Винсу приходит в голову, что, закончив пекарские курсы, он за два года не пропустил ни одного дня в «Пончике». С понедельника по субботу, целых два года. Он должен был научить Тика, чтобы тот мог хотя бы один день в неделю работать самостоятельно. Но Винсу все время казалось, что парнишка еще не готов. Поэтому шесть дней в неделю, шесть часов в день почти два года он трудился каждую минуту каждой смены. Владельцы, нанимая его, говорили что-то об отпуске. Но Винс никогда его не брал. Куда ему ехать?

Тик встает.

— А теперь будем делать кленовые пышки?

— Нет, — отвечает Винс. — Сегодня я работать не могу. Извини, Тик. Мне нужно уехать из города. На… похороны.

— Хреново дело. Кто-то умер?

Винс идет в чулан и переворачивает ведро для мытья полов.

— Обычно именно из-за этого и затевают похороны, Тик.

Он встает на перевернутое ведро и отодвигает потолочную плитку. Оттуда он забирает ключ и пустой желтый конверт из манильской бумаги.

— Жди здесь, — говорит он. — Я спущусь вниз.

Вниз можно попасть через люк. Винс спускается по приставной лестнице в тесное темное пространство — нечто среднее между подвалом и погребом. Он дергает за веревочку, и одинокая лампочка освещает грязный пол и стены фундамента. На полу захлопнувшиеся мышеловки, мешки из-под цемента и старые стаканчики из-под кофе, в дальнем углу свалены жестяные банки из-под растительного масла, ящики из-под муки и мешки из-под сахара. Винс разгребает мусор, находит старый угольный желоб, открывает его, далеко засовывает в него руку и вытаскивает закрытую на висячий замочек металлическую коробку, размером с небольшую обувную. Он оглядывается через плечо и открывает замок ключом. Пятидесятидолларовые купюры сложены одна к одной. Давненько он не пересчитывал… впрочем, к чему лукавить: 30 550 долларов. Он держит счет в уме.

Винс вынимает пачку купюр и начинает считать, кладет их стопками по двадцать штук, скрепляет каждую резинкой, отсчитывает десять стопок, затем кладет деньги — 10 000 долларов — в желтый конверт и засовывает его за пояс. Берет еще десять полусотенных и кладет в карман. Закрывает коробочку, убирает назад в угольный желоб и заваливает вход пустыми мешками. Наверху Тик стоит в кухне там, где Винс его оставил, смотрит на куски теста и миски с глазурью.

— Послушай, — начинает Винс, подойдя к Тику близко-близко. — Это важно. Сегодня тебе придется печь пончики самому. Тебе и Нэнси. Она придет через пару минут. Ты справишься. Так?

Тик кивает.

— Позднее сюда придут люди, — продолжает Винс. — Будут искать меня. Не ври им. Скажешь, что я был здесь и ушел. Не умничай с ними. Не выдумывай ничего. Отвечай как можно проще. «Винс был здесь. Потом ушел. Куда — не знаю».

— Не волнуйтесь. — Тик начинает быстро кивать. — Если эти говнюки попытаются остановить меня, е-мое… я втяну яйца и отработаю пару приемчиков тейквондо на их задницах.

— Нет. Тик, послушай меня. Ты должен сосредоточиться. Никакого тейквондо, никакого сопротивления. Давай соберись.

Тик затихает и убежденно кивает.

— Да, буду тише воды ниже травы.

— Я верю в тебя, — говорит Винс и похлопывает парня по плечу. — Слушай, хочу тебя еще кое о чем попросить. — Он вытаскивает пачку полусотенных из-за пояса и отделяет две купюры. — Это тебе.

— Без балды?

— А это, — он протягивает Тику оставшиеся восемь полусотенных, четыреста баксов, — для моей подруги. — Винс записывает адрес. — Ее зовут Бет Шерман. Эти деньги отнеси ей. Ладно? Только никому об этом не говори.

