13. Фабрика-кухня

Во дворе я на минуту остановился, поднимая воротник, – дождь моросил мелкой водяной пылью, почти невидимой. Репа решительно зашагал в сторону ближайшего перекрестка.

– Давай хоть пообедаем, ведь ни крошки, кроме бубликов этих. Ну и чай. А что чай? Вода одна, да и все.

Есть действительно хотелось страшно. Не споря, я двинулся за ним. Москва Васю смущала. Толпа, положим, здесь была потише, чем в Ростове. Но масштабы! Количество улиц, переулков, широченных дорог и тротуаров, скверов и бульваров… К тому же Репа жаловался, что «здесь вроде как темно все время». Слабости этой он стеснялся и всюду таскал с собой книжку «Путеводитель крестьянина по Москве». На обложке на фоне панорамы Москвы в самом деле изображался озадаченный крестьянин, неуловимо похожий на писателя Льва Толстого. Вася вообще был страшный книгочей. Книги большей частью брал у меня. Но однажды я заметил у него фиолетовую обложку сказки под названием «Еж-большевик», красный Вася, смутившись, сунул ее под подушку. Читал он действительно все подряд, даже совершеннейшую дрянь. Но этот его «Путеводитель крестьянина» оказывался полезен! В нем был дан перечень всего, что необходимо знать о столице. Отдельно говорилось о том, что не следует покупать еду на базарах, в частных палатках, где «грязно и пыльно, и продукты часто бывают плохие». А покупать надо в кооперативных и государственных магазинах. В них «не дороже базара, не обочтут, не обвешают». Питаться растерянному крестьянину с обложки, конечно, рекомендовали в столовых «Нарпита», там дают свежее и дешевле кормят, чем в частных чайных и закусочных. Репа строго следовал этим заветам. Мы довольно быстро разыскали нужную вывеску. Это была даже не столовая. Новая фабрика-кухня. Стеклянные стены витрины показывали, как громадные плиты нагреваются нефтью, конвейер-судомойка моет и высушивает тысячи тарелок в час. Это вам не старозаветные московские рестораны, где купали мамзелей в шампанском. Спиртного здесь не подавали вовсе. Под обслуживание посетителей отводилось два этажа. Висели плакаты, призывающие есть селедку. Эта недорогая раньше рыба, пища бедняков, обрела новый статус. Столики во втором зале все были заняты. И мы устроились в первом, тут обстановка была совсем простой и обедали стоя, у высоких стоек. Даже такая обыденная вещь, как котлета, на фабрике – кухне ковала победу пролетариата над буржуазией. Меню было составлено таким образом, чтобы каждый мог питаться сообразно затраченным для работы усилиям. Подсчитано, сколько калорий и витаминов нужно потреблять строителю, а сколько служащему. Наверняка было известно точное количество питательных веществ и для милиционеров. Но мы с Репой порадовались только, что не попали в вегетарианский день, и взяли по порции бульона с фрикадельками и слоеным пирожком, биточки в сметане. А Вася еще и макароны, толстые, как карандаш. Приступая к еде, я вспомнил совет Носа, но был слишком голоден и с экспериментом решил подождать.

Ели мы быстро и молча. Чуть позже, когда Репа притащил еще хлеба и чая, перекинулись соображениями насчет семейной жизни покойного Кулагина. Все довольно тривиально. Сын, конечно, был на стороне матери. Но все сходились на том, что разошлись они с женой по согласию, еще весной. И деньги покойный директор давал бывшей жене регулярно. С Зиной же в самом деле собирался съехаться. А вот окружение вне, так сказать, семейного круга у Кулагина было самое пестрое. Артисты, журналисты, врачи, несколько спортсменов-парашютистов, полярники. В книжке Кулагина много женских имен, нераспечатанные флаконы в его кабинете, очевидно, были презентами знакомым. О формуле и готовящейся новинке на самой фабрике могли знать почти все, без подробностей, само собой. В общих словах об этом упоминали на собраниях коллектива. Но непосредственно под начальством директора работал главный парфюмер, Август Бакро. Демин имел касательство, да еще пара человек. Но те больше к упаковке и будущему плану выработки.

– Нос этот самый, – говорил Репа, посыпая хлеб солью, – у него здесь были жена и дочка. Сбежали!

– Что же сразу сбежали? Отправил семью подальше от неразберихи.

– Сбежали, – повторил Репа.

– Да, пожалуй, надавить на Бакро благополучием семьи за границей вполне можно, – отметил я.

– И переписку он поддерживает, – кивнул Репа. – С теми, кто деру дал.

– Бывшими служащими фабрики?

– С ними! Заждались его небось в Париже, а он тут сидит. Подозрительно.

– Может, не пускают?

– Вроде не просился. Узнаю! Живет замкнуто. Помешан на работе. Это все согласно говорят. Еще ты, товарищ Лисица, просил узнать про этого Демина. – Репа потыкал вилкой в оставшиеся макаронины. – Так вот, его весь день замечали то тут, то там. Но никого, кто видел бы его все время. Я с ним перемолвился. Говорит, «дела требовали присутствия». Вроде и не брешет. Так-то он чисто кроет, но чую, есть подковырка.

