу, но у меня не было другого выбора, кроме как приговорить его к повешению. И его повесили.

– Почему? – спросил Григота.

— Я как раз собирался спросить ваше мнение о гостях за вчерашним ужином, — сказал Мэтью. — Возьмем школьного учителя Джонстона. Что вы скажете о его напудренном лице?

— В последнее время это стало модой в Европе, но и в колониях я уже изредка такое видел. Впрочем, у меня есть и другое объяснение его внешнему виду.

– Потому что вы чужак. Тот факт, что вы завладели моим баром, еще не делает вас членом семьи.

— Какое же?

— Он учился в Оксфорде, верно? В колледже Всех Душ. Так вот, этот колледж пользовался репутацией места, где собираются молодые щеголи и игроки, более склонные ко всяким сомнительного рода забавам, нежели к духовному просветлению. А средоточием этих забавников в колледже Всех Душ было общество под названием «Клуб адского пламени». Это очень древнее и закрытое общество было доступно лишь для тех немногих, кто происходил из богатых семейств и отличался дурными наклонностями. У членов этого клуба был обычай посыпать лица белым пеплом наутро после их непристойных пирушек.

– Сейчас представлюсь и перестану быть чужаком. Меня зовут Григота Рамирес.

Он быстро взглянул на Мэтью, а затем вновь сосредоточил внимание на дороге.

– Григота? Не шутите. Это не имя.

— По всей видимости, они придавали этому какое-то странное псевдорелигиозное значение. Словно стирали следы греха со своих лиц или вроде того. К сожалению, они не могли обсыпать пеплом и свои сердца. Но, возможно, Джонстон просто следит за европейской модой и пытается ей подражать, хотя мне невдомек, зачем кому-либо нужно заниматься такими вещами в этой Богом забытой глуши.

Мэтью ничего не ответил, но в эту минуту он вспоминал, как в том же захудалом трактире судья настаивал, чтобы они вышли к ужину при полном параде.

– Извините, но меня зовут именно так.

— И все же это очень странно, — продолжил рассуждать Вудворд. — Если Джонстон был членом «Клуба адского пламени» — я отнюдь не утверждаю, что он им был, хотя определенные указания на этот счет есть, — зачем ему придерживаться клубных обычаев спустя годы после того, как он покинул Оксфорд? К примеру, в бытность студентом я частенько носил малиновый сюртук с зелеными кисточками на рукавах, но мне и в голову бы не пришло надеть нечто подобное в наши дни. — Он покачал головой. — Нет, скорее всего, этот Джонстон просто гонится за европейской модой. Я очень сомневаюсь, что он ходит напудренным среди бела дня, а для вечерних застолий это еще куда ни шло.

– Похоже, я познакомился с болваном, который сорвал учебу моей дочери. Предполагаю, что вы сын Чико Линдо… Его, должно быть, переполняет гордость от того, что семейное дело разрастается. Кокаин! Вот это бизнес!

— Похоже, он не обделен умом, — сказал Мэтью. — Хотелось бы знать, почему преподаватель с оксфордским образованием согласился приехать в поселение вроде Фаунт-Ройала. Казалось бы, ему должна быть по душе жизнь в более цивилизованных условиях.

– Сеньор Дель Пасо-и-Тронкосо, я надеюсь на вашу непредвзятость к детям нагрешивших отцов.

— Верно. С другой стороны, почему каждый из них согласился жить в Фаунт-Ройале? Беря шире, почему вообще кто-либо, будучи в здравом уме, соглашается поселяться в далеких дремучих краях вроде этого? Однако они приезжают и поселяются, в противном случае сейчас не было бы ни Нью-Йорка, ни Бостона, ни Филадельфии, ни Чарльз-Тауна. Возьмем, к примеру, доктора Шилдса. Что побудило его отказаться от, вероятно, обширной и благополучной практики в городе ради мучений и тягот фронтира? Может, Бидвелл платит ему кучу денег? Или он сделал это из чувства профессионального долга? Или здесь нечто совсем другое?

Вудворд вновь поднял взгляд к небу и задержал его на ястребе, который описывал неторопливые, плавные круги под самым пологом туч, видимо высматривая на земле жертву — кролика или белку.

