– Это хорошо. Вы меня немного успокоили.

«Коль нечистая сила озорничать взялась, так кому же, как не ей, моего сынка от недуга и избавить! Приведите ЕГО! Сроку на все про все три дня!» -такова была барская воля, повергшая не только старосту, но и всю деревню в трепет и ужас.

– Что будете пить? Может, принести пива?

– Нет, спасибо. Я хочу как следует прочувствовать вкус. Можно просто чаю?

Даже самые древние старики не помнили былых времен, когда Далечье кишело колдунами да ведьмами. Хвала княжим дружинникам да попам, избавившим добрый люд от власти приспешников темных сил, изгнавшим в ту давнюю пору с православных земель богомерзкое отродье! Уже давно отгорел костер, унесший в преисподнюю душу последней ведьмы, давно сгнил кол, на котором отмучился предпоследний колдун… Предпоследний, так как один, самый сильный и злой, все же остался.

– Хорошо. Заварю для вас.

Расстелив на фанерной столешнице белую салфетку, Коиси ушла на кухню.

Он жил вблизи деревни, в запретном лесу за озером; среди диких чащ, куда давно уже не ступала нога человека; в молчаливом царстве злых духов и потерянных душ. Его грешную плоть не брали ни меч, ни святая вода. Ходили слухи, что в те времена десятки княжих ратников и просто добрых молодцев уходили в проклятый лес по его голову, да мало кто возвращался… Захаживали в те дремучие чащи и наемные варяги – рослые, сильные воины с севера в страшных рогатых шлемах и с огромными мечами. Из трех с лишним дюжин вернулись лишь двое, седые, как лунь, да так, не объяснив ничего, прочь и ушли.

Пахло аппетитно. На кухне шкворчало масло. Значит, гёдза уже жарятся. Косака замер в нетерпеливом ожидании.

– Готово! Надеюсь, похоже на то, что вы искали. – Нагарэ поставил в центр салфетки круглую тарелку с узором из красных цветочков, идущим по каемке.

Силен был колдун и могущественен, умел он мертвяков поднимать да деревья вековые себе на защиту ставить. Покорялись его воле и люди, и дикие звери. Власть огромную он над всем живым и неживым имел и во зло этой властью пользовался.

– Да, похоже. И запах, кажется, тот же, – принюхался Косака.

Многих оплакали в ту пору дальчане, а потом княже махнул на колдуна рукой, благо, что из леса заклятого тот не показывался, да и действие чар нечестивых на опушке заканчивалось. Опасное соседство было у жителей деревушки; опасное, но не хлопотное, поскольку в запретный лес они не захаживали, а сам колдун по какой-то неведомой причине в их жизнь не встревал.

– Заправка из уксуса и соевого соуса у нас в маленькой плошке. А вам, наверное, подавали в большой миске.

– Верно. Она стояла посередине стола, и все макали в нее свои гёдза.

Так прошло лет двести, а может, и более. Время не сохранило имени чародея, да и кто бы в здравом уме отважился имя то проклятое называть? Звать да величать колдуна – беду страшную на себя накликать! Привык деревенский люд бок о бок с лютой нечистью жить, хоть и пугался ужасных криков, доносившихся порой по ночам из-за озера. Ведомо крестьянам было лишь одно: жив колдун, копит силы и терпеливо дожидается в чаще глухой злого часа, когда власть его темная над землями Далечья снова настанет.

– Так я и думал. Кстати, и сами гёдза лежали на тарелке побольше. Но поскольку вы у нас сегодня один, я несколько уменьшил порцию.

На тарелке в стиле ретро было небрежно разложено около двадцати гёдза, по пять штук в кучке. На вид они ничем не отличались от тех, что помнил Косака.

– Угощайтесь, пожалуйста.

Опечалились крестьяне, закручинились! Ни у кого охоты не было в лес тот страшный на погибель верную идти, а барской воли ослушаться не решались. Боялся люд деревенский барина своего, боялся, но уважал! Хозяин их у самого князя в чести был, не раз дружину свою ладную на степняков водил и доблестью ратной отличался. Знал каждый мужик, коль барский наказ не выполнят, не миновать беды! Сердце родителя к дитяте болезному теплотой наполнено, а ко всем, кто в борьбе с хворью не поможет, суровой лютостью.

Нагарэ ушел. Коиси поставила перед Косакой керамический чайник Арита и чашку.

Косака долго не мог взяться за палочки. Сидел, не шелохнувшись, и лишь разглядывал тарелку. Когда он наконец решился, содержимое тарелки уже начало остывать.

Думали мужики, гадали, чесали косматые бороды, да только ничего им на ум не пришло. Хотели уж жребий тянуть, кому к колдуну путь держать да челом о милости бить, как тут младшая дочь старосты вмешалась. Противная девица была; видная, но языкастая и ехидная, по этой причине замуж-то ее ни-кто и не брал, хоть приданое за ней знатное давали.

Окунув гёдза в соус, он отправил в рот первый кусочек. Зажаренное как следует, до золотистой корочки тесто было тягучим, а начинка – хрустящей. Вкус такой же, как и тридцать лет назад.

– Пошто лбы в думе хмурите?! Посылайте Николку, да и забота с плеч! Толку-то от него, приблуды?! – выкрикнула девка и тут же заверещала, поскольку не на шутку осерчавший отец оттаскал ее за косу. Не дело тому, кто для юбок рожден, в разговор серьезный встревать.

Косака продолжал жевать. Сначала он чувствовал остроту, потом она сменялась горечью. Да, все так же, как и тогда – так, по крайней мере, ему казалось. Воспоминания были очень расплывчатыми.

Дочку свою староста наказал, а иначе супротив порядка, в ту пору установленного, пошел бы. Люди тогда были темными, неграмотными, о равноправии слыхом не слыхивали…

– Что скажете? У нас получилось? – Нагарэ остановился рядом с Косакой.