Во время опроса Демин не сказал ничего особо интересного, то и дело сбивался на показатели, разнарядки. Но одна вещь все же была. Когда его спросили об отношениях Кулагина с коллективом, то завсбытом вроде бы невзначай заметил:

– Директор, покойный, любил подчеркнуть, что во французском Грасе не обучался, однако же сумел поставить дело. Наш главный парфюмер Август Бакро злился, намек в его адрес. Но никакой компрометации! Без выяснений на глазах коллектива. Мелочь! Посчитал долгом сказать.

Я хлебнул чаю. Репа продолжал:

– Ну и Зина эта… Но не того она замеса, чтобы лезть в дела, у нее вроде на личном фронте устроилось.

– А жадность? – спросил я. – Допустим, предложили деньги.

– Трусливая она, типичная барышня. Он ей шляпки, манто, а она и рада.

– Соглашусь, но ее мутную историю с перманентом или чем там нужно проверить.

– Что это ты делаешь, товарищ Лисица, а, Егор? – заинтересовался вдруг Репа.

– Неважно. – Зажав нос, я тщился распробовать пирожок, – испытывал тут одну штуку. Ощутить вкус без запаха.

Репа покосился здоровым глазом, но ничего не сказал. Вместо этого завел про другое.

– Товарищи в МУРе недовольны очень, что тебя поставили наравне с ними на это дело. Ты ж, говорят, салага, да еще с провинции. Уж не пыли. Я говорю как есть. Чтоб ты знал. И ведь правы они, нет? Их начальство ох, песочит! Пустили тебя… козла, – он проглотил слово, зажевав хлебом, – в огород!

Я пожал плечами. Отлично понимая, что мое участие в следствии не более чем каприз красивой, властной женщины, привыкшей потакать своим желаниям, уходить в сторону я все же не собирался.

– А если ей, – он произносил Ей, – не угодишь? Полине этой.

– Бросьте, Вася.

– Да что же, что она жена того самого и сама большой начальник, а все ж женский пол! Известно, что на уме – блажь да выдумки.

– Поедем лучше в институт. – Я поднялся. – Тело уже в морге, нужно заняться. А то и впрямь не угожу.

Репа насупился, но продолжать не стал.

14. Орудие преступления

Покойный директор фабрики Кулагин, со слов тех, кто его знал, и исходя из того, что я успел домыслить, представлялся типом нового «красного» барина. Костюмы, я провел щеточкой по внутреннему шву его пиджака, из английской шерсти, но обувь – «Скороход». Тип личности: общительный, энергичный. Гордец. Не терпел чужого мнения. Вспыльчив. Авторитарен. При этом, Репа обмолвился, в дела рабочих вникал вполне душевно, к примеру, устроил детский сад… В карманах пиджака обнаружились хороший портсигар, папиросы в нем совпадали с окурками в кабинете, потрепанные визитные карточки и сложенная программа эстрадного концерта. На ней неразборчиво нацарапаны буквы и цифры. Мне казалось, что чего-то недостает. Однако, еще раз проверив опись, убедился: все на месте. Бумаги, изъятые из фабричного кабинета Кулагина, в основном деловые. Среди личных нашлось несколько полезных для следствия писем. Мне же не терпелось заняться теми бумагами, которые спалили в ведерке. Их была порядочная стопка. Прочтение сожженных документов представляет значительную трудность. И все же это возможно. Любопытнейшая область криминалистики! До этого я уже исследовал методы работы с намокшими бумагами. Мусорная корзина была небольшой и узкой, кислород туда почти не поступал, вот бумаги и не сгорели дотла, а лишь обуглились, хоть и основательно. Почернели, свернулись. Если записи отпечатаны на пишмашинке или, допустим, сделаны графитным карандашом, восстановить можно. Но хрупкие листы не поддавались, крошились на мелкие части. Что же, используем вечного противника огня – воду. Закрепив лист на стеклянной пластине, я осторожно опрыскал его из пульверизатора процентным раствором глицерина в воде. Кое-какие бумаги пришлось разделять скальпелем на несколько крупных частей. В общем, провозился я порядочно! Сам прокоптился, как каплун на вертеле, а толку – пшик! Бумаги оказались, насколько я мог судить, обычными накладными на товар. Однако у меня оставался важнейший из «немых свидетелей». Самый значимый. Тело покойника Кулагина. Некоторое время он, по всей видимости, был в сознании. Потом наступило психомоторное возбуждение и случились судороги, о чем говорили сброшенные бумаги и разбитый стакан. После, довольно быстро, он потерял сознание, свидетельство тому гематома на лобной кости. Затем остановка сердца и удушье. Яд.