– Я никогда не страдал непредвзятостью. Я старорежимный, я фашист, расист, у меня полно предубеждений. В моем доме вам ничего не светит. Даже если бы вы отреклись от своего отца, я все равно запретил бы вам любить мою дочь, потому что вы, молодой человек, не того происхождения.

— Доктор Шилдс показался мне глубоко несчастным человеком, — продолжил судья, прочистив горло, которое слегка побаливало с самого утра (посему он решил по возвращении прополоскать его солевым раствором). — И он пытается утопить свои печали в роме и вине. А тут еще высокая смертность в Фаунт-Ройале, которая усугубляет его меланхолию. В общем… остается только надеяться, что доктор не слишком закладывает за воротник при исполнении своих профессиональных обязанностей.

Позже Григота пожалел, что позволил оскорбить себя, не дав сдачи. Но в тот момент он не ответил, потому что, помня о просьбе Хулии, решил поступиться гордостью.

Он снова поглядел на ястреба в вышине, который как раз в эту минуту прервал свой плавный полет и резко спикировал на добычу, и судья подумал о смерти, всегда готовой настигнуть любого из нас в этом мире смятений и катаклизмов.

– А что, если я вам скажу, что у нас любовь и мы не можем жить друг без друга?

За этой мыслью последовала другая, также связанная со смертью: перед его мысленным взором возникли маленькие пальцы, вцепившиеся в железное изголовье кровати. Костяшки пальцев — таких изящных, таких хрупких — побелели от этой судорожной хватки.

– Брехня. Любви не существует.

Вудворд крепко зажмурил глаза и вновь почти как наяву расслышал те звуки. Почти. Слышать их было невыносимо, даже на таком удалении во времени и пространстве. Из густых зарослей слева донесся пронзительный, торжествующий клекот ястреба и короткий визг какой-то мелкой зверушки.

– Существует. Мы очень любим друг друга.

— Сэр?

– Существует? – переспросил Патрокл, беря ведерко для льда со стола. – Тогда идите и принесите мне в этом ведре два килограмма.

Вудворд открыл глаза. На него с беспокойством смотрел Мэтью.

— Вы в порядке, сэр?

– Это невозможно. Она у меня внутри, она нематериальна, – объяснил Григота.

— Да, — сказал Вудворд. — Должно быть, слегка устал, но это пройдет.

— Я могу взять вожжи, если хотите.

Патрокл, нахмурив брови, ответил:

— В этом нет нужды. — Вудворд подхлестнул лошадей, дабы показать, что все под его контролем. — Ехать пассажиром для меня не менее утомительно. Одно хорошо: на сей раз мы хотя бы знаем, что Фаунт-Ройал уже недалеко.

— Да, сэр, — ответил Мэтью.

– Не устраивайте мне здесь поэтического поноса. Вы говорите со взрослым мужчиной, а не поете серенаду портнихе на углу. В чем дело? Вы меня приняли за трясущуюся старуху?

Чуть погодя он выудил из кармана бриджей золотую монету и начал ее разглядывать, положив на ладонь.

Я поаплодировал суровости Патрокла. Ведя слежку за каждым шагом сладкой парочки из своего наблюдательного пункта, я радовался каждой сложности, с которой они сталкивалась и которая не принесла бы мне барышей, поскольку я был уверен, что от нашего с Хулией романа остался лишь обглоданный скелет.

— Я сказал неправду мистеру Пейну, — признался он. — Насчет этой монеты. По словам Шоукомба, он нашел ее на трупе индейца… но при этом он считал, что где-то поблизости рыщет испанский шпион, который подстрекает индейцев к мятежу, одаривая их золотом.

Однако Хулия уверяла меня, что Григота ничего для нее не значит. Чтобы доказать свое безразличие, она предложила мне забрать полученные от него подарки. Я взял пару безделушек лишь для того, чтобы посмеяться втихомолку над бедным дурачком. Захватив трофей, я записал на свой счет воображаемый и бесполезный гол, который не спас бы моего положения в финальном поединке, поскольку в реальном соревновании любой противник разгромил бы меня до первого свистка. Несомненно, меня уже исключили из матча, указав, как инвалиду, на выход с площадки.

— Что? Выходит, он ничего не говорил о пиратском кладе?