– Не то слово. Я, конечно, уже плохо помню, так что не могу до конца быть уверен, но, похоже, это тот самый вкус.

Хоть девице и преподали урок, но слова ее пришлись сельчанам по душе. К чему самим идти, когда под боком чужак безродный есть? Лет десять назад, когда от набегов кочевников совсем роздыху не было, появился в их деревушке семилетний мальчонка. Откуда он пришел, никто не знал. Говорил, из монастыря у Двуполья, что степняки недавно пожгли, но брехать-то каждый горазд, чтоб к очагу теплому да к миске с похлебкой прибиться. Хотели тогда замарашку прогнать: времена трудные были, голодные, для своих-то деток не всегда ложка каши находилась. Проку же с малый не было никакого, обуза одна. Однако староста его пригрел, у себя в приживалах оставил, о чем уже через пару годков не пожалел. Паренек грамоте оказался обучен, видимо, и взаправду при монахах жил. Письма юнец писал да челобитные, сначала для односельчан, а затем, когда слух о нем прошел, и из других деревень мужики к старосте на поклон потянулись. Подарят хозяину дома порося розовобокого да бутылочку креплененькой настоечки сунут, а Николка им челобитную напишет иль в бумагах мудреных купеческих разобраться поможет. Молва о грамотном пареньке такая в округе пошла, а староста столь важной особой стал, что некоторые крестьяне сами своих детишек под монастырские ворота подбрасывать начали.

– Отлично. Я тоже попробовал, пока готовил. Гёдза и вправду замечательные, – с облегчением произнес Нагарэ. Он позволил себе расслабиться.

Неправду сказала дочка старосты: толк от Николки был, да и богатство через умение закорючки на бересте выводить притекло к ее отцу немалое, да только чужак он так чужаком и останется… Чужаком и пожертвовать можно, когда своих нужно спасать!

– Простите, что доставил столько неприятностей, – поклонился Косака.

Успокоились крестьяне да и разошлись по домам, ночь ведь уж на двор опустилась, а наутро собрали перепуганного писарчука в дорогу. Уж как он просил, как умолял, его на смерть верную не отправлять, в ногах валялся, но только кто ж его послушает? Надели на плечо юноше котомку с дарами, для колдуна приготовленными, сунули ему за пазуху бутыль со святой водой, перекрестили всем миром, чуток всплакнули для порядка да и отправили в путь!

– Это ведь наша работа.



– Как вам удалось их найти? – Мужчина вытер рот платком.

* * *

– Можно я присяду?



– Конечно.

Шел паренек долго, но не потому, что дорога дальняя, а потому, что страх камнем на ногах повис. Трижды Николка поворачивал, думая прочь бежать, да только куда ему, горемыке, деться-то? Вот правду говорят: «Барская охота пуще неволи!» Пойти в лес – сгинуть, а не пойти – себя на смерть от батогов обречь да гнев барина на всю деревню вызвать. Нет, не мог он наказа не исполнить, еще хуже и себе бы сделал, и всем тем, кто его хоть лаской и не баловал, но все же взрастил…

Нагарэ устроился напротив него.

Уже вечерело, когда ступил писарчук деревенский на опушку проклятого леса. Солнышко еще светило, но впереди, средь могучих стволов вековых деревьев и высокой травы, царили сырость и темень. Из глубины дремучей чащи доносились леденящие сердце звуки: то ли крики неведомых птиц, то ли вопли загубленных колдуном душ. Еще страшнее пареньку стало, но делать нечего, один у него путь был – только вперед, к верной погибели.

Вспомнив, что ему мужики присоветовали, обломил Никола посох да смастерил из него что-то вроде креста, а затем окропил себя с ног до головы святою водою. Всю извел, до последней капли, ничего на дне бутыли не осталось. Перекрестившись три раза по обычаю и прочитав все известные молитвы, взял писарчук в руки крест да и шагнул в чащу.

– Вы, наверное, знаете, что «Отель Инада» больше не работает. Когда вы были у нас в прошлый раз, то сказали, что не в курсе. Но в наш век интернета такое проверяется за секунду.

Сперва ничего было, хоть боязно да сыро. Трава высокая по пояс ему доходила, а порой и до груди доставала. Под ногами гады ползучие возились да шипели, да зверье лесное заревело, завыло, на разные голоса истошно раскричалось. Николу оно не трогало, даже на глаза попадаться остерегалось, видно, сильно креста да святой водицы боялось, но зато хозяину своему – колдуну постылому – исправно знак подавало, что чужак в лес забрел.

– Простите. Я, конечно же, знал. Но если бы я сказал вам, вы ведь не стали бы браться за дело? – улыбнулся Косака.

Ожидал писарчук всякого: что земля у него под ногами разверзнется, что мертвяки появятся да с воем тоскливым на него пойдут иль что деревья оживут и ветками его исколют и исхлещут. Боялся, но все же шел и шел вперед, пока до оврага лесного не добрел.

– Что ж, ладно. Как бы там ни было, пришлось поспрашивать в округе. Я обратился во множество рёканов на этих источниках. Все помнили «Отель Инада» и много чего мне о нем порассказали. Вот только о гёдза никто из них не слышал.

Широк был овраг, глубок да буреломом гнилым завален. Обойти его было нельзя: справа деревья стеной стояли, так что даже стволами срослись, а слева топь гиблая булькала и пузырями вздымалась.

– Вот оно что. Значит, их не подавали гостям.

– Я вернулся в Киото, затем приехал еще раз и начал заново, но все повторилось. Ситуация была безвыходная. Но уже перед отъездом мне вдруг пришло на ум посетить еще одно местечко – рёкан, стилизованный в духе традиционного народного творчества. Там-то мне и повезло встретить мужчину, который служил в «Отеле Инада» гардеробщиком.

Парень и призадумался, как бы ему дальше пройти. Простоял долго, совсем темно уже стало, а в голову так ничего и не пришло…

– Гардеробщик… Кажется, фамилия его была Суги?