Число ядовитых веществ очень велико. За несколько лет в ростовской милиции я поднаторел в ядах, которые использует обыватель. Чаще всего приходилось сталкиваться с отравлением спиртом и его суррогатами, несколько реже – серной, уксусной, карболовой кислотой, морфием. Необычайно «популярен» мышьяк. Безвкусен, признаки отравления сходны с симптомами холеры, да и достать его легко. В аптеке либо как средство против крыс на рынке. А до громкого дела отравительницы Мари Лафарж его и в теле жертв не могли обнаружить. Легкомысленные и в жизни, и в смерти французы называли мышьяк poudre de succession («порошок или пудра наследования»). Томас Нил Крим, отравитель-тихоня, погубивший множество женщин, убивал своих жертв стрихнином… Сосредоточившись на теле Кулагина, я осмотрел кожные покровы в нижней части шеи, на пояснице и полость рта – она была неестественно алой, как кусок сырой говядины. Даже через смесь формалина, спирта и дезинфекции тело, которое подготовили ко вскрытию, слабо, но отчетливо отдавало парфюмерией, ароматом почти кондитерским. При доле воображения его можно было принять за миндаль. Хотя некоторые считают, что синильная кислота и ее соединение – цианид – пахнет миндалем, я бы с этим не согласился. В миндале действительно есть ничтожный процент синильной кислоты. Но мне запах этого вещества всегда напоминал скорее приторно душную ноту морилки для клопов. В малых дозах действие кислоты не опасно, и ее альдегид используют при создании душистых веществ в косметической промышленности. Как кстати. Итак, Кулагин очевидно отравлен кислотой. Я вернулся к предметам, изъятым из кабинета директора. Среди прочего была коробка с конфетами. Начинка с марципаном. Подходит, замаскировать запах. Понятная логическая цепочка миндаль – марципан. Однако конфеты оказались абсолютно чисты. Съел только одну, ту самую? Но как убийца смог предугадать это? Если не конфеты, то коньяк? Анализ выявил, что коньяк был только в одном стакане. И если яд был в нем, то дела совсем плохи. Реактив для выявления – раствор железного купороса – дает образец, окрашенный в темно-синий цвет, от того кислота и зовется синильной. Загвоздка в том, что вещество именно в коньяке таким способом определить крайне сложно. В нем уже есть дубильные вещества, и окрашивание реактива будет интенсивно черным. Тем не менее я проверил и бутылку с коньяком, и стакан. Пусто. Мало того! Яд не обнаружился и в желудке. Я сделал тесты дважды, и все же – нет. Этого не могло быть, но это было. Мистика! Чтобы встряхнуться, я поднялся, потянул на себя деревянную раму окна – впустил сырой уличный воздух. Открыл дверь, придавив бумаги на столе тяжелым расчерченным пособием бедренной кости, чтобы не разлетелись от сквозняка.

Яд – это вещество, поступающее в организм извне… Извне. Но как? На свет, растрепанным крупным белым мотыльком, заглянул наш профессор. Выслушал меня, не торопясь прикрыл дверь и заметил:

– Яды – хитрая штука! С ними не всегда можно быть уверенным. Кстати, мне звонили! Расспрашивали о вас. Дал вам, – он задумчиво огладил бороду, – вполне, вполне… характеристику.

Я заикнулся о том, что благодарен и знаю, зачем и кто звонил. Но он, жестом останавливая меня, продолжил о ядах:

– Люди любят неверно цитировать Парацельса. С его Alle Dinge sind Gift. Мол, «все – яд, все – лекарство; то и другое определяет доза». Однако же, как вам известно, на самом деле он говорил о том, что все есть яд! И только доза делает вещество неядовитым.

Вместе со мной профессор еще раз сделал пробу. И, убедившись в моей правоте, развел руками:

– Нету, голубчик. Ни следа. Что будете делать? – Он разглядывал отчет с результатами проб с любопытством малыша у рождественской ели. Загадка явно привела его в восторг. Я заговорил вслух, профессор внимательно слушал.

– Жертва может получить свою дозу яда несколькими способами. Положим, если не с пищей, то посредством инъекции!

Эти слова вдруг вызвали у меня воспоминания о давней смерти. Тогда, правда, убийца ввел в кровь не яд, но действовал так же хитроумно[11]. От воспоминаний поднялась горечь желчи во рту. Пыль, стеклянная пыль в кабинете может быть раздавленной ампулой, я поспешно продолжил рассуждать вслух. И хотя в крови следов яда также нет, это как раз ни о чем не говорит! Через 4–5 часов вещество выводится из крови. Тело же Кулагина обнаружили через 10–12 часов после смерти, на что указывают показания Зины и шофера! Обыкновенно профессор считал нас всех, слушателей курсов, кем-то вроде босяков на уроках грамоты. Но здесь глянул даже с уважением. Рассуждения мои он поддержал, с азартом предложил немедленно проверить, тщательно осмотрев тело на следы инъекций. Но тут же его утащили на очередной врачебный консилиум, и, с сожалением кинув: «Занимайтесь, голубчик», он ушел. Я был рад этому. Останься он, стал бы свидетелем моего позорного провала. Как тщательно я ни осматривал тело – следа инъекций не нашел.