Он идет к задней двери, высовывается и озирается по сторонам.

— Вы вернетесь, мистер Винс?

— А то, — отзывается Винс. Оборачивается и выходит в переулок.



Недостаток сна не должен иметь такую власть над человеком. У него ведь нет собственных свойств. Это просто пробел, отсутствие, как недостаток секса или воды, или любая другая пустота. По улочкам и переулкам Винс крадется от машины к машине, останавливается, чтобы оглядеться в каждом промежутке. Ему хочется просто лечь и закрыть глаза. Уснуть. Всего лишь на минутку. Он глядит на свою красную рубашку на пуговицах и черные слаксы, в которых вышел из дому накануне вечером. Арифметика дается ему с большим трудом, чем следовало бы. Так, посмотрим. В последний раз ты лег в постель во вторник вечером после предвыборных дебатов. Проснулся в среду ночью, в два часа. А сейчас… 6:40 утра. Четверг. Получается почти двадцать девять часов без сна.

Он проделывал это тысячу раз. Сутки, а то и двое не ложился спать. Так почему же сейчас настолько устал? Подъем и падение уровня адреналина. Или еще что-то? Винс обдумывает слова Бет, умышленную лживость ее тона — «Приедешь, когда я буду продавать следующий», — зажмуривается и резко открывает глаза, ступая по переулку за Спраг-авеню. Наконец он выходит на авеню и замирает как вкопанный, увидев на стоянке у магазинчика «Фото на паспорт и сувениры Дага» две полицейские машины с антеннами и две следовательские. Перед входом в магазин натянута пластиковая полицейская лента. Он подбирается ближе и заходит за ленту, чтобы рассмотреть, что происходит внутри, за большой стеклянной витриной. Два детектива размахивают руками в резиновых перчатках. Винс опирается на холодный капот полицейской машины.

Дверца открывается.

— Возвращаемся на место преступления?

Винс выпрямляется. Из патрульной машины выходит тощий парень лет двадцати семи — двадцати восьми в куртке поверх рубашки с галстуком. В руке он держит пластиковый стакан с кофе. Арифметика простая. Полицейский. Не в форме. Детектив. На макушке волосы редеют, на затылке еще густые. Завиваются у ворота. Он улыбается приветливо и нагловато.

— Что, простите? — переспрашивает Винс.

Детектив чавкает жвачкой.

— Ну, знаете, так говорят. «Преступник всегда возвращается на место преступления». Правда, глупо? Не думаю, что такое бывает на самом деле. Зачем вам возвращаться? Ностальгия?

— Понятия не имею.

— А вы бы вернулись?

— Я?

— Если бы убили владельца этого магазина вчера вечером, вернулись бы сюда утром? Я бы точно не вернулся.

Винс чувствует на себе пристальный взгляд молодого полицейского. Услышав, что Даг убит, он старается не выдать своих эмоций: ни горя, ни удивления, ни отсутствия горя или удивления. Но мысленно представляет Рея на заднем сиденье и только теперь понимает, что должно было случиться с ним накануне вечером. И еще одна мысль: Даг мертв. Из-за Винса. Ему ужасно жаль Дага, но в голове моментально щелкает: шестьдесят один. Винс ощущает себя попавшим в ловушку выражения собственного лица. Изобрази грусть, и следак тут же спросит, был ли ты знаком с Дагом. Не показываешь удивления — не потому ли, что ты прикончил его? Винс старался выглядеть заинтересованным, но спокойным. Так же, как любой человек, обеспокоенный тем, что в округе творится беззаконие.

— Может, и вернулся бы, если бы что-то забыл.

Молодой полицейский всматривается в него, потом согласно кивает.

— Я об этом не подумал. Предположим, вы вернулись домой и поняли, что одна из ваших перчаток пропала. Вы боитесь, что она упала рядом с телом. Тогда вы придете пораньше, надеясь, что полицейские еще не обнаружили тело, и заберете перчатку.

— Ну да, вроде того.