Вдруг сзади послышался хруст веток, звон железа и чья-то тяжелая поступь. Обернулся Никола, и тут же улыбка озарила его лицо. Через дремучую чащу шел ему на подмогу ратный отряд. Среди деревьев мелькали красно-желтые точки горящих факелов и поблескивала броня боевых доспехов.

– А у вас хорошая память! Верно, Суги. Сейчас он работает администратором в «Отеле Ханаока». Именно господин Суги рассказал мне про гёдза.

«Все же одумался барин! Все же уразумел, что такому ничтожному червю, как я, с задачей сложной не справиться! Дружинников послал!» – обрадовался Никола и громко закричал, замахал руками, подзывая к себе служивых.

– Как у него дела? – Косака прищурился.

– Ему уже восемьдесят пять. С ногами проблемы, так что ходить ему тяжело. Теперь просто сидит за стойкой – настоящий талисман «Отеля Ханаока». – Нагарэ положил на стол фотографию.

Его заметили, ратники подошли и безмолвно обступили его полукругом. Тут-то парень и понял, как оплошал. Не дружинники барские то были, не княжий люд, а павшие воины, чьи души неприкаянные на службе у колдуна маялись. Доспехи мертвяков изъела ржавчина, а одежды истлели от времени. Из черноты прорезей шлемов на Николу смотрели пустые глазницы, да так страшно, что писарь задрожал всем телом и выронил крест.

– Он как будто и не изменился. – Косака взял снимок в руки и пристально вгляделся в него.

– Не трожь! – не вымолвил, а прорычал зло и сурово самый рослый, плечистый из воинов, а в глазницах его полыхнул бесовский огонь.

– Инада и Ханаока, владельцы рёканов, – давние друзья. Поэтому когда «Отель Инада» закрылся, Ханаока взял к себе нескольких бывших работников. Большая их часть уже уволились. Остался один Суги.

– Правда? А сам Инада?.. – поднял взгляд Косака.

Так он Николку пытался остановить, когда тот за крестом-посохом потянулся. Да только зря, парень оружие свое и так поднять бы не смог. Лишь крест самодельный упал, как появилась из-под земли костлявая рука с ошметками гниющей плоти, схватилась за деревяшку и в бездну ее потащила.

– К сожалению, и сам господин Инада, и его супруга скончались вскоре после того, как рёкан прекратил работу.

– Мне б к хозяину вашему… мне б… – трясущимися губами пролепетал писарчук, но замолк, поскольку старший мертвец вдруг двинулся на него.

В ответ Косака лишь молча кивнул.

– Вернемся к гёдза.

– Оно и понятно, что к хозяину, не по грибы ж забрел! – всего пару раз открылись и закрылись белые губы мертвеца, а в глазницах снова полыхнул и затух огонь. – Одежу снимай… всю скидывай!

– А ведь Суги, кажется, тоже ел их с нами тогда! – Все еще сжимая в руках фотографию, Косака поднял глаза к потолку.



– Как я выяснил, эти гёдза были фирменным блюдом «Отеля Инада».

Сухость сковала горло барского посланника, а живот скрутило спазмами. Окропленная святой водой рубаха да протертые штаны были единственной защитой от нежити. Стоило раздеться, как его бы тут же зарубили, а может, и того хуже, разорвали бы на части сильные ручищи мертвяков.

– Фирменным? – удивленно переспросил Косака.

– Не боись, не тронем пока! А коли лохмотья свои не сбросишь, так здесь и останешься! Не дозволим те овраг перейти! – как будто прочитав мысли человека, изрек мертвый воин и замер в ожидании.

– Только подавали его не гостям, а работникам. Эти гёдза были самой популярной едой у персонала.

– Ясное дело – такая вкуснятина.



– Рёкан – место специфическое, и работать там сможет не каждый. Неудивительно, что многие быстро увольняются.

Боязно было парню одежды лишаться, да что делать-то, не век же в чаще проклятой куковать? «Уж коли суждено от нечистой силы сгинуть, так лучше быстрее отмучиться», – решил писарчук и стянул с груди рубаху.

– В заведениях типа моего отеля все то же самое. Работа непростая, так что мало кто задерживается надолго.

– Работников кормили теми самыми гёдза. Их обязательно подавали в последний рабочий день тем, кто решал уволиться. Чтобы напоследок у них остались хорошие воспоминания.

Как только Никола разделся и поставил котомку с дарами под ноги, тут же из-под земли снова появилась костлявая рука, ухватила и утащила добычу. Парень и глазом моргнуть не успел, как один из мертвецов подскочил к нему и взвалил на плечо, словно тюк иль другую поклажу.

Косака молча смотрел на тарелку с гёдза.

Сильные были руки у нежити, пальцы цепкие крепко в бока писарчука впились, словно волк в горло настигнутой жертве. Ловкости мертвец был неимоверной, так быстро запрыгал по гнилым сучьям да по поваленным стволам, что у парня аж в глазах замелькало, а то, что утром на дорожку съедено было, наружу запросилось. Миновали овраг, но воин мертвый его не выпустил, а дальше понес в глубь гиблых чащ.

– К северу от источников Уцукусигахара находится местечко, что зовется Адзумино. Оно славится своим васаби. Инада солил стебли и листья васаби, а потом добавлял в гёдза.

– Так вот откуда это сочетание горечи и остроты…

Больно Николе было, ох как больно! Пальцы костлявые все бока ободрали, да ветки колючие щеки и плечи в кровь исхлестали. Одна радость, отряд мертвецов возле оврага остался и следом не тронулся. Чувствовал парень страх перед тем плечистым воином, что с ним говорил. Такого грозного богатыря и живого испугаешься, не то что мертвого…

– За счет засолки резкая острота, свойственная васаби, смягчалась. А гёдза от этого становились только вкуснее. И текстура у них очень приятная.

– Да уж. Выходит, все не без причины. – Косака съел еще одну штучку. Гёдза уже успели окончательно остыть.

