В памяти у меня возникает фотография Камерона и Кимберли. Счастливая пара, которую я только и видел, что на экране айфона. Как ни ужасно обнаружить холодный труп парня, все-таки я его толком и не знал. Но вот его бывшей подружке будет тяжело.

— Думаешь, Рейнот убил его? — спрашивает Клемент, когда мы выходим из комнаты.

— Вряд ли непосредственно. Боюсь, Камерона убило его собственное изобретение. Кимберли говорила, что кимбо опасен… Или был опасен, поскольку его создатель теперь мертв. Наверное, Рейнот использовал парня в качестве подопытного кролика… пока он не сбежал.

Бросаю прощальный взгляд на бездыханное тело. Столько вопросов осталось без ответа, однако можно с уверенностью утверждать, что Камерона поместили обратно в комнату вчера вечером, когда Алекс отследил его телефон. Уж точно это не обещанная Камерону полностью оснащенная лаборатория — скорее, тюрьма.

— Одно утешает, — отзывается великан. — Что бы там ни нахимичил этот паренек, навряд ли Рейнот теперь будет толкать это на улицах. Как-никак, убийство собственных клиентов ничего путного бизнесу не сулит.

Прав он или нет, жизнь еще совсем молодого парня загублена впустую, не говоря уж о его блестящем уме. А ведь Камерон Гейл хотел приносить пользу людям. Он никак не заслужил такой смерти.

Я закрываю дверь в гробницу и заявляю:

— Нужно вызывать полицию.

Клемент, однако, неспешно поглаживает усы.

— Ага, только сначала хочу глянуть, что здесь. — Он кивает на соседнюю дверь.

— Вот, слышь: и он наодно со мной… А што они тамо еще толкуют, как не мочно ли от всех людей право отбить, штобы вина не курили, пива не варили, все бы питье им казна готовила и за то — побор невеликий брать? Это дело рассудить надобе… Это — можно… Тоже на откуп сдам, ежели выгода окажется пристойная. Не задарма бы людей утеснять. И пить у нас горазды, и приобыкли все сами вино сидеть, пиво-брагу варить. Много хлопот с той затеей буде… Так выгадать бы из нее поболе. Ты ужо потолкуй с Петром да с теми, кто дело заводит. Слышь, Артамон?

— А я — нет. Хочу убраться отсюда… На свежий воздух.

— Потолкуем, государь. Небось, промашки не дадим…

— Да это дело пяти минут.

— Гляди же… А то, вишь, тебе подарки да ордена многие идут от брата нашего, от ево крулевского величества, от английского… Ты и наши малые дары тебе не забудь… Знаешь: не дорог подарок, велика любовь…

— Клемент, если от вашего внимания ускользнуло, прямо за этой вот дверью лежит мертвый парень — тот самый, которого мы собирались спасти, помните?

— Што говорить, государь? Было ль кода, штобы я не по правде служил тебе и земле родной? Не порочь меня понапрасну, царь-государь!

— К чему это ты?

— Да, нету! И не бывало того… Так это я… Ну, на нынче — буде… Есть хочу. Што хозяйка долго голодом морит? Али чего припасла особливого, что не скоро готово?

— Вас его смерть как будто и не беспокоит!

— Все готово, государь. Слышишь, в столовенькой в нашей уж свет и гомон… Чай, ждут нас. Помешать боятся докладом… Милости прошу, государь, закусить, чем Бог послал!

— И Петру зови. Пусть откушает с нами… Ишь, там, видно, кормили плохо. Отощал наш красавчик!

— Док, тут уж мы ничего поделать не можем, и в его смерти мы не виноваты. Если тебе так хочется кого-то винить, вини Рейнота.

И, проходя мимо Гордона, Алексей ласково коснулся рукой до щеки статного красивого шотландца. Бритое, безусое и безбородое лицо подполковника с тонкими правильными чертами, с голубыми ясными глазами имело в себе что-то женственно-мягкое, несмотря на строгое, почти суровое выражение, которое обычно принимал Патрик при сношениях с людьми.

— Да, но… Черт, меня тошнит.

Войдя в столовую вслед за Матвеевым и за царем, отдав поклон хозяйке, Гордон обменялся с ней приветствием на родном языке и перевел глаза на вторую женскую фигуру, которая стояла в конце стола, быстро выпрямив свой стан после поясного поклона, которым по обычаю встретила гостей.

— Это шок. Сделай несколько глубоких вдохов, сразу оклемаешься.

Глубокое восхищение так явно выразилось на лице молодого шотландца, что царь не утерпел, переглянулся с хозяйкой и улыбнулся.

При всей нелепости смены ролей следую его совету. Я никогда в жизни не видел трупов, тем более знакомых мне людей, и не могу прийти в себя от потрясения.

Трудно было и не залюбоваться на девушку.

— Ну пожалуйста, давайте уйдем, а?

Смуглое, южного типа лицо дышало здоровьем и влекло какой-то особой, почти детской миловидностью и выражением чистоты. Темные, большие глаза так и сверкали весельем и задором под бахромой густых ресниц.

— Нет, потому что мы еще не закончили… Я, во всяком случае. Мне позарез нужно найти Рейнота.

Тонкие брови словно выведены были кистью. Пунцовый маленький рот, вот-вот готовый улыбнуться, нежно округленный подбородок, весь склад головы, которая, словно пышный цветок на стебле, покоилась на высокой, точеной шее, густые темные волосы, которые спереди так и выбивались кольцами из-под жемчужной поднизи кокошника, а сзади были заплетены в две тяжелые пышные косы… Все в этой девушке дышало красотой и весельем. А ее сильный высокий стан не по летам был развит и его не скрывали даже пышные складки просторного сарафана и взбитые рукава кисейной рубашки, собранные в тысячи складок на обеих руках.

— Приемная дочка наша, Наталья, Кириллы дочь Нарышкина, стряпчего твоево рейтарского строю! — отвечая на немой вопрос царя, заговорил Матвеев, знаком подзывая поближе девушку.