15. Флигель под вишнями

Небо над городом налилось синим и красным, как кровоподтек. В здании института за моей спиной светились желтые окна. Через парк с черными липами я вышел на широкую улицу, с краю которой лепилась будочка, в ней горел огонек и стучал сапожник. Навстречу со стройки шли рабочие, и стук сапожника перебивал куплеты их протяжной старинной песни про сизого голубчика, красна молодца и его голубку. В свете первых слабых фонарей мотались лозунги с портретом вождя во френче. Адрес, который я выпытал у Зины, был той самой работницы с ребенком, которую я видел на лестнице, в толпе. Адрес оказался не барака, как я подумал, а флигеля. Тот наваливался на заборчик и окнами выходил на улицу. Крылечко, вход через дворик с давно облетевшими вишнями и яблонями. Их углем начерченные в воздухе черные кривоватые стволы выделялись в свете лампочки над деревянным козырьком. На стук не отворили. Обойдя, я коснулся костяшкой окошка, заметалась занавеска, мелькнуло лицо. Вернувшись к двери, постучал настойчивее. Видно, поняв, что я не уйду, дверь нехотя приоткрыли:

– Холод напустите! Чего вам? – В проеме появился размытый силуэт, на котором ярким пятном выделялась пестрая косыночка.

Я представился, как можно официальнее, и дверь распахнулась чуть пошире: «Входите, только скорее».

Флигелек был крошечный. Всего одна комната, поделенная зеленой занавеской. За ней – узкая кровать, под холмиком одеяла свернулся ребенок. Он спал, приоткрыв ротик. Зина не зря не хотела давать мне этот адрес. Хотя по описанию сразу же поняла, о какой работнице идет речь! Постоянно опасаясь, что моя особенность – крайне плохо запоминать лица – помешает в работе, я приучил себя обращать внимание на заметные черты каждого встреченного. Лицо этого мальчика сразу вспомнилось, как только я увидел покойника в кабинете. У ребенка была удлиненная форма головы, слишком крупная для лица челюсть, вытянутый подбородок с ямочкой. Большие глаза с широкими, темными веками. Формула аромата, конечно, мотив сильный. Но и личные причины исключать нельзя. А здесь, во флигеле, скрывался как раз мотив личный. Мальчик походил на директора фабрики Кулагина просто поразительно! Пока товарищи из милиции плотно заняты версией шпионажа, нужно проверить и другие. Тем более их полномочий у меня все равно нет. Даже при поддержке Жемчужной.

Хозяйка флигеля заботливо заглянула за занавес, поправила стеганое одеяло, укутывая ребенка плотнее. Заговорила негромко:

– Так и знала, что явитесь! Кто ж надоумил? Сплетники наши, фабричные?

– Разве это важно? – ответил я вопросом на вопрос и сразу же продолжил: – Вы состояли в связи с покойным директором Кулагиным. И сын, – я указал на кроватку, – у вас от него.

– Эк ты! В связи! – Она скрестила на груди руки, загородила от меня кровать. – Словами-то бросаешься. Ну любились мы. И что же? Перед женой его мне до сих пор совестно. А перед тобой-то что?

– Расскажите, как и когда начались у вас отношения?

– А то ты не знаешь, как любятся? Прямо и сказать тебе.

Я понадеялся, что скулы не заалели, до сих пор краснел позорно и легко.

Она же как ни в чем не бывало продолжила:

– Как начались, да очень просто. Перевели его с другой конторы. Он, Николай Михайлович-то, по первому времени все один и один. Уезжает поздно, вроде и не ждут дома. Женат, нет ли – поди знай? Ну стакнулись. Было. Раза два. Я и затяжелела. Он молодцом себя показал. Жениться, говорит, не могу. Женат. Сын растет. А вот помочь – помогу. Ну я и оставила сыночка-то.

Она говорила, приглядывая, стараясь не разбудить ребенка, наклонив ко мне голову. Пеструю косынку стянула, бросила на стул.

– Я ни скандал, ничего не поднимала. А все же жене его доложили! Зинка, видать. Ох и стерва она! А жена ничего. Приходила раз ко мне. Посидели, поплакали. Я ей не ровня. Хорошая женщина! Вот вы ж мужики, кобели! Куда только смотрите?! – Она по-свойски хлопнула меня по руке, ладонь мягкая, широкая. – Ну я сыночка и поднимаю. Помощь мне выписывают, а то и продукты. Утром, когда сам-то помер, – она длинно вздохнула, утерла быстрые слезы, – я за надом в контору пришла: холодает, одеться надо, да и дров. Теперь и не знаю, как будем, – снова всхлипнула, теперь всерьез. – Может, Ольга Васильна нам поможет. Жена директорская. Не к Зинке ж идти! От той в зиму снега не дождешься. Мне бы теперь на работу заново устроиться… Сыночек подрос. В ясли б его пристроить.

Женщина смотрела на меня с надеждой.

– Вам нужно к руководителю треста, Жемчужной. Думаю, она посодействует. Так вам показалось, что жена Кулагина не ревновала, не злилась?

– А чего ей злиться? Она про него давно поняла, что да как! Да и история давняя. Почти год миновал, как она узнала. Сердца на меня не держала. Наоборот. Раз вещички передала, детские. Сын ее-то из них вырос.

Эта барышня может быть уверена, что жена Кулагина принимала его выходки спокойно. Но ведь не исключено, что терпение ее лопнуло, учитывая еще и Зину. Да так лопнуло, что решила поквитаться с волокитой раз и навсегда?