– Давайте я налью вам горячего чаю, – предложила Коиси. Она принесла глиняный чайник Масико.

Долго или нет тащил его мертвец, Никола не помнил. Не до того ему, горемычному, было, чтобы счет вести. Запомнилось лишь мгновение, когда остановился покойник да тут же наземь его и бросил. Спину, о коренья покалеченную, сразу в трех местах заломило, локоть левый заныл и распух, а перед глазами у писарчука чертята желтые да красные заплясали. Тряхнул головой парень, чтобы пелена с глаз спала, а затем кое-как встал и огляделся.

– В гостиничном бизнесе часто бывает так, что к работникам относятся как к членам семьи.

– Это правда. У меня в отеле так же. А как по-другому, если столько времени приходится вместе проводить? – Косака отложил палочки.

Мертвеца уже и след простыл. А притащило его бесовское отродье совсем не туда, не в логово своего хозяина… Трава под ногами была зелена, а деревья красивы и стройны. Расхаживали по поляне, где Никола очутился, дикие зверушки, и никто друг на дружку не охотился. Редко увидишь лисицу, возле которой зайчики резвятся, да волка зубастого, что рядом с оленем разгуливает. Но больше всего подивился Никола хоромам, что увидел. Не гнилушку-избушку, а огромный терем о дюжине окон с резными ставнями. Лился изнутри свет, да такой яркий, что ясно на поляне было, как днем. На поляне – светло, а на душе у паренька вдруг спокойно и радостно стало!

– В общем, Суга рассказал, что гёдза обязательно подавались работникам в их последний рабочий день. И как-то так вышло, что их прозвали «прощальные гёдза». – Нагарэ бросил взгляд на тарелку.

– «Прощальные»? – Косака, держа в руках чашку, вслед за Нагарэ уставился на оставшиеся гёдза.

Не живут так колдуны нечестивые: их черным сердцам мило, когда вокруг лишь гиблые болота да отвратная гниль, все мертво и уродливо. Так батюшка на проповеди говорил, да, видать, сплоховал святой человек… ошибся!

– У меня тоже была жена, ее звали Кикуко. Я, конечно, не красавчик и с двумя никогда не крутил, как вы, господин Косака. Но я не смог быть с ней в последние дни ее жизни. И об этом до сих пор сожалею. Прошло уже много лет, а я все думаю о том, что должен был проводить ее в последний путь.

Коиси в ответ на его слова энергично закивала, но Косака, похоже, не понимал, к чему клонит Нагарэ.

– Пошто пожаловал? раздался вдруг звучный голос.

– Когда я говорила ей, что позвоню отцу и попрошу его приехать, мама, еле дыша, отговаривала меня и даже злилась. «Не нужно его отвлекать от работы» – вот что она отвечала. Так все и закончилось.

– Брак – это странная штука. Вроде бы супруг или супруга – совершенно чужой человек, но становится для вас ближе, чем ваши родители, братья или сестры. И как бы вы ни пытались от него или от нее что-то скрыть, рано или поздно правда все равно выйдет наружу.



Коиси вновь закивала, но Косака все так же молчал.

Испугался Николка, встрепенулся да так резко на оклик голову повернул, что в шее хрустнуло. Всего в шагах десяти от него стоял не мерзкий, иссохший старикашка-горбун, каким колдун пареньку представлялся, а голый по пояс бородач лет сорока, да такой крепкий, что их Митрофану, деревенскому кузнецу то бишь, под стать. В правой руке держал взопревший мужик топор, а в левой – полено, которое тесать собирался. В глазах здоровяка не было злобы, лишь интерес…

– Мне б к колдуну… – робея, вымолвил писарчук.

– У вас остались еще вопросы? – Не успела Коиси это сказать, как Нагарэ резко поднялся.

– Ну, ясно дело, что не к бабке-повитухе, – рассмеялся мужик и вдруг, даже не изменившись лицом, метнул в сторону парня топор.

– Мы уже все рассказали. На этом точка. Вы довольны? – Он повернулся к Косаке.



Острое, тяжелое лезвие просвистело над самым ухом незваного гостя и по самую рукоять вонзилось в дерево за ним.

– Да. Благодарю вас. – Тот тоже встал и поклонился Нагарэ с Коиси.

– Еще раз колдуном назовешь, не промахнусь! – пообещал хозяин поляны, а затем, передумав, пригрозил пареньку новой бедою. – Хотя нет, лучше я тя гласа лишу да язык твой запаршивлю!

– Вот и славно. – Хозяин ресторанчика смотрел ему прямо в глаза.

– Да как же тебя величать-то? – развел руками обомлевший Николка. – Обидеть-то у меня и в мыслях не было… Не серчай!

– Все хорошо? – уточнила Коиси.

– А ты, как я погляжу, не простой увалень, говоришь уж больно складно… Поди, и грамоте обучен? – ни с того ни с сего спросил мужик и посмотрел на писарчука особенно пристально.

– Да, все в порядке, – резко ответил Косака.

– Я писарь из деревни, что за озером, меня народ к колд… в лес послал, чтоб старца мудрого найти, – чуть не оплошал молодец, но вовремя нашел нужные слова.

– Я сожалею о многих вещах в моей жизни. Тут надо было поступить одним образом, здесь – пойти по другому пути. Но как ни прискорбно, прошлого не вернуть.

– Спасибо вам за все. Сколько с меня? За обед и прочее. – Косака достал бумажник из поясной сумки.

– Коли так, ладно… – заулыбался мужик и легко, как будто хворостинку, переломил полено о колено. – Пошто пожаловал?! Не тяни!

– Переведите, пожалуйста, сумму, которую посчитаете достаточной. – Коиси протянула ему листок с номером счета.

– Меня деревня послала, мудрецу лесному в ноги кланяться да о милости за всех нас просить… Отведи меня к нему, мил человек!