— Да пускай этим занимается полиция! Уж он свое получит, не волнуйтесь!

— Гарантии нет. У мужика наверняка имеется свора адвокатов, которые его отмажут.

Пока она вторично низко поклонилась гостю, Матвеев продолжал:

— От незаконных наркотиков и трупа? Бросьте, Клемент, здесь более чем достаточно улик, чтобы упрятать Рейнота за решетку очень надолго!

— Друзья мы давние с ее отцом и родичи дальние… Вот и взяли дочку к себе, на Москву, тута ей пару подыскать мыслим. Отец ее — воин добрый… Не раз за твое величество кровь вражью и свою проливал. Вот, не будет ли милости, не пособишь ли девке? Ноне сестра женина недужна. Наташа и вызвалась хозяйке моей помогти… Добрая девка… Где што увидит аль послышит, беда какая у ково — тут и она… Помочь бы норовит…

— А он возьмет и скажет, что сдал здание в аренду пареньку, который и обустроил здесь лабораторию. Он ведь был химиком, не так ли?

— Ну, будет, Артамон Сергеич. И вовсе застыдил у меня Наташу! — вступилась хозяйка, довольно бойко владея русской речью, хотя и с явным иноземным выговором. — За стол прошу милости, хлеба-соли откушать… Наташенька, уж ты помогай мне… Вот, погляди, второй гость, земляк мой, Патрик сэр Гордон… Редко бывает у нас. Станет неволиться… А ты его упрашивай: ел бы да пил бы получче…

— Хм, да.

— Сам подумай, док. Зданием владеет фирма Рейнота, но я готов поспорить, что ни один винтик этого оборудования на него не выведет. Он же не идиот.

Алексей сел на верхнем конце стола, между хозяином и хозяйкой. На другом конце занял место Патрик рядом с Нарышкиной.

Закрываю глаза и снова делаю глубокий вдох.

Непривычная еще к европейским обычаям, к общению с чужими, малознакомыми людьми за столом, Наталья, тем не менее, не очень растерялась. Она ничего не говорила, слушала, что ей негромко рассказывал сосед про свои странствия, про походы, про чудную родину. И только внимательно следила, чтобы он за разговорами не забывал пить и есть. Сама подкладывала ему на тарелку куски и подливала в кубок, когда он был пуст.

Алексей так же весело болтал с хозяйкой, но часто посматривал, что делается на другом конце стола, и прислушивался к тому, что там говорится.

— И еще повод для размышлений, — продолжает великан. — Без этого парня твоя задница по-прежнему подвешена в воздухе. Твою историю подтвердить теперь некому.

— Голосок веселый да звонкий у твоей приемной дочки. Ишь, смеется-то как радостно, словно жемчуг катит по серебру! — заметил царь Артамону Сергеичу, когда Наталья на какую-то шутку Патрика залилась веселым, серебристым смехом.

Меня окатывают волны разнообразных эмоций. Радостное возбуждение, когда мы нашли лабораторию, сменилось ужасом при виде мертвого Камерона. Потрясение все еще не улеглось, однако через него уже подспудно пробивается эгоистическое утешение — наконец-то моим горестям настанет конец, наконец-то я вырвусь из когтей Фрейзера Рейнота, стоит только полиции его арестовать. И вот теперь Клемент вынуждает меня усомниться в благоприятном исходе.

— Мы только быстренько посмотрим, а потом вызовем полицию, договорились?

— Хорошая она, чистая душа… Жалостливая какая… Вот сейчас смеется. А напомни ей про беду какую людскую — и слезы на главах. Девка у них одна, сдуру што ли, в пруд кинулась, в деревенский… Так Наташа дня три слезами горькими разливалася. «За што, — говорит, — душа молодая сгибла! Так жить хорошо на свете… А она сама на себя руки наложила». Еле утешили девку…

— Ага, ага, — бурчит великан, уже возясь с замком. — Дай-ка мне инструменты.

— Да оно и видать, што сердечко доброе у девицы… А о чем смеялась, скажи? — обратился громко к Наталье Алексей. — Чем так разуважил тебя парень? Поведай.

Я передаю ему футляр с набором инструментов — одна из немногих полезных вещей, что Лия обнаружила в коробках купленного хлама. Клемент расстегивает молнию и достает отвертку и плоскогубцы.

— Как же не смешно, царь-государь! — хотя и робея, но глядя царю в глаза, отвечала Наталья. — Ишь, говорит, ехать бы мне в ихни те краи. Там лучче-де, ничем у нас… А вдругбе — и я бы там лучче всех была… Ну, слыхано ль такое?..

— Займет одну минуту.

— Не слыхано, а видано то, девица… Ловок ты, Петра. Сразу и силок ставишь… Ну, а скажи, девица, правду ль он бает, што лучче их края и на свете нету?.. Как мыслишь?..

Как оказывается, он даже недооценивает собственный талант взломщика, поскольку уже спустя тридцать секунд металлический замок брякается на пол. Клемент аккуратно убирает инструменты на место и возвращает футляр мне.

— Мне ли знать, государь? Я окромя нашей Кирилловки да вот усадьбы крестного здеся на Москве и свету мало видела… Мне ли знать?

— А все же скажи… — продолжал допытываться Алексей, очевидно, ища только предлога побольше поговорить с девушкой.

— Будем надеяться, здесь что-то стоящее.

— Што ж, я по совести скажу: ему, Петру-то Гордеичу, ево край мил… И ево правда: нет того краю милее. А мне — наша Кирилловка всево милее! И краше ее на свете нету… Уж не взыщи… Хороша твоя Москва, государь… Лучче, может, и на свете нет… А у нас — тише… Церковка хошь маленька, а войдешь в ее, станешь молитву творить, словно Бога вот слышишь за собою… А здесь — шум, суета… Круг церквей — рынок да базар. И в церквах словно ярманка… Народ туды, сюды… Снуют, не службу Божью правят — друг дружку оглядают… Грех!.. У нас — лучче!..