Думать о деле толком не получалось, и, выйдя из флигеля на улицу, я шел просто так. Не думая. Ростов, когда мы уезжали, был раскален, как сковорода. В порту качались длинные лодки, доверху заваленные арбузами. А Москва по утрам ежилась от холода, здесь уже решительно наступила осень с ее тоской. Я был рад, когда уставал, голова становилась легкой и пустой, и тоска, помаявшись, испарялась. Пахла Москва особенно. Совсем не похоже на южный город. Резкий запах асфальта, который оставляли в чанах на ночь на обочинах тротуаров. Дым от печных труб. Смрад бензина и конского навоза. Во дворах густые, неистребимые телесные запахи человеческого жилья, кипящего на кухнях белья. И вдруг, сквозь все это – сырой запах земли, листьев, сладковатый гниющих яблок-паданцев. Москву, огромную, собранную в головоломку улиц, тесную и просторную одновременно, я готов был полюбить. Ее улицы, автобусы и автомобили грохотали в ритм с моим сердцем. Она нравилась мне, как барынька. Или печатный пряник. Пышная, украшенная, даже в эти переломные годы. Мои детские воспоминания о Санкт-Петербурге и Варшаве не давали цельного ощущения действительно большого города. Оно пришло в Москве. С ее смесью деревянных домиков, городских усадеб с желтыми колоннами, модерна, крепостных стен и монастырей. Москва стояла так давно, что было в этом что-то успокаивающее сиюминутные тревоги. Я бродил по улицам, сохранившимся едва не со средневековья, где фасады домов с узкими окнами изгибаются, не поймешь, что за поворотом. А там вполне могли оказаться и огороды с огурцами. Или, напротив, подъезд дома-громады, завешанный лозунгом с призывом защитить Китай от империалистов. И впрямь, в Москве было собрано семь городов!

Я шел не спеша мимо квадратной башни, в которой, по слухам, от пыточной в подвалах был построен колодец к самой Москве-реке. Мимо разобранных для парадов крепостных ворот. Мимо главной московской площади, пустой в этот час. Брусчатка вся в проплешинах желтой травы. На фоне неба леденцовый Василий Блаженный, справа – новое, гранитное здание мавзолея Ленина. Репин ходил посмотреть в мавзолей, и я за компанию. Интересно в первую очередь с медицинской точки зрения. До этого лишь мощи святых были нетленны, а тут наука пришла на помощь. Запомнились блестящие ногти мумии, идеальная восковая сохранность лица, волосы на ушной раковине. У Лобного места, где лежал на столе труп Лжедимитрия I «с маской, дудкой и волынкой», знаками его самозванств, меня остановил патруль. Проверили документы. В переулке, не гася фары, тарахтел автомобиль. Впереди маячила арка, ведущая к реке, – кусок гаснущего света и тени на мостовой, поверху арки кирпичные зубцы. Здесь я ненадолго остановился, раздумывая. Продолжил бесцельный путь мимо Зарядья, старого, не то XI, не то XII века, бывшего торгового, а теперь скорее воровского района. Как крепость, выставив стены домов, пряча за ними путаницу нечистых улиц, Зарядье и не думало затихать вечером. Оклики, запахи пищи, жареного масла. Миновав его окраиной, вышел к церкви в узком и кривом переулке, спустившись по нему, прошелся вдоль набережной. Город я знал все же не так хорошо и теперь шел, читая таблички. От реки шел сырой, плотный воздух. Я долго стоял, глядя на воду, и наконец решил, что пора бы отправляться «домой», пока еще ходят трамваи.

16. Корпус холостяков

Место, где разместили слушателей курсов, было совсем в другом районе. Странном и вместе с тем вполне кстати существовавшем в Москве. Здесь было совсем немного деревенских деревянных домов и палисадников и несколько высоких кирпичных корпусов фабричного общежития, выстроенного еще до 17-го года. Нам несказанно подфартило, как выражался Репа. В тот год в столице собрались участники международного конгресса почвоведов. Земля им казалась, очевидно, широкой и общей, поэтому они заполонили все более-менее приличные места в центре города. А нам, прибывшим в столицу позже, досталось жилье на окраине. Поначалу Вася, добираясь сюда, на чем свет стоит костерил безвинных почвоведов, которые бродили по Москве группками, в полосатых брюках и жилетах. Но, обжившись, мы поняли, что, пожалуй, обставили почвоведов подчистую. Жили мы в фабричном общежитии купца Гаврилы, а именно в корпусе для холостяков. Его псевдоготический фасад нависал над соседними крышами. Это было здание с центральным водяным отоплением, электричеством и санузлами! Просто невообразимо. Неважно, что штукатурка на стенах слоилась от сырости, никакой воды в трубах теперь, само собой, не было, а электричество то и дело вспыхивало и гасло. Горячая вода, к примеру, всюду была редкостью, с кастрюльками к плите бегали и жены видных партийцев. А мы и без нее в кране жили роскошно! Слушателям курсов из провинции выделили весь верхний этаж. Фанерные перегородки делили его на «жилые клетки». Поскольку и отопление еще в гражданскую вышло из строя, да так в него и не вернулось, в клетках стояли железные печки.