– Хорошо. Постараюсь побыстрее. – Косака убрал листок в бумажник и надел свою белую куртку.

– Эх, паря, паря, дурья ты башка! – сокрушенно закачал головою мужик. – Старцев мудрых в этом лесу уже давно не бывало, один лишь я здесь кукую… Коль к колдуну пришел, со мной говори, только сперва хорошенько запомни, я не колдун, а ведун… ведун, потому что таинства разные ведаю!

– Глядите-ка, слива и сюда долетела! – Нагарэ снял с рукава Косаки лепесток цветка сливы.



– Это, наверное, в Китано Тэммангу он ко мне приклеился.

Не понял Николка, в чем разница, но перечить не стал. Кивнул головою, губы пересохшие облизал да и начал рассказ о барской печали.

– «Отдай аромат, лишь ветер восточный повеет, слива в саду! Пусть я, твой хозяин, далеко, не забывай весну!»[95] Как-то так, кажется, – процитировала Коиси.

– Узнаю господскую повадку, свое горе на чужие плечи перекладывать, – покачал головою хозяин леса, когда посланник деревни замолк. – И соседи твои хороши, трусливы, как зайцы, да подлы, как… – Ведуну не удалось подобрать сравнение, поэтому он просто махнул рукой и, тихо ворча себе в бороду, скрылся в тереме.

– Любовь – это сильное чувство. Но оно так же эфемерно, как и все остальное. – Нагарэ подул на пальцы, и лепесток взметнулся в небо.

– До встречи, Хирунэ! – Косака присел, чтобы погладить кота.

Долго прождал Николка, продрог весь, пока не вернулся ведун, держа диковинный кувшин с длинным узким горлышком да котомку с одежой, у оврага оставленной.

– В Тоёоке, наверное, еще холодно. – К ним подошла Коиси.

– Да, по сравнению с Киото прохладно. И все-таки весна уже чувствуется.

– На, срам прикрой! А дары мне ваши скудные совсем ни к чему… не нищий! – Ведун кинул под ноги парню грязные лохмотья и поклажу. – В усадьбу барскую я не пойду! Кто таков твой хозяин, чтоб меня вызывать?! Да и слово свое знатный люд через раз держит…

– На всякий случай мы приготовили для вас рецепт гёдза. – Нагарэ протянул Косаке конверт.

– Не погуби, смилуйся! – рыдая от искреннего отчаяния, кинулся писарчук мужику в ноги. – Мне без тя никак нельзя! Меня ж со свету сживут, да и деревне горько придется!

– Спасибо. Сомневаюсь, правда, что я буду их готовить. – Усмехнувшись, Косака поднялся.

– Берегите себя.

– Милостынь не подаю, – сурово произнес ведун и, ухватившись сильной рукою за Николкины волосы, одним рывком поднял его с колен. – Помогу я тебе сынка барского от смерти спасти, но только коли обещание дашь, что после мне службу сослужишь.

– И вы тоже.

– А что делать-то? – не на шутку испугался писарчук. Подумалось ему, что хочет колдун его чистую душу пленить да склонить к богопротивному делу…

Косака поклонился и зашагал на запад. Хирунэ мяукнул.

* * *

– Хворь, что с барином молодым приключилась, мне ведома, – не обратив внимания на вопрос, произнес хозяин поляны. – Вот в этом кувшине зелье целебное. Три дня и три ночи им поить мальца надобно, а наутро четвертого он здоровее и батюшки своего, и всех его дружинников будет! Коли слово даешь, твой кувшин! Нет – для другого посланника приберегу. Может, тот меньшим дураком окажется…

Еще пуще зарыдал Николка и головою закивал в знак согласия. Страшно ему сделалось обратно с пустыми руками возвращаться. Представилось вдруг, какой казни суровой да изощренной его осерчавший барин придаст.

– Пап! – подала голос Коиси, когда гость скрылся из виду.

– Что?

– Держи, заячья душонка! – Рассмеявшись, колдун сунул кувшин в трясущиеся руки писарчука. – И помни, паря! Долг платежом всегда красен! Коли сам его не отдашь, я возьму… но только не обессудь! Теперь же ступай, нечего сырость тут разводить и зверушек пугать!

– А хорошо все-таки вышло.



– Что именно?

– Ну как что. Мне показалось, что господин Косака наконец-то забыл Юри и теперь сможет спокойно жить дальше со своей женой.

Сделал Николка шаг, голова у него закружилась, ноги подкосились, и упал он без чувств.

– И как же ты это поняла? А Юри-то, похоже, еще не замужем.



– Правда? А разве не поэтому ты завел разговор о маме?

* * *

– Мое дело – отыскать блюдо. А что будет дальше, мне неведомо.

Нагарэ первым вошел обратно внутрь, Коиси последовала за ним.



– Может, позовем сегодня Хиро? Сделаем еще гёдза.

– Можно? – Глаза у Коиси засияли.

Дней сорок, а то и более миновало с тех пор, как Никола в деревню возвратился. Сам-то он ничего не помнил, но мужики говорили, пришел он из леса утром следующего дня грязный, весь в порезах и ссадинах. Взор затуманенный, неосмысленный; кувшин к груди прижимал и изо всей мочи кричал, что в нем барского сына спасение. На людей бросался, требовал, чтоб его к барину немедля отвезли, да сосуд с целительным зельем от рук чужих берег. Решили односельчане, ополоумел парень. Оно и понятно, встречу с колдуном могущественным не каждому дано пережить. Утихомирили его старым дедовским способом, то бишь ударили пару разков оглоблей по голове да на лежак мягкий оттащили, где молодец без сознания дней семь-восемь и провалялся.

– Гёдза в большой компании еще вкуснее становятся.

– Пап, а вдруг Хиро… – Коиси вдруг погрустнела, готовая вот-вот заплакать.