Он распахивает дверь и шарит внутри по стене в поисках выключателя. Вспыхнувшие флуоресцентные лампы освещают комнату размером не более узилища Камерона. Я следую за Клементом внутрь.

И, словно замечтавшись, с побледнелым лицом, с расширенными глазами, девушка стала еще прекраснее.

Матвеев обменялся с женой взглядом, выражающим и удовольствие, и легкое изумление.

— Черт! — изрекает он.

Правда, они предупредили девушку, чтобы она не жеманилась, была посмелее, если хочет привлечь внимание царя. Но даже и они не могли бы ей подсказать лучшей темы разговора с Алексеем, таким богомольным и набожным, хотя и приверженным ко всем удовольствиям и радостям земной жизни.

Понятия не имею, что вызвало у него такую реакцию. Вся обстановка комнаты состоит из письменного стола, офисного кресла, диванчика и журнального столика. Стены выкрашены грязно-бежевым, пол застилает ковровая плитка. Скорее всего, когда-то помещение служило одной из гримерок, отсутствие которых ранее озадачивало великана, теперь же здесь обустроен рабочий кабинет.

Как раз в это время арап Джон с помощью еще двух слуг внес и поставил на особый стол, уставленный сулеями и флягами, небольшой, охваченный медными обручами бочонок.

— Так вызывать полицию?

— Вот, гость дорогой, поизволь за здравье за твое особливой мадерки чару выкушать… Из Лондона мне прислана с особливой похвалой! Слышь, полста лет винцо лежалое…

— Погоди секунду.

И по знаку мужа боярыня Матвеева наполненные янтарной, густой влагой кубки на подносе подала сперва Алексею, потом Гордону и мужу.

В письменном столе три ящика, и Клемент дергает верхний.

— А что же Наталья свет Кирилловна? Аль не пригубит чарочку? — спросил Алексей. — Волим мы и за ее за здравье пити, как и за всех, хто у вас в дому?

— Не след бы оно девице на людях за чарку браться, гость дорогой. Ну, да уж твоей чести ради…

— Заперт. Дай сюда инструменты.

И Матвеев указал Наталье взять небольшой стаканчик, куда ей налили вина.

Я протягиваю ему футляр, и замок постигает та же участь, что и его собрата в двери. Мы склоняемся над содержимым ящика. Увы, там лишь канцелярские принадлежности — дырокол, коробочка со скрепками, линейка, набор карандашей да пара шариковых ручек.

— Будьте ж здоровы все! И крестнику моему скажи, что поминал я ево… Пусть растет скорее, Ондрюшка-крикун… Здоров ли он, кума, а? Што не скажешь? — чокаясь с хозяйкой, спросил Алексей, ставший необычайно веселым и любезным.

Во втором ящике и вовсе два блокнота и зарядка для мобильника.

— Спаси тя, Господь, царь-государь! Растет малый, твоими молитвами держится… — подымаясь и отдавая поклон, отвечала Матвеева. — Уж не взыщите, гости дорогие, столу конец. Потчевать боле нечем. Не обессудьте… Прошу тути чары допивать… А я к сынку пройду, проведаю… Пойдем, Наталья!..

И с последними поклонами обе женщины вышли из покоя, оставя мужчин за вином, на свободе болтать, спорить, шуметь, как любили тогда.

— Лучше приготовь телефон, — бурчит Клемент. — Ничего путного здесь нет.

Алексей ласково откланялся обеим и проводил внимательным взором Наталью, пока та не скрылась за дверьми.

Он открывает третий и последний ящик и чертыхается под нос. Все та же канцелярская утварь: медный нож для вскрытия конвертов, потрепанный блокнот и уже устаревший навигатор вроде того, что родители подарили мне по получении водительских прав.

— Славная девица, Наташа-то твоя! — сказал он Матвееву. — Уж помяни мое слово: сыщу я ей сам жениха. Да получче которого!..

— Сыщи, государь. Дело доброе сделаешь. Счастлив будет, кому она в жены попадет. Кроткая, веселая да разумная… Да рукодельница какая… Знаю я ее, повызнал за все года, как живет она у нас. Да еще…

— Мать твою, — шипит великан, со стуком задвигая ящик. — Хоть что-то да должно быть в этом чертовом здании!

— Буде, слышь, не перехвали… И мед, коли не в меру сладок, прикропи ть… Сам вижу, что вижу… Не слеп… Вон, и Петра, поди, ночь не поспит… О девушке думаться будет.

— А на что вы надеялись, если не секрет?

И, жмурясь, словно кот, которому показали что-то лакомое, очень хорошее, Алексей раскатился густым, довольным смехом.

Долго еще шла пирушка. Довольный, слегка подвыпив даже, поднялся гость, обещав скоро опять заглянуть.

— На что угодно, лишь бы вывело нас на Рейнота.

И он сдержал обещанье.

Чуть не через день стал царь заглядывать к Матвееву, оставался подолгу, делил трапезу и часто старался поговорить и побыть на свободе с Натальей.

Я не замечал урну возле стола, пока великан от избытка чувств не пнул ее. По полу разлетаются бумажки, скачет пустая пластиковая бутылка. Клемент принимается угрюмо просматривать каждую бумажку, отбрасывая их затем в сторону. Я не осмеливаюсь прерывать его занятие. И вдруг один клочок бумаги привлекает его внимание.

Хозяева, насколько позволяли обычаи, не мешали ему.

— Что-то нашли? — блею я.

Между тем настал ноябрь. Согласно указу царскому начали сбираться на Москву молодые девушки для выбора невесты царю.