— Черт. Я должен был просчитать это. — Полицейский понимающе смеется. — Наверное, поэтому меня тут и оставили, не позвали туда с нашими умниками, да?

— Откуда мне знать.

Полицейский пожимает плечами. Его веселые зеленые глаза вспыхивают.

— Меня взяли временно из патрульных. Двоих детективов попинали за то, что они бесплатно столовались в этом картежном ресторане. Начальство три месяца не могло найти им замену, вот я теперь… за кофе бегаю. — Он протягивает руку. — Алан Дюпри.

Винс пожимает ему руку.

— А вы были знакомы с жертвой? С этим… — Он смотрит в протокол. — Дагом.

— Нет. — Винсу уже легче врать этому неопытному следователю. — Просто случайно шел мимо и увидел полицейские машины.

Дюпри кивает.

— Четверть седьмого. Вы самый ранний хлопотун из всех, кого я видел, мистер…

— Я шел завтракать.

Клемента мне не остановить ни словом, ни действием, и потому я лишь беспомощно наблюдаю, как за ним захлопывается дверь. Отнюдь не в первый раз оказываюсь в ситуации, когда моим советом пренебрегают. Честно говоря, даже со счету сбился, сколько клиентов отказывались смотреть правде в глаза и противостоять своим демонам. Но на этот раз я обеспокоен более, нежели следовало бы — по причинам, признаваться в которых мне не хотелось бы.

— Правда? И куда же?

— Блин, — бормочу я себе под нос.

— В «У Чета».

— А, в центр города. Да, я много раз проходил мимо этого кафе, но внутрь не заглядывал. Что у них там подают? Жареные картофельные оладьи? Домашнюю картошку-фри?

В одиночестве меня охватывает беспокойство, чему в немалой степени способствует мрачная атмосфера заведения. Я обвожу взглядом зал: всего несколько посетителей, каждый из которых, похоже, подобно мне погружен в собственные горести. Все мы — родственные души, как ни печально это признать. Сидим в одиночестве в каком-то замызганном пабе в восточном Лондоне, потягиваем дешевое пиво и сокрушаемся, как же докатились до такой жизни. И каждому из нас есть что рассказать. Моя история, наверное, самая трагичная. Единственный другой претендент на подобное сомнительное первенство ушел пару минут назад.

— Я точно не знаю.

Допиваю бокал и после некоторых раздумий решаю не повторять. Если задержусь здесь чуть дольше, попросту утону в отчаянии. Пора и мне двигать.

Дюпри смеется.

— В такую даль идете и даже не знаете, в каком виде вам подадут картошку, мистер…

Дорога домой проходит под знаком паранойи и тревоги. Мне доводилось путешествовать подземкой в одиночку сотни раз, но никогда еще я не испытывал такого острого одиночества. Присутствие Клемента, при всех его недостатках, неизменно ободряло. Так или иначе, навряд ли после сегодняшнего вечера нам предстоит так уж много совместных поездок. Черт, да я даже не уверен, появится ли он у меня в семь часов. Наверное, все-таки стоило сдержаться и оттянуть заявление о его болезни до последнего момента. В глубине души, однако, я уверен, что поступил правильно. Надеюсь, со временем это поймет и он.

— Мне по-всякому нравится. — Винс оглядывается на магазин, где работают опытные детективы. Они указывают руками за прилавок, наверное, на тело Дага. — Так что тут произошло?

Когда же я добираюсь до своей квартиры и закрываю за собой дверь, меня охватывает блаженное облегчение. По привычке уже собираюсь позвать Лию, но осекаюсь. Как же мне сейчас необходимы объятия жены! Чего бы только не отдал, лишь бы посидеть за кухонным столом да послушать ее болтовню о раздобытом барахле или очередной поломке фургона.

— В магазине? Понятия не имею. Наши думают, что ограбление. — Дюпри отпивает кофе.