За то время много чего произошло. Как ни кручинился староста, а пришлось ему самому кувшин в барскую усадьбу везти. Хотел хитрюга вместо себя кого другого послать, но дураков не нашлось, а безродных, кроме Николки, в деревне не было. Вернулся он через пять дней, веселый, раскрасневшийся, захмелевший; тут же всех мужиков собрал и стал перед ними отчет держать, а точнее, хвастаться, как барин его в хоромах своих принимал, а слуги раболепные его холили и лелеяли.

– Нет-нет, наши гёдза ведь не «прощальные». Да, Кикуко?

Сперва осерчал барин и чуть на дыбу старосту не вздернул за то, что тот без колдуна к нему заявиться осмелился. Однако зелье все же опробовал, а как оно помогать стало да хворь выводить, сменил гнев на милость. Старосту, как равного, кормил да поил, а затем, когда сам в путь обратный провожал, на мече поклялся, что отныне оброк с деревни лишь половинный, а за недоимки мужиков не батогами бить, а лишь вполсилы плетьми потчевать будут.

Усевшись перед домашним алтарем, Нагарэ зажег благовония.

– Это хорошо. Давай наши гёдза назовем «счастливыми»? – Коиси похлопала отца по спине.

Обрадовался люд деревенский и стал за здоровье старосты кружки поднимать да старика мудрого восхвалять, который так ловко исхитрился сложное дельце уладить. Невдомек простакам было, что далеко не все их старшой рассказал, что умолчал пройдоха прижимистый про кувшин из-под зелья, который барин деревне вернул, но только не пустой, а по самое горлышко серебром наполненный…

– Ты уж помоги нам с этим, Кикуко. – Нахмурившись, Нагарэ сложил руки в молитве.



Глава 5. Омлет с рисом

Николка же на том пиру не гулял, и потом его досыта за заслуги не потчевали. Очнулся же писарчук не в сарае у старосты, где обычно ночевал, а в старенькой избушке у деревенской околицы. Бояться его люди стали, бояться да сторониться. Кто живым из запретного леса выбрался, тот точно с нечистой силою дружбу завел и душу свою ей на поругание отдал. Даже староста, и тот его стороной обходил да грамоты писать больше не заставлял.

Сперва кручинился парень, что незаслуженно в опалу попал, но потом возрадовался. Правду говорят: «Нет худа без добра». Работать его больше не заставляли, забижать опасались, а вот кормили исправно. Каждый день на пороге его хлипкой избушки появлялись краюха хлеба, вкусности разные да крынка свежего молока. Вначале не понимал писарчук, если его нечестивцем считали, то почему прочь не прогнали или в ближайшую церковь на излечение духовное в путах не отправили. Вскоре же стало ясно, что хоть соседи и боялись порчи, от него якобы исходящей, но по крестьянской привычке считали, что в хозяйстве любая палка сгодится, что каждый человечек в деревне на что-нибудь да нужен. Изгнать-то дело нехитрое, а вот если у барина вновь сынок приболеет иль кто еще из родни, кому тогда в лес за зельем идти?

1





Выйдя со станции «Киото» на улицу Хатидзё, Такаюки Дзёдзима поспешил к стоянке такси.

– Мне нужно сюда. – Только сев в машину, Дзёдзима тут же развернул карту и показал водителю.

В общем, жизнь у парня пошла совсем по-другому, он уж и думать-то позабыл, что когда-то в услужении у старосты ходил, вольным человеком себя почувствовал. Не уважали его, не любили, но боялись и не трогали. Кто с детства в сиротах, тому и это в радость! Все б хорошо, да вот только деньков через сорок, как барчонок выздоровел, напомнил о себе лесной колдун.

– В буддийский магазин, что ли? – уточнил водитель. Он был в очках для дальнозоркости.

День тогда погожий был, решил Николка прогуляться. Только от околицы отошел, а из кустов волк на него напрыгнул, но не загрыз, а лишь повалил на землю, пару раз для порядку перед носом клыками щелкнул да человеческим языком молвил:

– Нет, в ресторанчик «Камогава».

– Весть тебе, человек, ведун шлет! Пришла пора должок отдавать! Завтра к ночи в лес ступай и смотри, чтоб никто, ни одна живая душа за тобой не увязалась!

– Неужто там и такой есть? Ну ладно, поехали. – Сняв очки, он взялся за руль.



На ум Такаюки вдруг пришло выражение из старинной поэзии – «сиреневые горы и прозрачная вода». С возвышенности горы Хигасияма, окутанные весенней дымкой, казались фиолетовыми. Да и вода в реке Камогава сейчас, наверное, кристально чистая.

«Рай Санъё[96]. Так и не попался мне на экзамене». – Такаюки вспомнил вступительный экзамен в университет, который он сдавал двадцать пять лет назад.

Передал послание Серый и снова в кусты. Николка же сам не свой! Времени-то ведь много прошло, надеялся парень, что колдун про уговор запамятовал или передумал, решив, что писарчук трусливый для дел его темных не нужен.

Черное такси пересекло железнодорожные пути линии «Джей-ар». Сбоку осталась Киотская башня, машина теперь двигалась на север по Карасума-доори. Наконец они оказались перед храмом Хигаси Хонган-дзи.

– Сёмэн-доори – односторонняя и идет на запад, поэтому здесь придется попетлять.

Побежал Николка домой, заперся в избушке, окна изнутри заколотил, окропил пол со стенами святой водой, на самый худой случай топор заточил и думу стал тяжкую думать. Не хотелось ему в лес возвращаться, всякое там случиться могло. Не только за себя парень боялся, но и за других. Одному бесу известно, что колдун проклятый удумал.

Два раза повернув налево и выехав на нужную улицу, водитель сбросил скорость.

– Может, здесь? Остановите, пожалуйста, – подал голос Такаюки, повернувшись к южной стороне улицы.

– Что-то я не вижу ресторанчика, – с сомнением произнес таксист, нажимая на тормоз.