Первые шесть девушек были «переписаны» 28 ноября 1669 года. Вот их имена, согласно подлинной росписи: Иевлева дочь Голохвастова Оксинья; Смирнова дочь Демского Марфа; Васильева дочь Векентьева Каптелина (Капитолина), живет у головы московских стрельцов, у Ивана Жидовинова; Анна Кобылина (очевидно, сирота), живет у головы московских стрельцов, у Ивана Мещеринова; Марфа Апрелева, живет у головы московских стрельцов, у Юрья Лутохина; Львова дочь Ляпунова Овдотья.

— Не, просто какой-то номер.

Затем до 17 апреля 1670 года всего было набрано и переписано свыше шестидесяти девушек из Москвы, из Новгорода, Владимира, Суздаля, Костромы и других городов.

— Телефонный?

Между ними — из Вознесенского девичьего монастыря привезли красавицу девушку, Авдотью Иванову дочь Беляеву.

— В мое время можно было бы так сказать, но только не теперь. Всего четыре цифры — 2378.

Привезла ее монахиня, бабушка ее, старица Ираида и поместила у родного дяди, торгового человека Ивана Шихирева. Сам он был стрелецкий стряпчий, но по обычаю занимался и торговлей, поставлял товары на двор к патриарху, был вхож к нему и упросил, чтобы допустили красивую племянницу хотя бы к первым смотрам государевым.

— Может, это пин-код.

Честолюбивый дядя, полагаясь на силу красоты племянницы, надеялся видеть ее царицей, а себя — родичем царским.

— Что-что?

— Персональный идентификационный номер. Им пользуются, когда расплачиваются в магазине карточкой или берут деньги из банкомата. Или пользовались, потому что сейчас уже другие технологии.

Он не знал, что Алексей уже давно избрал себе невесту, и остальные смотры были только уступкой старинному обычаю.

Великан качает головой и прячет бумажку в карман куртки.

Еще в конце января 1670 года Алексей, неизменно и часто посещавший Матвеева, как-то, уже собираясь уходить, сказал ему:

— Чертовы технологии, — ворчит он. — Один только гемор от них.

— А не забыл, Артамоныч, обещанье мое: сыскать жениха твоей Наташе? Нашел ведь я…

Затем устремляется обратно к столу.

— И, што ты, друг-государь! До того ли тебе? Себе суженую ищешь. Досуг ли о бедной сироте помышлять?

— Ну что теперь?

— Досуг — недосуг, да охота… Дивился я все, слышь. Иные вот как бьются, только бы на очи мне своих девиц поставить, честь получить. А ты и не заикнешься, ни хозяйка твоя… Знаешь, ведь, обычай наш московский? После царских смотрин — втрое девке спрос да цена…

— Надо глянуть, вдруг что в блокноте есть.

Я ощущаю себя лишним, пока Клемент листает блокнот. С каждой страницей он хмурится все больше, и от нечего делать я беру массивный навигатор и предаюсь воспоминаниям о путешествиях, совершенных с таким же устройством в юношеском возрасте. Нажимаю на кнопку включения, и меня приветствует ностальгический барабанный бой — музыкальные позывные производителя.

— И-и, государь… Ей надоть жениха потише, поскромнее. Девка больно тихая да душевная. Она за почетом не гонится. Да и скучать што-то почала… Прямо с тела спадает… На смотрины ли ей?..

— Чего лыбишься? — бурчит Клемент.

— Скучать?.. Уж не зазноба ли какая приспела? Зови ее, скажи: сват хочет потолковать с ею…

— Да уж не рано, государь… Поди, и улеглася… Не водится так, сам ведаешь, девицу с постели поздным-поздно подымать, хотя бы и к царю самому. Она у нас…

— О, да просто. У меня такой же был.

— Медаль тебе за это.

— Да уж слышал, знаю… Носитесь вы: «Она у нас… она у нас!..». А, может, и у меня она… Вот, ты не спросил: кто жених-то мой для нее?.. А вот, и знай: я сам ее и посватаю… Вот! Слышал?.. Зови сюды… Сейчас хочу дело повершить!.. И жену твою, куму зови. Она ей вместо матери… Пущай и благословляет…

— Поверьте, это была сущая благодать, поскольку я плохо ориентировался на местности. Без него я бы никогда…

Матвеев давно ожидал этого. Но осуществление смелого, умно задуманного плана смутило самого Артамона.

И осекаюсь на полуслове, поскольку в голову мне приходит одна мысль.

— Помилуй, государь! — с искренним волнением заговорил он, — вот, смотры твои идут, государевы. Первых вельмож да богатеев девки собраны… И красавицы редкостные, из простого люду. Куды нашей Наталье? И ее со свету вороги сживут, коли прознают, и под меня подкопаются… Скажут: слаживал Артемошка дельце, с приемной дочкой царя окрутил… Уж несдобровать мне, государь… Помилуй… не губи!..

— Чего никогда?

— Умен ты, Сергеич, а порой и у тебя ум за разум заскакивает. Нешто я не знаю, что быть должно? Рафовну и по сю пору не Забыл. Небось, мы так дело свертим, что нихто и не поспеет «ох» вымолвить… Покоен будь… Зови Наталью! Поговорить мне с нею надо. Не мешай нам. А там — и куму готовь, благословить пришла бы!

— Не нашел бы дороги домой.

Я лихорадочно тыкаю пальцем в экран и немедленно вспоминаю, насколько мучительно медлительны эти старые навигаторы. Через меню в конце концов добираюсь до объекта своих поисков — истории поездок. В итоге выдается довольно длинный список адресов, и один сразу бросается в глаза — потому что это Чизик и потому что обозначен иконкой в виде домика.

— Твоя воля, друг-государь! На чести — челом бью!

Я показываю результат Клементу, однако он лишь хлопает на него глазами.

И, не скрывая радости, Матвеев поспешил сам к жене, приказав одной из мамок позвать вниз Наталью.

— У меня смутное подозрение, что этот навигатор принадлежит Фрейзеру Рейноту.

— Да поскорее, слышь, штобы шла! Нужна-де нам с хозяйкою. В столовый покой бы шла…

— Какого черта он тогда делает в ящике?