Когда я вернулся, корпус еще не спал, лишь кое-где раздавался храп, но большинство обитателей разговаривали, ужинали, сидели, уткнувшись в газеты или перекидываясь в карты. Жили мы здесь неполных два месяца, а уже казалось, что пару лет. Импровизированная лекция Носа на фабрике все не шла у меня из головы. И, прислушавшись к запахам, я понял, что и здесь есть своя обонятельная печать. Пахло людскими пожитками, сапогами, табаком, самоварной гарью, казанским мылом, керосином, спиртом. Кинув пиджак на свою койку, а точнее, на дощатые нары, прикрытые матрасом, я прихватил книгу из стопки на полу и поднялся на крышу. Но уже почти совсем стемнело. Глупо было пытаться читать. И я сидел, смотрел на высокую слепую стену здания справа, на геометрические квадраты домов внизу, пожеванные солнцем крыши. Непривычно было после степи, что глаз все время натыкается на препятствие. В плотном, со свинцовыми тенями небе силуэтом чудовища апокалипсиса завис грузный цеппелин.

– Вот судьба нам, Егор! – услышал я голос Репы, он поднялся ко мне. – Сейчас в столице работаем! После ты мечту исполнишь – будет у нас в милиции все передовое. А главное – метОда! Везде рост и развитие. Вскоре и мировую революцию увидим! Товарищи в штатах Америки бастуют, со дня на день поддержат нас! С Китаем опять же налаживаем отношения.

Репа регулярно читал газеты и посещал собрания всегда, когда мог. Энтузиазм Васи, сына горничной, потерявшего глаз на гражданской и истово верующего в пламя мировой революции, со дня знакомства вызывал у меня уважение пополам с восхищением. Сам я, боюсь, не был способен на подобную искреннюю веру.

– На папке из кабинета Кулагина есть отпечатки, кроме его собственных, – заметил я.

– Да ну! – Вася присвистнул, я махнул ему, чтобы садился рядом.

Он устроился на железных перилах, спиной к пейзажу. Из-за крыш давно совалась луна, силясь подняться повыше. Собаки в огородах угомонились. Тихо, как на сельской улице.

– Вообще, снять отпечатки с предметов в кабинете, а главное, идентифицировать их – та еще задача. Уборщица там аккуратная. Да и народу у Кулагина бывало немало.

– Не томи.

– Интересна та самая папка. По словам Зины, да и других, он ее в чужие руки не передавал. И дома не оставлял. Тем не менее, кроме хороших отпечатков пальцев самого Кулагина, найдены еще одни. Секретаря Зины.

– Ага!

– Признаться, есть и еще, но смазаны, не определить чьи.

– А ты на Демина думал? Он вертлявый, из-под стоячего подошву вырежет. Догадался бы, может, стереть отпечатки, если бы полез смотреть.

– Сомнительно, что так уж умен.

Обыватели тогда мало или совсем ничего не знали о таком методе, как отпечатки. Разве что интересовались сугубо криминальной хроникой.

– Да! – вспомнил я. – Тут всплыло кое-что, с женой бы директора переговорить.

Коротко я пересказал Васе мой визит во флигель. Не удержался при этом от замечания, что подход к связям у директора был вполне пролетарский, различий в социальном положении своих дам он не делал. Вася фыркнул, скрыв смешок, и тут же разочаровал меня. Оказалось, милиционеры уже встречались с женой Кулагина! Их, правда, интересовали ее знакомства в связи с работой фабрики. Установили, что с мужем она общение прекратила. На всякий случай проверили алиби – была на службе, а после дома, неотлучно.

– Давайте, что ли, спать? – предложил я, поднимаясь, – утром мне нужно еще раз осмотреть кабинет Кулагина.

Утро в общей комнате корпуса всегда начиналось рано. Наши койки были огорожены занавеской, по верху которой прицеплен лозунг с облупившимися буквами: «Революция не заканчивается, она только начинается. Защитите ее!» Но и занавеска, и суровый лозунг – слабая защита от утренней суеты, звона, шагов, голосов, шипения воды, набираемой из общей колонки во дворе. Как раз выпала моя очередь таскать воду, чтобы умыться, побриться, но, главное, поставить чай. В нашем закутке помещались четверо. Я, Репа, пожилой, из косопузых, рязанец и молодой парень из недавно созданного в узбекском Ташкенте отдела уголовного розыска. Парадоксально, но узбекский сыщик носил прозаичные русские имя и фамилию – Миша Зинкин. У Миши был самовар-походник на четырех тонких паучьих ногах, мятый, но безукоризненно начищенный. Рязанец, до революции и службы в милиции, занимался «изящным промыслом». Разводил канареек. По утрам он свистел птичьим голосом (цви, цви, как натуральный кенар) арии из опер вперемешку с шансонетками и любил рассудить о том, что «корову в дом не купишь, а хорошую птицу непременно!»