«Ладно, если злодею лишь моя душа горемычная понадобилась, а если он через меня всю деревню погубить вздумал? Подчинит своей воле, заставит топор в руки взять да весь честной люд в округе порубить, – гадал Николка, твердо решив и в лес не идти, и из избы не высовываться. – Говорят святые отцы, что лишь три ночи продержаться нужно, а там нечистая сила сама и отстанет. Отступится от меня колдун, мне б лишь это время продержаться! Ничего, надежда есть, слабы чары черные на освященных землях, не сможет он за опушкой леса в полную силу колдовать!»

– Думаю, я его найду. Мне говорили, что это заведение не похоже на обычный ресторан. – Такаюки протянул водителю купюру в тысячу йен.



Старое двухэтажное здание. Стены покрыты серой известью. Ни таблички, ни вывески. Все как ему и рассказывали. Такаюки снял серое пальто и потянул в сторону раздвижную дверь.

– Добро пожаловать! – приветствовала его Коиси Камогава. Она, как и всегда, была в черном фартуке.

Первая ночь спокойно прошла. Никто в дверь писарчука не стучался да под окнами не стонал. А вот наутро затянулось вдруг небо грозовыми тучами и сильный ливень пошел, какого годков пять как не бывало. Ветер страшно завыл, у амбара деревенского крышу снес да несколько деревьев пополам переломил. Лишь к ночи непогода стихла. Просидел Николка весь день в избе, как, впрочем, и вся деревня. Охотников не нашлось за порог выходить.

– Это ресторанчик «Камогава»?

– Да. Желаете перекусить?

Во вторую ночь тоже ничего особого не случилось, разве что волки у самой околицы завывали, но этим деревенского жителя не удивить. Зверь лесной лошадей в стойлах да и живность в хлеву чует. Если голодно в лесу, если дичи совсем нет, стая волчья от отчаяния и на деревню напасть может.

– Вообще-то я разыскиваю одно блюдо…

Как только петухи в первый раз пропели, успокоился Николка и заснул. Пробудился ближе к полудню. Встревожил парня громкий гомон со двора. Осторожно открыл дверцу писарчук и взглянул через щелочку, что по соседству творилось. Бегал народ деревенский, суетился, руками махал да друг на дружку кричал. Пали лошади и коровы, пали все до одной, свиньи вдруг густой щетиной поросли, а куры вместо яиц камни стали нести. Кричали люди о порче, кричали все громче и громче да на его избенку недобро косились.

– Ах, вот оно что. Вы к нам по объявлению?

– Объявлению? Какому объявлению?



– Ну как же, вы разве не видели? В «Деликатесах Сюндзю».

– Мне о вас рассказал Датэ.

– Датэ? Это еще кто?

Призадумался парень, всерьез призадумался. Несчастье случилось не просто так! По ночам вершились злые дела, но вот только его они не касались. Видимо, взаправду ведал колдун, что Николка больше боится не собственную душу загубить, а вред другим причинить; ведал нечестивец и в самое больное место бил, деревню вместо него наказывал.

– А, Хисахико Датэ[97]? Это он нас посоветовал? – С кухни показался Нагарэ в белом поварском кителе.

– Так и есть. А меня зовут Такаюки Дзёдзима.

Хоть и хотелось Николке последнюю ночь в избе отсидеться, но нужно было в лес запретный вернуться. Сначала ненастье, затем скотина, а о том, что могло случиться на третье утро, парню было даже страшно подумать. Не шутил колдун, он и мор на люд неповинный наслать мог…

– Я Нагарэ Камогава, а это моя дочь, Коиси. Она заведует детективным агентством.

Коиси слегка поклонилась.

Как только темнеть начало, встал писарчук с мягкого лежака, перекинул через плечо котомку, трижды перекрестился да и тронулся в путь. Как раз вовремя Николка избушку свою покинул, поскольку в ту ночь народ честной ее запалил.

– Датэ? А это, часом, не тот самый?..

– Да-да. Генеральный директор «Датэ Энтерпрайз». Он младше меня, поэтому мы общаемся довольно неформально. И все-таки он большой начальник, так что мне было как-то неудобно называть его просто по имени. Сошлись на фамилии – теперь обращаюсь к нему «Датэ».



– У него все в порядке?

– Более чем, – усмехнулся Такаюки.

* * *

– Я и не сомневался, – кивнул Нагарэ.

– Он просил передать вам, что забрал к себе мать, и теперь они вместе живут в Токио. – Такаюки извлек из портфеля фотографию и передал Нагарэ.



Кажется, это площадь перед Императорским дворцом. Хисахико Датэ и его мать, сидевшая в инвалидном кресле, широко улыбались.

– Я рад за них. – Сощурившись, Нагарэ вернул фотографию.

На этот раз попал Николка к запретному лесу гораздо быстрее. Опять же страх тому причиной был, он паренька подгонял. Боялся писарчук, что добежать вовремя не успеет, что мор на деревню раньше нападет, чем он перед колдуном богомерзким предстанет. Запыхался, взопрел весь, но бежал и бежал, пока до оврага с буреломом не добрался.

– Датэ рассказал мне, что у вас вкусно кормят. – Вновь повернувшись к нему, Такаюки убрал снимок.

– Тем, кто у нас впервые, мы подаем блюда на свой выбор. Вас это устроит?

Встретила его вся та же стража из мертвяков, будто знали антихристы, что он этой ночью пожалует, будто поджидали. Грозно посмотрел на него старший воин пустыми глазницами, а затем руку лишь вскинул да на овраг указал. «Сам карабкайся, не все ж тебя, детинушку, на закорках таскать!» – вот что говорил этот жест.

– Конечно. Прошу вас!

– Тогда подождите немного, сейчас все приготовим. – Нагарэ нахлобучил на голову белую шапочку и ушел на кухню.

Отдышался писарчук чуток да на скользкие стволы гнилых деревьев ступил. Трудно было идти, пару раз падал Николка, уйму шишек набил да ссадин от веток колючих заполучил. Молча стояли воины мертвые позади, смотрели, как он мучается, но не помогали. Понял парень, что наказание это ему, первая, самая малая месть колдуна за то, что он два дня и две ночи промедлил.