Наталья уже собиралась лечь спать. Наскоро накинула она сарафан.

— Большинство современных машин оснащены встроенным навигатором, и на каждом телефоне теперь есть такая функция, так что приборы вроде этого уже устарели. Готов поспорить, у половины страны такой где-нибудь пылится.

Сбежавши вниз, с полураспущенной косой, она так и застыла на пороге горницы, где вместо Матвеевых увидала одного Алексея….

Заинтригованный Клемент снова щурится на экран.

— Не стой там. Поближе подойди, девица… Али уж стала бояться меня? Кажись бы не с чево…

— И что это такое?

— Нет… я… сказано мне: крестный зовет… А наместо того…

— Если эта штука действительно принадлежит Фрейзеру, то это список всех поездок, которые он когда-либо планировал. И, как видите, он забил в навигатор свой домашний адрес.

— А наместо крестного — сватом я заявиться удумал. Даве при людях не похотелось тебя стыдить. Вот, с глазу на глаз, и скажи: замуж хочешь ли? Девица ты не маленькая… Не криви душой, не лукавь, прямо скажи!..

— Так ты хочешь сказать, что это адрес Рейнота?

— Не лукава я, государь, чай, сам знаешь… А с тобой, с государем, и не посмела бы душой кривить, хоша бы што… Как замуж не хотеть? Каждой девке доля одна: замуж, коли не в келью… А келья мне не манится. Да, видно, и замужем мне не быть…

— Разве вы не говорили, что он живет в Чизике?

И, покраснев, девушка потупила глаза, полные слез.

— Ну да, говорил.

— Вот видите. По мне, так все указывает на то, что это адрес Рейнота.

— Што так? Ай неровню полюбила? Скажи. Как на духу говори, слышишь?

— Прежде чем ломиться через весь город, нужно посмотреть, как это место вообще выглядит. Ты же можешь найти его фотку на своей мобиле, да?

— Где полюбить? Ково мы видим, девушки? Полюбить — узнать надо. А как спознать? Вон, в других землях — иная повадка. А у нас — за ково повелит отец с матерью, за того и ступай девица. Видно, и мне так-то… Да нет, тогда я в келью лучче!

Достаю из кармана телефон и недовольно крякаю. Отсутствие сигнала весьма досадно, зато получен ответ на еще один вопрос.

— Ишь, как прытко… Видно, и вправду: зазноба есть, да сказать соромишься. Ну, иначе речь поведем. Жених у меня есть. Молодой. Красавец… И ты ему полюбилась больно. Небогат. Да я помогу. И тебе и ему дам на прожиток. Сам сватом буду. Пойдешь ли?

— Здесь нет приема. Поэтому-то у Камерона и оставался при себе айфон, когда он сбежал.

— Нет, государь! — не задумавшись даже, твердо ответила девушка, глядя прямо в глаза царю, который так и пронизывал ее своим испытующим взором.

— Еще раз.

— Нет! Ишь, как отрезала. Не задумалась даже… Ну, а ежели бы… Может, сказать тебе, как зовут его? Тогда пораздумаешь? А?..

— Кто же станет запирать человека с личным мобильником, с помощью которого можно вызвать помощь? Но вот если из места заточения нельзя позвонить, это другое дело.

— И знать не надо, государь. Хто бы ни был… Не пойду!..

— А зачем Рейнот вообще оставил телефон парнишке?

— Ну, а ежели… Такую я речь поведу… Вдовец тута один… Человек смирный. И достатки есть. Одна беда: детей много… И пожалеть их некому… с им вместях заодно… Много приятелей у него… Да все положиться нельзя ни на одного… Каждый норовит свою выгоду взять от того человека. А он друга ищет верного… Помогу… Детям — мать… В дому — хозяйку, делу великому печальницу. К нему в дом хозяйкой войти — любого подвига стоит… Вот, за такого пошла бы?

— Это возвращает нас к вопросу, почему он столь настойчиво искал камероновский айфон. Если Камерон хранил на нем материалы своих исследований, без них ему было не создать препарат, который мечтал заполучить Фрейзер Рейнот. Кроме того, компьютер нужен даже гениальному ученому, уж это-то наркоделец смекнул.

Настало небольшое молчание.

— Компьютер? Ты же говорил, что у парнишки был мобильник.

— Современный мобильный телефон — тот же компьютер.

Девушка тяжело дышала, и даже слышно было в тишине, как хрустнули слегка ее пальцы, которые заломила она, не зная, что сказать, на что решиться?

— Черт, — качает головой Клемент, — никогда мне за этим не угнаться.

Потом задрожал, зазвенел ее голос, полный покорной решимости:

— Я потом объясню.

— Коли ты повелишь, государь… Коли Бог того хочет… пойду, государь!..

Мы спешим вверх по лестнице в темный зрительный зал. Здесь кое-какой сигнал уже наличествует, и я гуглю адрес на Милиторп-роуд, Чизик. Затем переключаюсь на панорамы улиц, и на экране появляется изображение здания, являющегося, как я надеюсь, домом Фрейзера Рейнота.

И, закрыв лицо руками, Наталья зарыдала, негромко, но горько, сама не зная почему.

— Это большой частный дом, — сообщаю я, показывая великану экран.

— Да буде… Да что ты… Да не плачь… Слышь! Не про ково иного… Про себя я… Сдавалось мне, что жалеешь ты меня… Видишь, как тяжко мне, хоша и в бармах да в короне хожу… Вот и хотел я… За меня, слышь, пойдешь ли?

Он не успел договорить…

— Глянь-ка на тачку на подъездной дорожке — смахивает на ту, на которой Рейнот приезжал на стрелку с нами.

С рыданьем опустилась к его ногам девушка и, горячими губами целуя дрожащие от волнения руки царя, только и сказала:

Я увеличиваю изображение. Перед гаражом на две машины действительно припаркован темный «мерседес».

— Твоя раба!..