Рассматривать подарки Григоты – все равно что проводить инвентаризацию китайской палатки с барахлом. Настольные часы с музыкой, футляры в форме пагод, крошечные гробницы и ящики Пандоры, золотая цепь с продетым в нее коптским крестом, пластинки, пластинки и еще раз пластинки, плюшевые коты и собаки, фигурки танцовщиц фламенко.

— Нет, сэр. Я это выдумал, потому что вчера за ужином обратил внимание на то, как курит Пейн. Вместо трубки он использует скрученные табачные листья, которые именуют «сигарами». Это…

— Это испанский обычай, да, — кивнул Вудворд, сужая глаза, по каковому признаку Мэтью догадался, что он заинтригован полученной информацией. — Хм… Да, теперь я понимаю причину твоей выдумки. Среди знакомых мне англичан лишь очень немногие курят таким способом. Я тоже это отметил прошлым вечером, но не счел нужным задавать вопросы. И все же не мешало бы выяснить, где и когда Пейн усвоил эту привычку.

Я решил подарить Талии золотую цепочку. Она заслужила подарок. За последние месяцы жена менялась на глазах. Возможно, фея-крестная навестила мою золушку. Возможно, та же фея прикосновением своей волшебной палочки провела мне пересадку глаз, одолжив их у греческого пастора. Эти глаза видели Талию чистой и соблазнительной.

— Именно так, сэр. Помимо того, Шоукомб предположил, что шпион может быть англичанином. По крайней мере, с виду. Но тогда шпионом может оказаться любой из жителей Фаунт-Ройала.

— Очень любопытно. Но какую цель может преследовать подобный шпион? Ах да, конечно же! — продолжил он, отвечая на собственный вопрос. — Докладывать испанцам о положении дел в Фаунт-Ройале. Который в будущем, увы, рискует быть переименованным в Блажь Бидвелла. Но какая роль во всем этом отведена индейцам, подкупаемым испанским золотом?

Однажды утром я с великой радостью разглядел ее чистоту, как будто в соке осели примеси и настало время перелить его в серебряную амфору. Зрелость? Биолог сказал бы, что она приблизилась к неотвратимому жизненному рубежу и ее тело насытилось гормонами. В таком состоянии она встретила утро окрыленная, глядя в окно, вдыхая свободу. Я ей не нужен, но бросать она меня не будет. Она заслужила подарок.

Мэтью ранее уже задавался этим вопросом, и ему кое-что пришло в голову. И сейчас он, как всегда в таких случаях, не замедлил высказать свое мнение.

— По задумке Бидвелла, Фаунт-Ройал среди прочего должен стать укрепленным форпостом для наблюдения за испанской Флоридой. Хотя не исключено, что испанцы сейчас намного ближе к нам, чем собственно Флорида.

Вечером я шел домой с цепочкой в кармане. Синие языки солнца облизывали брусчатку. Зажглись фонари, которым не справиться с полумраком. Как в тумане, я шел в окружении длинных теней.

— Ты хочешь сказать, что они могут быть расквартированы в индейских селениях?

Свет в доме еще не зажегся. Я осторожно пробирался по коридору, сгорая от желания ее увидеть. Из гостиной доносились голоса. Не узнаю их. Судя по тому, что зазоры между дверью и косяком не освещены, они разговаривают в темноте.

Мэтью кивнул:

— Возможно, лишь небольшой экспедиционный отряд. А если и не в самих селениях, то достаточно близко, чтобы подарками переманивать индейцев на свою сторону.

Вопреки обыкновению, я подошел вплотную к двери и попытался расслышать разговор. Мои уши – алчные локаторы. Звон бокалов, запах спиртного. Голоса принадлежат Талии и молодому медиуму.

Эта мысль так потрясла Вудворда, что он машинально натянул вожжи, и лошади почти остановились.

– Не настаивай, Талия, больше ни одного глотка. Иначе я не смогу вернуться домой на своих ногах.

— Боже мой! — простонал он. — Если это правда, если в этом есть хоть малая толика правды, нам следует поскорее предупредить Бидвелла! Если испанцы сумеют натравить на Фаунт-Ройал краснокожих, они легко сотрут с лица земли все поселение!

– Переночуешь у нас. Здесь полно места.

— Все верно, сэр, однако, мне кажется, нам пока не стоит тревожить мистера Бидвелла по этому поводу.

— Почему? Разве ему не следует это знать?

– В твоей кровати?