Вешаю пальто и бреду на кухню. Вспомнив свою недавнюю попытку спрятаться, усаживаюсь за дверью прямо на пол и набираю номер Лии. Гудки, гудки… Уже собираюсь сдаться, но тут она наконец-то отвечает.

— А вы не согласны с ними?

— Привез, милая.

— Да ограбление-то было. Но его не поэтому убили.

— Два звонка за двадцать четыре часа, — игриво отзывается Лия. — Ты меня контролируешь, что ли?

— В каком смысле?

— Ну, смотрите. Этот человек закрывает магазин каждый день в шесть часов, правильно? Но стреляли в него между полуночью и четырьмя утра. Кому придет в голову грабить его через шесть часов после того, как он обычно заканчивает работать?

— Вовсе нет. Просто захотелось услышать твой голос.

— Может, это было преступление под влиянием момента? — предполагает Винс. — Взломщик не ожидал его увидеть.

— Может быть. — Алан Дюпри делает глоток кофе. — Но если бы вы были взломщиком, вы додумались бы поживиться в фотоателье? После закрытия? Там же нет денег. Нет стереооборудования. Так что же — ехали мимо и вдруг подумали: «О, круто, сопру-ка я поддельный паспорт»? Абсурд. А вот если Даг еще чем-то занимался… тем, что не обозначено на вывеске… Улавливаете мою мысль?

— О! Кому-то одиноко?

Винс молчит.

— Я скажу вам, что думаю по этому поводу, — продолжает Дюпри. — Между нами, ладно? — Он прислоняется к капоту одной из патрульных машин и дышит на озябшие руки. — По-моему, к Дагу кто-то пришел в полночь. И кто бы это ни был, Даг его знал. Доверял ему. Значит, друг. Или сообщник. Тот, с кем он работал — и, вероятно, не над паспортами.

Безумно, ужасно одиноко!

— Почему в полночь?

— После его никто живым не видел. Жена говорит, он вышел из дома без десяти двенадцать.

— Нет, но я скучаю.

Винс всматривается в лицо молодого полицейского, которое не так уж молодо. Господи. Да парень играет с ним в «кошки-мышки». Все это время гад вел допрос. Без адвоката. «Вы вернулись бы сюда утром?.. Вы были знакомы с жертвой?.. Вы самый ранний хлопотун из всех, кого я видел… В такую даль идете и даже не знаете, в каком виде вам подадут картошку… Жена говорит, он вышел из дома без десяти двенадцать…»

— Я тоже по тебе скучаю. Как дела?

Но дело в том, что Даг не был женат. Черт! Винсу вспомнилось, как однажды он оказался на заднем дворе наедине с доберманом. Двигайся медленно. Не паникуй. Он делает правильное лицо и сочувственно качает головой.

— Вот беда-то. А детишки у них есть?

— Все хорошо. А ты как, наслаждаешься зимой в Оксфордшире?

— Четверо. — Дюпри тоже опечаленно мотает головой.

— Едой я наслаждаюсь, это уж точно. Я не рассказывала, что вчера мы выбирались на послеобеденный чай?

— Нет. — Винс прикрывает рот и качает головой. — Четверо! Боже, какой ужас.

— Нет. Понравилось?

Дюпри отстраняется от машины, на которую опирался. Винс сглатывает. Облажался конкретно. Сказал, что не знаком с Дагом. И теперь вот стоит тут с десятью тысячами в кармане рядом с магазином, в котором ему подделывали кредитки, в тот день, когда владелец этого заведения был убит.

Это был мой первый послеобеденный чай в жизни.

Дюпри хочет спросить еще что-то, но дверь магазина открывается и выглядывает высокий бледный полицейский постарше, с моржовыми усами и в резиновых перчатках.

— Да что ты?

— Дюпри! Ты что там, мать твою, делаешь?

— Именно. Мне следовало бы развестись с тобой, за то что ты никогда не выводил меня на такие чаепития, — смеется она. — Я подумала, что умерла и попала в сэндвичевый рай. А эти кремовые сконы! Боже, да за них и умереть можно!