— Ну, подымись же… Эй, хто там!.. Подсобите! — подымая девушку, почти сомлевшую от пережитых ощущений, позвал Алексей…

— А почему у него номер размазан? — интересуется великан.

Вошли Матвеевы. Они сразу поняли, что дело сделано.

— Неприкосновенность частной жизни. Но даже без номера машины шансы весьма значительны. Слишком много совпадений.

— Да, ты прав.

Их Наталья стала невестой Московского царя и государя всей Руси.

— И что будем делать?

Стала она через год царицей. Но «вороги», о которых первым делом вспомнил Матвеев, не дремали и немало пришлось пережить ему, невесте и самому Алексею раньше, чем была отпразднована вторая свадьба царя с Натальей Нарышкиной.

— Нужно пошевеливаться. Если Рейнот прознает, что к нему вломились, он за час-другой избавится и от трупа, и от всего оборудования.

— Как насчет вызвать полицию?

Осенью того же, 1669, года, царь, для отвода глаз своим опекунам непрошеным, гордым боярам, начал выбор невесты, приступил к смотринам.

— Позвонишь по дороге.

Закипела новой волной, шумнее стала московская жизнь царя и бояр.

— Куда?

— В Чизик.

Торговый, людный, шумный город Москва, но вся жизнь словно замирает у подножья стен, окружающих царские палаты, у темных частоколов, где, окруженные садами, кроются раскидистые хоромы боярские, кельи владычных иеромонахов — настоятелей, гнезда знатных попов из белого духовенства.

— Может, сначала дождемся полицию?

А сейчас — всюду заметно оживление, какая-то непривычная деятельность.

— Если ты жаждешь, чтобы тебя арестовали за проникновение со взломом, дожидайся, конечно же. Кроме того, когда фараоны вычислят, кому принадлежит здание, они отправят наряд на хату Рейнота, и черт его знает, чем все обернется. А сейчас на нашей стороне элемент неожиданности.

— Не знаю, Клемент. Рискованное это дело.

И немудрено: Москва сбирается царя своего женить. Не часто такое случается. Каждый почти день подвозят новых невест на смотрины: и знатных боярышен, дальних и ближних к Москве, княжон и воеводских дочек, и девиц из духовного, купеческого, даже простого сословия, из горожан и поместных людей {Вот список самых красивых девушек, свезенных в Москву на смотрины: «Году 7178 (1669), ноября в 28 день, до государеву — цареву и великого князя Алексея Михайловича, всея Великий и Бе-лыя и Малыя Руссии самодержца указу, девицы, которые были в приезде да в выборе и в котором месяце и числе, и им — роспись: того ж числа Ивлева дочь Голохвастова Оксинья. Смирнова дочь Демского Марфа. Васильева дочь Векентьева Каптелина, живет у головы московских стрельцов, у Ивана Жидовинова. (Должно быть, у родственника. — Авт.) Анна Кобылина, живет у головы московских стрельцов, у Ивана Мещеринова. Марфа Апрелева, живет у головы московских стрельцов, у Юрья Лутохина. Львова дочь Ляпунова Овдотья». Это — первые ласточки, и все больше из стрельцовских семейств. Как близкие ко двору, как самые нужные царю — стрельцы, очевидно, первые прознали вести о смотрах и поспешили сказать своим, чтобы те везли дочерей.

— Выходить из дома каждое утро тоже рискованно.

— Возможно, вот только по пути на работу я редко встречаю чокнутых с пистолетом.

«Ноября в 30 день: князь Григорьева дочь Долгорукого княжна Анна. Иванова дочь Полева Аграфена. Печатника Алмаза Ивановича внуки: Анна да Настасья. Григорьева дочь Вердеревского Анна. Тимофеева дочь Дубровского Анна. Декабря в 4 день: князь Михайловы дочери Гагарина, княжна Анна, княжна Марфа. Аверкиева дочь Болтина Аграфена. Тиханова дочь Зыкова Овдотья. Декабря в 12 день: князь Юрьева дочь Сонцова княжна Марья. Павлова дочь Леонтьева Прасковья. Викулина дочь Извольского Татиана. Михайлова дочь Карамышева Василиса. Матвеева дочь Мусина-Пушкина Парасковея. В 17 день: Андреева дочь Дашкова Соломонида. Редрикова Захарьева дочь Красникова. В 20 день: Алексеева дочь Еропкина Настасья. Елизарьевы дочери Уварова — Домна да Овдотья. Истопничева Иванова дочь Протопопова Феодора. Романовы дочери Бунина — Ольга да Овдотья. Тимофеева дочь Клокочева Овдотья. 1670 г. января в 3 день: Лаврентьева дочь Капустина Анисья. Андреева дочь Коренева Анна, а живет у вотчима свово, у Якима Жолобова. Февраля в 1 день: думного дворянина Замятии Федора Леонтьева дочь Овдотья. Ивана Федорова сына Нащокина дочь Марья. Кириллова дочь Нарышкина Наталья. Андреева дочь Незванова Дарья. (Вот когда пошли девицы познатнее и среди них — будущая царица. — Авт.) В 11 день: Федорова дочь Еропкина Анна. Ивановна дочь Мотовилова Марфа. В 27 день: Васильева дочь Колычева Марфа. Ильина дочь Поливанова Мария. Иванова дочь Ростопчина Офимья. Ильина дочь Морева Орина. Васильевы дочери Толстого — Настасья да Агафья. Марта в 11 день: Орлова дочь Федосья Синявина. Федорова дочь Смердова Варвара. В 12 дены Борисовы дочери Толстого — Матрена да Марья. Елизарьева дочь Чевкина Анна. В 1 день: Богданова Жедринского Анна. Васильева Загряс(жс)ково Марфа. Апреля в 5 день: из Великого Новагорода: Никитина-Овцына Анна, живет у головы московских стрельцов, у Юрья Лутохина. (Также, как и Апрелева. Очевидно, здесь останавливались почему-либо наезжие семьи с царскими невестами. — Авт.) Петрова Одинцова Пелагея, живет у Григорья Аладина. Тимофеева Сатина Федосья, живет у Григорья Баяшева. Из Суздаля: Петрова Полтева Дарья. С Костромы: Богданова. Поздеева Офимья, живет у дяди свово Матвея Поздеева. Васильева дочь Апраксина Марья. С Резани: Борисова Колемина Овдотья. Назарьева Колемина Оксинъя. Апреля в 1 день: Елисеева Житова Овдотья. Из Володимера: Нестерова Языкова-Хомякова Марья, живет у путного клюшника, у Михаила Лихачева. Из Новагорода ж: Петра Скобельцына Офимья. С Костромы ж: Пантелеева Симонова Марья, а живет у Володимера Асланова. В 13 день: Артемьева Рчинова Дарья. Князь Степановы дочери Хоте-товского — княжны Настасья, Ульяна, Онисья. В 17 день: из Вознесенского монастыря Иванова дочь Беляева Овдотья. (Привез дядя ее родной Иван Шихирев, да бабка Ивановна, посестрия Ечакона, — старица Ираида. — Авт.) Артемьева дочь Линева Овдотья».}.