Кое-как побрившись, я свернул полотенце, сунул под мышку. Хвойный душок одеколона вернул мысли к мертвому Кулагину. Запах в его кабинете… Но тут я отдернул занавеску, и жирный дух жарящейся на сале картошки заполнил комнату, вытеснив все. Завтрак был шикарным – картошка с накрошенным на нее крутым яйцом. Домовитый Миша Зинкин уже нарезал хлеб, заварил в стаканах чай. Пир богов! Наскоро позавтракав и всячески торопя Репу, я выскочил на улицу. Там мурашки поползли за воротник. Свежо. Внизу улицы держался легкий туман, дома размыты…

17. Летучий пленник

Мне не терпелось скорее добраться до места и телефонировать Жемчужной, чтобы организовать повторный осмотр кабинета Кулагина. Само собой, ее и не думали подозвать, но зато ответил другой женский голос, насколько я мог понять через помехи. Долго объяснял, кто я, зачем мне нужно разрешение на осмотр кабинета. А когда решил плюнуть и отправиться на фабрику на свой страх и риск, без формального приглашения, мне сухо ответили: «Ждите, пришлют машину». Автомобиль в самом деле пришел, темный и гладкий, как дельфин, за рулем – та самая железная барышня. Короткие волосы стянуты яркой косынкой. Когда я замешкался, рассмеялась и сказала, что не встречала нерешительных сыщиков, и сразу же сообщила, что она – одна из трех женщин-шоферов в Москве, водит прекрасно. Резко толкнула дверь пассажира, до фабрики доехали быстро. Ждать она не осталась – поднялась со мной. По дороге я остановил рабочего и попросил срочно разыскать Носа, передать, что его ждут у директорского кабинета. Секретаршу Зину перевели к Демину. Временно. Нового директора пока не назначили. Зина достала ключи и отперла для нас кабинет Кулагина, миндальничать времени не было:

– Зина, мы проверили вещи из кабинета. А главное, папку, где Кулагин держал документы по новой формуле.

Секретарша занервничала, сморщила носик. Оглянулась на железную барышню, та отстранилась, не вмешивалась.

– Вот, – я присел на край стола, вынул из кармана листки с показаниями, – вы утверждали, что «важные бумаги Николай Михайлович всегда держал в несгораемом шкафу. Ключи от шкафа вам не доверяли. И машинисткам бумаги вы не передавали». Значит, к папке не прикасались. Так?

– Я не знаю, может быть, и могла…

– Зина, вы свои показания прочли, подтвердили, что все верно. Я вам рекомендую сказать правду.

Видно было, что готовилась было по привычке удариться в слезы, но сообразила – толку не будет.

– Ну, смотрела! – выпалила вызывающе, а голос дрогнул.

– Зачем? Вы понимаете в формулах, химии?

– Папка мне была не нужна… я смотрела письма. Ну что вы так глядите! Письма жены Николая Михайловича! Она писала ему. А папка просто была там. Я ее переложила, и все. Большое дело!

Остановив жестом поток визгливых оправданий, я уточнил:

– Погодите, когда именно вы ее брали? И как, если документы всегда были под замком?

– Не всегда, – неохотно призналась она. – Бывали в ящике. Ящик вон, – ткнула пальцем в верхний ящик стола. – Он тоже запирался. Но к нему есть ключ. Я вам его отдала. И вы все-все посмотрели!

Злость в голосе говорила о ее искренности.

– А еще у кого есть этот ключ?

– Вы спрашивали.

– Зина!

– Больше ни у кого! Николай Михайлович знал, что ключ у меня есть. Он не был против!

– Не был против того, что вы читаете его личные письма?

Барышня хмыкнула. Зина презрительно огрызнулась:

– Вам бы понимать! – и, обернувшись ко мне, твердо добавила: – Документы я не смотрела. Если вы определили, что я брала папку, так и проверьте, проверьте! Внутри листы я не трогала.

Не умна, но хитрая и соображает. На документах и правда нет отпечатков ее пальцев. Чтобы отвлечь, задал еще пару вопросов. Уточнил, от кого были звонки, но ничего интересного она больше не сообщила. Выходя, заметил «железной барышне», что слова Зины о ящике стола нужно проверить, может, ключи были еще у кого-то.

– Хорошо, – отозвалась она, задумчиво рассматривая секретаршу, – я пока присмотрю за гражданкой, занимайтесь кабинетом.

Нос пришел очень быстро. Оглядел выставленные из шкафов коробки и флаконы, плачущую Зину у окна, которая, вырывая локоть, отстранилась от барышни и едва кивнула ему.

– Что конкретно вы ищете? – спросил, стоя в дверях.

– Пока не могу сказать. – В коробку я осторожно составлял все бутыли, что нашлись в шкафах и ящиках. В нижнем, незапертом, я помнил, лежал флакон мужского одеколона с грушей-распылителем. И, отстраняя его подальше от лица, повернул этикеткой.

– Что это за аромат?

Нос чуть шагнул внутрь, прищурился, придерживаясь проема двери, будто был готов в любой момент отпрянуть, втянул воздух.

– Верхние ноты насыщенные, гвоздика. Ландыш. Шлейф ваниль… Это из новой партии. А в чем дело?

– Скажите, Кулагин ведь был щеголем? Любил различные одеколоны.

Я карандашом поддел крышку одного из распечатанных флаконов.