Дюпри оборачивается.

Очень мило со стороны родителей, что они развлекают Лию, но сводить собственную жену на чаепитие должен был я — если бы додумался это сделать.

Высокий полицейский выходит на улицу. На нем узкий вельветовый пиджак с заплатками на локтях. Он похож на профессора философии — переростка.

— И ты ни за что не догадаешься, что у нас запланировано на сегодня! Мы поедем в приют для альпака.

— Где мой кофе?

— Ну это уж совсем… другое. Да мне и в голову не приходило, что ты неравнодушна к альпака!

— Я тут… беру показания у свидетеля, — откликается Дюпри. При слове «свидетель» морж что-то бормочет себе под нос и идет к ним.

— Они такие милые, правда?

— Холодина какая.

— Даже не знаю, никогда не задумывался.

Полицейский направляется прямо к Винсу и останавливается в нескольких сантиметрах от него. Он огромный, под два метра ростом. Рукава пиджака плотно охватывают руки. В усах остатки еды — яичница, что ли?

Лия продолжает болтать о милых животных и вкусняшках, затем переходит к семейным планам на завтра, в которые входит ремесленная ярмарка в Оксфорде и ужин в любимом пабе отца, устроенном в бывшей мельнице, с дубовыми балками и камином. Я готов выслушивать ее целый день, но она вспоминает о времени и с извинениями завершает разговор.

— Детектив Фелпс, — представляется он Винсу. — Ну что, поведайте мне, что видели, мистер…

Пока Лия спешит умиляться своими альпака, мне остается лишь упиваться жалостью к себе в темном углу кухни. Пожалуй, не стоило и звонить.

— Ничего, — слишком быстро отвечает Винс. Он переводит взгляд с одного полицейского на другого. — Я ничего не видел. Я уже сказал офицеру Дюпри, что шел завтракать, смотрю — машины полицейские. Я ничего об этом не знаю.

Наконец, я кое-как беру себя в руки и встаю. Собираюсь было щелкнуть выключателем, но вспоминаю предостережение Клемента. Особых надежд на предстоящую операцию в Стратфорде я не возлагаю, но после ареста надежд не останется вовсе. Со мной будет покончено, самым основательным образом. Долго избегать внимания местных полицейских все равно не получится, а я так устал от этого. Поскорее бы все завершилось.

— Ага.

Моя рука замирает над выключателем.

Фелпс еще несколько секунд смотрит на Винса, потом его лицо багровеет, он поворачивается к Дюпри.

— Завтра, — шепчу я.

— Дюпри, мы называем свидетелями тех, кто что-то видел. Парень улыбается, как человек, привыкший выходить из трудностей с помощью своего обаяния.

— Да, мы до этого еще не дошли.

Поскольку спальня располагается в задней части квартиры, прятаться лучше всего именно там. Задергиваю шторы, скидываю обувь и прячусь под одеялом с электронной читалкой. Прямо как в детстве. Сколько раз я вот так же тайком читал с фонариком комиксы! Воспоминание о тех днях странным образом приносит успокоение. Обидно, если мне не представится возможность порекомендовать только что изобретенный метод страдающим тревожным расстройством клиентам. Думаю, этот нехитрый способ мог бы им помочь.

Фелпс поворачивает толстую шею и улыбается Винсу.

После пяти глав у меня начинают смыкаться веки. Тепло, уютно, безопасно — лучше условий для сна и не придумать. К тому же я слишком утомлен, чтобы сопротивляться.

— Офицер Дюпри — натура увлекающаяся. Извините, что он отнял у вас время.

Из сна меня вырывает барабанный стук во входную дверь. Я скидываю с себя одеяло и обнаруживаю, что спальня погружена в темноту. На сколько же я отключился? Из прихожей снова доносится грохот, на этот раз сопровождаемый выкриком:

— Ничего страшного. — Винс пятится.

— Док!