– Вот это да! – Такаюки повесил пальто на крючок.

– «Датэ Фуд сервис», директор, – прочитала на визитке Коиси. – Значит, вы работаете в сфере пищевой продукции? – Она налила ему чаю.

Как только молодец на другую сторону оврага перебрался, глядь, а мертвецы уже тут как тут… мгновенно перенеслись, а он и не заметил. Окружил писарчука этот отряд, да так в кольце к хозяину своему и повел. Смешно вдруг пленнику стало. Бежать-то ему некуда да и зачем, коли сам, добровольно пришел?

– Мы в основном занимаемся алкоголем. Слышали о баре «Идатэн»? – Такаюки сделал первый глоток.

– Да, я там бывала. Дешево и вкусно. Что же получается, это заведение тоже принадлежит господину Датэ? Не знала. Кстати, а вы-то не хотите выпить чего-нибудь покрепче?



– Я подумаю. Сначала надо увидеть еду, – широко улыбнулся Такаюки.

До поляны самому гораздо дольше идти пришлось, чем на плече у воина ехать. Встретил Николку бородач взглядом недобрым, но ничего не сказал, лишь головой покачал да в тереме скрылся. Час, а может, и дольше просидел писарчук на сырой траве, пока возвращения колдуна ожидал. Воины мертвые так вокруг него и стояли, сторожили, видать, чтоб деревенщина глупый с перепугу не сбежал.

– Конечно, изысканные блюда мы не подаем. Но выбор достаточно большой – мы с отцом это дело любим.

– Спасибо. Я и сам частенько выпиваю. – Такаюки изобразил характерный жест рукой.

Наконец вышел колдун, но выглядел совсем по-иному. Он не изменился лицом и не избавился от бороды; по-прежнему был высок, широкоплеч и статен, но могучую грудь прикрывал выцветший красный кафтан княжьего ратника, у пояса висел знатный меч, а через плечо был перекинут походный мешок, да такой большой и с виду тяжелый, что не каждому поднять под силу. Подошел колдун к писарчуку, в низком поклоне перед ним согнувшемуся, да молвил голосом спокойным, беззлобным.

– А вот и я! Готовы? – Нагарэ появился в обеденном зале, держа в руках серебристый поднос с бамбуковой корзинкой на нем.

– Сакуру еще ждать и ждать, но я все-таки решил приготовить нечто в стиле бэнто[98], который берут с собой в парки, когда идут любоваться цветением. – Нагарэ поставил корзинку перед Такаюки и снял крышку.

– За трусость и обман наказание тебе суровое полагается! Не люблю я тех, кто договор нарушает да слова не держит! Но ты все же одумался, все же сам пришел, а не силком себя вести заставил, поэтому поблажки заслуживаешь. Если волю мою в точности исполнишь, прощу, так уж и быть! А коль оплошаешь, не сносить тебе дурной головы, смерть примешь долгую, лютую, какую и заклятому врагу не пожелаешь! – изрек колдун и замолк, ожидая, что Николка ответит.

– Какая красота! – воскликнул мужчина. Глаза его расширились от удивления.



– Давайте я вам вкратце расскажу. Слева сверху на шпажках – что-то вроде ханами-данго[99]. Дамплинг[100] с креветкой, огурец и фрикаделька из перепела, нанизанные на веточку ивы. Рядом воздушный омлет – это сладкий яичный бисквит кастелла[101] по старому токийскому рецепту. Я запек его с мелко порезанным мясом креветки. Справа – макрель, зажаренная в пасте мисо, а снизу от нее – небольшая миска с тушеными овощами: мелкий батат, сладкая морковь, тыква, корень лотоса и репа. В центре на бумажной салфетке жареные горные травы: черный папоротник, белокопытник, недоспелка, аралия, полынь. Рекомендую посыпать солью с порошком маття и добавить вустерский соус – он вот тут, в бутылочке. Слева – прессованные суси с морским окунем, завернутые в бамбуковые листья, а сбоку, в маленькой тарелочке – слегка проваренные ломтики говядины Оми. Попробуйте с желе из соуса пондзу. Рис и суп я принесу чуть позже. Угощайтесь, пожалуйста. Решили, что будете пить?

А у писарчука от страха язык к горлу присох. В голове много слов разных вертелось, да все неподходящие. Как ни скажешь, а осерчать колдун может, осерчать да волю свою изменить. Решил уж парень для верности промолчать… Увидел колдун, что гость его разговорчив, как рыба, понял причину, усмехнулся в густую бороду и продолжил строго:

– Да уж, с такой едой без алкоголя, пожалуй, не обойтись. У вас есть какое-нибудь саке?

– Отлучиться мне должно, к первому снегу ворочусь! А ты пока здеся останешься, в тереме прибирать будешь да наказ мой исполнишь! Коли исправно службу сослужишь, отпущу тебя да дар преподнесу, такой, что ни барин, ни сам князь не откажется. Загубишь же дело порученное, не будет тебе прощения! В подвале за дверью дубовой котел на огне стоит. В нем варево кипит. Надобно тебе огонь ровный держать до самого моего возвращения, зелье перемешивать, чтоб чрез край не убежало. Вкушать его не смей, толку не будет, а запаршивеешь, как пес шелудивый. Окромя этого нет у меня тебе наказов. Ну, что, заячья душонка, стоило ради такого два дня взаперти сидеть и воя ветра пугаться?!

– Конечно. Но я сомневаюсь, подогревать его или нет? Непонятная сейчас погода – то холодно, то душно.

– Я, пожалуй, выпью саке комнатной температуры. А вот в выборе марки полагаюсь на вас.

– Кабы знал… – пролепетал Николка

– Хорошо. Я принесу несколько. – Нагарэ тут же скрылся на кухне.