— Тогда оставайся в фургоне, делов-то. Мне только и надо, что минут десять с Рейнотом, и все.

— Могу я поинтересоваться, чем вы собираетесь заниматься эти десять минут?

— Если ты хочешь выбраться из этого дерьма, тебе понадобятся улики, которые подтвердят содержимое тех компьютеров, что мы позаимствовали у Алекса. Вот я и собираюсь добыть их у самого Рейнота.

А за невестами — целыми обозами порою тянутся близкие и дальние: родня, дворня или просто приятели, расположенные к роду. Род возвеличится и знакомцев своих, не только родню, в честь возведет. Так уж на Москве издавна ведется.

— Это работа для полиции.

Иные бедные люди не могут хорошо дочь-невесту на царские смотры принарядить. И прямо вступают в сделку с богатыми ростовщиками, каких немало водится среди самого родовитого боярства.

— Им нужен ордер, на который уйдет время. А нам ордер не нужен.

Пишутся рядные записи. Девушке дают надеть тяжелые, парчовые сарафаны, шубки и душегреи, снабжают ее кокошниками, унизанными дорогой обнизью жемчужной, обсаженными самоцветными камнями. Дают ожерелья, запястья, сережки и шелесперы для головного убора…

— И это единственная причина, по которой вы так стремитесь поговорить с ним?

— Что ж, док, не буду врать. Еще я хочу узнать, где похоронен его папаша, чтобы нассать на его могилу.

За это родители обязуются и сейчас что-нибудь уплатить, а уж если даст Господь «доброму делу быть», если попадет девушка на трон, станет царицей, благодетель-ростовщик выговаривал себе целое богатство в оплату за наряды, отпущенные напрокат…

— А если он не скажет?

Ключом забила московская жизнь. Все обыватели, прямо или косвенно, принимают участие в «добром деле»… Вся Москва царя женить собирается.

— Скажет. А нет, так заплатит за то, что со мной сделал Роланд Рейнот.

Торговым людям — хорошо и сейчас благодаря наехавшим если не сплошь богатым, зато тороватым гостям… Всякого рода мастеровым, ремесленникам тоже работы прибавилось немало. Даже праздный, бездельный люд, перекатывающий свои волны с одной площади на другую, даже нищие — и те повеселели, словно настал Светлый Праздник.

— За то, что вам кажется, что с вами сделал Роланд Рейнот. Мне очень неприятно напоминать вам, но ваши воспоминания — лишь иллюзия и вам требуется лечение. Проводить каковое будет весьма затруднительно, если вы окажетесь за решеткой.

Не всю челядь забрали с собою в Москву приезжие. И набирают из местных, из черни — и слуг, и погоняльщиков, и просто охрану, какая нужна зажиточному, родовитому боярину при выезде в люди. Матери, тетки и бабушки, и сами невесты то и знай в свободные часы ходят по церквам, по святыням московским. Служат молебны, щедрою рукой раздают милостыню в надежде, что Господь услышит мольбы, увидит щедрость жертвы и пошлет великую милость…

— Может, ты и прав, но мне все равно нужно потолковать с Рейнотом. Не знаю зачем, но…

Заштатные, бесприходные попы, которые, бывало, целыми гурьбами толпились на крестце у Спасских (Фроловских) ворот — все при деле. Порой и не хватает их для желающих отслужить молебен или иную службу. В храмах, в часовнях, нередко пустующих обыкновенно, сейчас с утра до вечера кто-нибудь да есть…

— Но?

Гул, песни, веселье стоном стоит, наполняя стены всех кружал и питейных домов Белокаменной. Там тоже избыток жизни. Свежая копейка каждый день попадает в руки мелкому люду и пропивается за кабацкою стойкой в разгульной, веселой компании. Скоморохи, гудошники, плясуны и бахари тоже благословляют затею царя: жену себе сыскать. Всем, от мала до велика, на пользу царское сватовство пошло.

— Неважно.

— Опять голос?

И Алексей и Матвеев хорошо видят и понимают, какой водоворот закипел кругом. Оба они, вместе со своими близкими, глубоко хранят великую тайну. Никто не должен знать, что выбор царя уже сделан, что все надежды будут обмануты…

Великан кивает.

Если бы это узнали, тогда и самому Алексею пришлось бы много неприятного вынести, а уж про Матвеева и говорить нечего.

— Вы не рассматривали возможность, что в прошлом у вас были какие-то проблемы с Фрейзером Рейнотом?

Но сообщники осторожны, свято хранят тайну.

И все больше и больше наезжает нового люду с новыми надеждами и замыслами в старинный стольный град, в Москву державную.

— Да я его впервые увидел пару дней назад.

Минула Святая неделя. Фомина настала. Ранняя, дружная весна приспела в том году.