Дюпри открывает рот, чтобы возразить, но Фелпс бросает на него выразительный взгляд.

Напряжение слегка меня отпускает. Это не полиция.

— Где мой гребаный кофе, салага?

Встаю и по темному коридору пробираюсь к двери. В неярком свете уличных фонарей великан на пороге выглядит особенно грозным.

Дюпри снова косится на Винса, потом садится в машину, берет еще один стаканчик кофе и протягивает его Фелпсу. Винс поворачивается и уходит прочь.

— Наконец-то! Чем ты там занимался?

Через десять шагов он слышит, как Дюпри кричит ему вслед:

— Э-э… ничем. Наверное, заснул.

— Вкусных вам картофельных оладий, мистер…

— Я же сказал быть готовым к семи.

— Спасибо, — бросает Винс через плечо.

Бросаю взгляд на часы.

* * *

— Простите… Проходите! Буду готов через пять минут.

Офис авиакомпании «Пан-Ам» открывается ровно в девять. Первый клиент, вошедший в дверь, — высокий статный мужчина в черных слаксах и красной рубашке. Его каштановые волосы острижены под ежик в парикмахерской напротив. Он проводит рукой по щетине на затылке и пытается вспомнить, когда еще стригся так коротко.

И уже собираюсь развернуться и отправиться на кухню, как вдруг соображаю, что обещанной кувалды у Клемента нет.

Кассирша никак не может подобрать Винсу подходящий рейс. Он хочет улететь сегодня, но предстоит еще кое-что доделать, поэтому билет нужен на вечер.

— Насколько понимаю, кувалду в рукаве вы не прячете?

— Вам лучше подождать до утра, — советует кассирша, пожимая плечами под фирменной синтетической блузкой «Пан-Ам» цвета дроздовых яиц.

— Верно понимаешь.

— Нет, — настаивает Винс. — Мне нужно уехать сегодня.

— Разве не за ней вы и отправились?

— Ага, и я раздобыл ее.

Пока кассирша говорит по телефону, Винс смахивает каштановые волоски с рубашки. После некоторых усилий она получает ответ: рейс до Сиэтла в 16:30, потом до О’Хары[8] в 18:20. Там он проведет ночь, а на следующее утро улетит первым рейсом. Винс расплачивается наличными, вызывает такси и ждет в здании, когда оно приедет.

— И где же она тогда?

— Спасибо, что выбрали «Пан-Американ», — говорит кассирша, когда он выглядывает за дверь. — Приятного пребывания в Нью-Йорке.

— В фургоне.



— С каких это пор вы обзавелись фургоном?

Винс сидит в закусочной «У Чета». Перед ним две кучки монеток по двадцать пять центов, ручка и блокнот. Он допивает кофе, осторожно оглядывается, сгребает в руку одну кучку и идет к телефону-автомату. Бросает монетки по одной и начинает набирать номер по памяти.

— Где-то с час. Я подумал, что тащить кувалду в подземку будет не совсем разумно, вот и одолжил машину у кореша.

— Бэнкс, Марроу, Деврис.

— Замечательно! Легче будет смыться, когда нагрянет полиция.

Секретарша.

— Побольше оптимизма!

Винс улыбается. Пишет на листке: «Партнер». Бенни стал партнером. Без балды.

Клемент топает за мной по коридору. Поскольку у нас не расписано все по минутам, а во рту у меня пустыня, я решаю выпить на дорогу чаю. По-прежнему опасаясь визита полиции, включаю декоративную лампу из запасов Лии, которую ей расхотелось продавать.

— Будьте добры Бенни Девриса.

— Чаю хотите? Я — ужасно, так что обсуждению не подлежит.

— Я посмотрю, на месте ли он.

— Тогда валяй.

Она переводит звонок.

Великан усаживается за стол. В ожидании закипания чайника я размышляю, не возобновить ли вчерашний разговор. Клемент, однако, меня опережает:

— Бенни Деврис.