— Вы же сказали, что он вас узнал.

К середине апреля свежая, светлая зелень кудрявилась на деревьях клейкими, трепетными листочками, вырезаясь на темных прогонах старых кремлевских стен, и со стороны Неглинки, и со стороны Москвы-реки обрамленных садами и полянками.

В небольшой келье Чудовского монастыря у настоятеля у самого сидят в гостях стрелецкий стряпчий, московский «торговый человек» Иван Шихирев, и тетка его, монахиня Вознесенского девичьего монастыря старица Ираида, вся сморщенная, худая, с маленькими, слезливыми от лет глазками, с остреньким подбородком и носиком, напоминающим птичий.

— Я сказал, что у меня было ощущение, будто он меня узнал. Запросто могу и ошибаться.

Голосок у нее тоже тоненький, слабый. Слушаешь — не знаешь, человек ли говорит, сверчок ли запечный в тишине громко чирикает. Зубов нет у старушки. Плохо все выговаривает. А в голосе, когда-то звонком и приятном, так хорошо звучавшем на клиросе, еще сохранились кое-какие молодые звенящие нотки.

— Конечно, можете, а что, если вы все-таки встречались с ним раньше, но ваше сознание заглушило воспоминания об этом? И теперь подсознание переиначивает их и уводит вас на ложный путь.

Кончив что-то говорить отцу настоятелю, она встала со скамьи, отвесила поясной поклон и снова уселась, перебирая тонкими пальчиками узлы на лестовке, лепеча бледными губами привычные молитвы.

— Есть только один способ узнать это наверняка, док. Мы едем и спрашиваем у самого Рейнота.

— Велико дело вы просите… И ты, сестра во Христе… И ты, чадо мое духовное. Земляки мы… свояки… И просят за вас люди мне не чужие… А все же трудненько до дела дойти буде… Коли и совсем не сбудется оно. Верно, что и боярину Артемону немало помех все учинят, коли и вправду он свою приручную девицу Наталью Нарышкину в царицы тянет…

У меня уже нет сил спорить. Я предпочел бы остаться здесь дожидаться полицию, позволив Клементу поступать как ему заблагорассудится, вот только теперь на кону гораздо больше, чем одна лишь моя свобода. Мой долг перед Камероном — добиться осуждения Фрейзера Рейнота. А перед Клементом — довести дело до конца.

— Ох, тянет, — живо отозвался Шихирев, черноволосый, худощавый, похожий на старуху тетку, только покрупнее немного. — Тянет, отец-игумен, во как тянет: и руками и зубами, да опричь того — каблуком упирается… Слышь, ошшо первы смотры не кончены, а все знают, что Наташка и на вторы смотры прописана. Сам-де царь тако поволил… Кое не поволить, коли тихой он у нас? Из рук Артемошки и глядит… Ведун, чародей Артемошка той, лиходей царский. Кому оно не ведомо… И давно пора…

— Кажется, вы не единственный чокнутый. Поехали.

— Ну, што кому пора — помалкивай лучче, парень. И у стен уши бывают. Придется за пустые, облыжные речи, гляди, и в сыскной избе ответ держать, — с дружеским упреком предостерег горячего Ивана рассудительный монах. — Там, што буде, единому Богу то ведомо… А все же, мыслю, и Артемоновой Наталье в царицах не бывать. Так тебе говорю, по душам. Вот почему и попытаюсь… Перекину словечко кой с кем… Допустят вашу девку на показанье к болярину Богдану Матвеевичу, к Хитрому… А, тамо, Бог подаст, и на смотры на царские, на первые… Може, и на вторые проведем, когда царь к девкам поприглядится с тычка; станет и поближе приглядывать. Как звать девку-то?

— Овдотья, Ивановна по отцу, Беляева. Родной сестры моей сиротиночка. Подсобишь сироте, ни она, ни мы, по гроб не забудем… Уж пусть и свету нам не видать, коли не клобук святительский буде на голове на твоей, на благодатной, отче-игумне…

36

— Но, но… Не мели зря. Есть у нас владыко — и подай ему, Господь, многая лета. Не зовет мя суета мирская. Своим сыт… И другим ошшо ошметков хватит. По душе сироте помочь хочу…

Как-то Дебби сказала мне, что под определение безумия вполне подпадает попытка проехать из одного конца Лондона в другой. Не могу не оценить ее замечание, когда мы начинаем свой путь из урбанистического Ист-Энда в зеленые пригороды западного Лондона. К счастью, уже половина девятого вечера, и трафик гораздо слабее, нежели днем.

— Помоги, помоги, отче-игумне, брате сладчайший во Христе, — снова зачирикала старица Ираида, чутко ловящая каждое слово беседы. — Вон и сам владыко-патриарх нам подсобит…

Не сказал бы, что Клемент меньше лихачит, но он хотя бы не напоминает того маньяка за рулем, что ранее гнал к бывшей бильярдной — чему способствует, надо полагать, и отсутствие рева глэм-рока.

— Попытка — не пытка, спрос не беда. Опробуем. Потолкуем с милостивцами. Да, слышь, что ошшо скажу, сыне. Есть два дохтура царских: Гутменч один да Стефан Гадин, он же иначе зовется Данилко Жид. Верит им государь. Они двое для нево и невест доглядают: пускать ли их на смотры на царские?.. Здоровы ль телесами и всячески девицы навезенные… Им тоже от меня словцо буде сказано. А ты, парень, слышь, сам не дремли: повидай их, посули чево-ничево… Челом ударь…

— Так мне звонить в полицию?

— Жидовину… И што ты, отче…

— Не, не сейчас. Подожди, пока полпути не проедем.

— Пустое. Он хрещеный теперя. А не Данилке Гадину, так Гутменчу. Што мога — поднеси. Вдвое посули. Они, нехристи, все на рублевики на наши жадны… Прости, Господи! Хоша, и то сказать, наши московские — тоже охулки на руку не кладут…