— Я тут все думал, о чем мы с тобой толковали.

Винс чувствует, как от этого скорострельного голоса ему становится тепло. Как-то Бенни сказал ему, что специально говорит быстро, чтобы выдать клиентам больше информации. Больше скажешь, больше заработаешь.

— И что надумали?

— Я ищу адвоката, который представляет интересы исправившихся гангстеров.

— Что меня это не радует.

Бенни Деврис немногословен, что для него нетипично.

— Мне жаль. Я понимаю, вам совсем не это хотелось услышать.

— Кто это?

— Не радует меня вовсе не это. Я спрашивал твое мнение, и ты его выложил. Тут все по чесноку.

— А ты не узнал?

— Что же вас тогда беспокоит?

Молчание.

— Да голос в башке.

— Ты представляешь интересы стольких лучших своих друзей, что всех уже и запомнить не можешь?

— О!

— Марти? Это…

— Это нормально?

Прежнее имя, к удивлению Винса, звучит непривычно.

— Нормально ли для больных шизофренией слышать голоса? Иногда да.

— Он самый.

— Считаешь, мне нужно не обращать на него внимания?

— Марти! Е-мое! Какого хрена… ты где?

— В зависимости от того, что он вам говорит.

Винс обводит взглядом тихую кофейню.

— Недавно вот сказал про заделанный блоками пожарный выход.

— Ты даже не представляешь, где я.

— Неужели?

— Без балды? Федералы с тобой хорошо обращаются?

— Типа того. На самом деле, на приказы это не похоже. Скорее намеки.

— Как с королем.

— Хм, странно.

— Ты ни во что не вляпался?

— Во-во. Раз уж ты так уверен, что у меня поехала крыша, может, объяснишь?

— Как всегда. Есть проблемка.

— Я бы предположил, что это проявления подсознания. Вы взглянули на стену и заметили мох, а ваше подсознание сделало выводы.

— Опять кредитки?

Я разливаю чай и присоединяюсь к великану.

— Ага.

— Значит, по-твоему, этот голос… это типа со мной разговаривает мой мозг?

— Ах ты, старый аферист.

— Говоря простым языком, да. Ваше подсознание порождает мысль, которую рассудок воспринимает как голос. Такое особенно распространено у детей. У некоторых не проходит и при взрослении.

— Смотрю, ты все-таки заполучил на дверь табличку с собственной фамилией.

— Правда, что ли?

Бенни смеется.

— Это можно сравнить со случаем, когда никак не вспомнить чье-то имя. Через какое-то время просто перестаешь ломать над этим голову, но вот подсознание продолжает работать. И в конце концов имя внезапно всплывает в голове, как будто кто-то его подсказал.

— Да. Пару месяцев назад. Представляешь? Единственное преимущество в ведении крупных уголовных дел — твое имя появляется в газетах.

— Ага, вот только мой голос появляется и пропадает, и он вовсе не напоминает мне о телке, что я шпилил году эдак в семьдесят втором.

— Слушай, Бенни. У меня есть к тебе вопрос. Это очень важно. Ты что-нибудь слышал? Обо мне. Может быть, кто-то узнал, где я. Хочет вернуть деньги, которые я задолжал.

— Вот это-то, боюсь, и отличает страдающих психическими заболеваниями от здоровых. Ваше восприятие искажено.

— Кто, например?

Клемент несколько раз задумчиво поглаживает усы.

— Не знаю. Потому и звоню. Я подумал, может, ты свяжешься с нужными людьми, разведаешь, не спрашивает ли кто обо мне.

— Так вам понятнее? — спрашиваю я.

— Господи, я даже не представляю, с чего начать. Ребята, против которых ты давал показания… из них никого не осталось. Про Бейли и Крейпо ты слышал, придурки несчастные. А Колетти — так он теперь сам даже пописать не может. Живет на Бей-Ридж, в старой квартире своего сына.

— Не знаю. Не так-то это легко, когда тебе говорят, что ты псих.

Винс записывает в блокноте: «Бей-Ридж».

— Вы не псих, Клемент. Вы нездоровы, и вам необходимо лечение, вот и все. В этом нет ничего постыдного.

— Остальные либо богу душу отдали, либо срок мотают, Марти. Тут, наверное, замешаны эти новые ловкачи, нахватавшиеся приемчиков из фильмов. Хочешь честно? Нынче хоть носись по Мулберри, спустив штаны, никто ничего не скажет.

— Ага, вот только постыдно, когда тебя запирают в обитой войлоком палате.

Винс кусает ноготь большого пальца. Чушь какая-то. Кто-то же послал того парня в Спокан.

— Чушь несете. Никто не упечет вас в палату, и смирительную рубашку на вас тоже не наденут.

— А как там Тина? — спрашивает он.

— Это ты так говоришь. А вдруг коновал только глянет на меня и решит, что я созрел для психушки?

— В смысле?

— Поэтому-то вы и не показываетесь врачу? Боитесь, что он скажет?

— Ну, как у Тины дела? Обо мне спрашивала?

Клемент пожимает плечами.

Бенни отвечает не сразу.

— Бояться вовсе не надо! Если вы подвернете ногу, вы же обратитесь к врачу, не так ли?

— Ты ведь знаешь, что она вышла замуж, да, Марти?

— Ну, наверное.

Винс смотрит в окно. Записывает на листке: «Замужем».

— Чем же лечение психической болезни отличается от лечения физической? Не нужно проводить между ними различия! Вы больны, вам нужно лечение — вот и все.

— Ау?

— Но помочь ты мне не сможешь?

— Да, я слушаю.

— Да я даже диагноз поставить толком не могу, не говоря уж о лечении. Зато я могу вам кое-что пообещать.

— Три года прошло, Марти. Жизнь продолжается.

— Я весь внимание.

— Кто он? — спрашивает Винс.

— Когда все это закончится — при условии, что я останусь на свободе, конечно же, — помогу вам найти подходящую психиатрическую лечебницу и не оставлю вас на протяжении всего лечения. Вам вовсе необязательно делать это в одиночку.

— Ее муж? Хороший парень. К криминалу отношения не имеет. Играл за нашу команду по софтболу. Там они и познакомились. Мы ездили на районные соревнования. Чуть первое место не заняли.

Клемент едва заметно склоняет голову, что я воспринимаю как знак согласия.

— И что он делает?

— Он защитник.

Всего лишь пять дней миновало с тех пор, как Джеральд выпроводил меня из «Здравого ума», а мне уже недостает подобных моментов. Клемент в лучшем случае сделал первый шаг, но, по крайней мере, он как будто готов признать необходимость помощи. Прогресс, пускай и незначительный, есть прогресс.

— Да нет же, идиот. Чем он на жизнь зарабатывает?

Вдохновленный скромным успехом, я допиваю чай и принимаюсь за поиски инструментов и фонаря, о которых просил Клемент.

— А. Он диспетчер в аэропорту Кеннеди.

Когда я возвращаюсь, он смотрит в пространство.

Винс отводит трубку от уха на несколько секунд, потом прикладывает обратно.

— Вы готовы?

— Слушай, Бенни. Тут есть один парень из Филли… Рей, фамилию не знаю. Коренастый. Волосы черные. Типичный киллер, из этих, на быков похожих. Его задействовали, чтобы прикончить Джимми Пламса за то, что тот скрывал доходы от автоматов в Квинсе. Помнишь такого?

— Ага.

— Марти. Я теперь веду в месяц по пять-шесть уголовных дел. Всех ведь не упомнишь. Я даже не помню, кто из них мне задолжал.

— Все в порядке?

— Нет, такого не забудешь. Колоритный парень. У него толстые черные брови, как две бешеные гусеницы. Всех зовет «шефами».

— Будет, когда заткнется этот чертов голос.

— А почему он тебя так заботит, этот парень?