Зина сунулась с репликой, но барышня надавила ей на локоть: «Помолчите!» Нос помедлил, пожал плечами:

– Это не секрет. Товарищ директор не всегда знал меру между вкусом и vulgaire. Одеколоном пользовался щедро, как приказчик. У него была привычка брать ближайший распечатанный флакон, растирать руки, виски, шею. Шофер даже окна автомобиля держал приоткрытыми. Я мог предугадать приход Кулагина в цех по концентрации аромата. И, кстати, боюсь, тут несколько моя вина. Упомянул при нем, что Наполеон носил при себе бутылочку с «кельнской водой», причем не только душился, но капал его на сахар. Считал, так стимулирует работу мозга. А вы думаете, это имеет значение?

– Мне нужно проверить эти флаконы, вот и все.

Нос пробормотал задумчиво:

– Пожалуй, я понимаю, о чем вы. Летучий пленник, запертый в стекле [12]… Смогу я узнать, верна ли ваша догадка?

Вместо ответа я спросил:

– Скажите, как именно флаконы из пробной партии нового аромата попадали к руководству?

– Очень просто. Берем коробку с упаковками, отмечаем на ней фамилию. Да и передаем с кем-то, чтобы отнесли в кабинет.

– Коробку запечатывают?

– Да, – медленно, раздумывая, ответил Нос и, угадав мой вопрос, добавил: – Я пересчитал, упаковали десять флаконов, как обычно.

– Вот эти? – Я вытащил красный футляр с кисточкой.

– Да, их передали как раз в тот день, когда директор скончался. После обеда. – Зина у окна горячо подтвердила, что «да, да, я сама поставила на стол!».

– Ясно. Нам, может, придется еще раз обратиться к вам. Вы ведь не собираетесь уехать? Очередная командировка или что-то другое… – уклончиво резюмировал я.

– Нет, – парфюмер улыбался, глядя мне в глаза, – я буду здесь.

Осторожно придерживая коробку, я, в сопровождении железной барышни, спустился к машине.

– Нужно это аккуратно доставить в Институт, поможете?

– Садитесь. Так что же, вы поняли, в чем дело?

– Скорее всего, Кулагин вдохнул токсикант с высокой концентрацией. Либо же яд попал в кровь через кожу. Теперь нужно удостовериться.

– Значит, тот, кто придумал так убить, хорошо разбирается в этом?

– Да. – Я поставил коробку на заднее сиденье, поглубже. Поднял голову. Из окна на нас смотрел Нос, за его плечом маячила зареванная Зина.

18. Новые факты

Флакон, запечатанный, подписанный как улика, стоял на столе передо мной. Стараясь точнее подбирать формулировки, я описывал способ, которым убили «красного директора» Кулагина. Сделали это хитро. Синильная кислота, которой заменили одеколон, попала на слизистые, на раздраженную, натертую тугим воротничком кожу на шее. Кулагин любил использовать одеколон щедро, яд подействовал очень быстро, через две – пять минут. Синильная кислота крайне ядовита при попадании на кожу или в дыхательные пути. В мировой войне французы использовали ее вместо штыков – пустив яд в окопы немцев. Стеклянная пыль, которую я принял за ампулу, – крышка от флакона.

Да, способ интересный. В нем есть что-то личное, почти интимное. Ударить жертву ее же павлиньей привычкой, слабостью. Флакон могли подменить как в цеху парфюмов, так, впрочем, и после. Уже в кабинете Кулагина. Конечно, в приемной сидела преданная Зина, как цербер, не пуская никого лишнего. Но она же и могла в любое время зайти в кабинет. Я полистал протокольные записи. Ее история с парикмахерской подтвердилась. Вечер она провела с матерью. Но в том и дело, что, выбрав такой способ, убийца мог вовсе не находиться рядом в момент отравления. Мог это сделать и Демин, под любым рабочим предлогом. Допустим, ему нужны были документы. Формула. Но зачем убивать? Вытащить, скопировать – гораздо проще. Не похоже и на то, что Кулагин, к примеру, застал его в кабинете… Ключи от кабинета были еще у уборщицы, ее проверили, простая, едва не деревенская тетка. Нет, все не то. Вот главный парфюмер – он подходящий кандидат. К флаконам доступ имел. Связи за границей? Есть! И с покойным был в натянутых отношениях. Однако, как это ни смешно, именно способ убийства, то, что должно было говорить о виновности парфюмера, делал его в моих глазах невиновным. Это психология. Но советская милиция копания в психологии преступника не жалует, нужны только факты. А факты…Черт, этот хлюст, Демин, прав – Нос и неблагонадежен, и подходит по всем статьям. А я занимаюсь тем, чего делать категорически нельзя. Даю волю своим личным симпатиям, ища ему оправдания! К тому же вскрылась неприятная деталь. Проверяя его бронь на поезд в Ленинград, я удивился тому, что она была на «Красную стрелу». Поезд знаменитый, оборудованный с невиданным в СССР комфортом. Пассажиры в нем чувствовали себя как в дорогом отеле. Но главное, скорость. От Ленинграда до столицы поезд-экспресс доезжал за 9 часов 45 минут. Значит, Нос был в Москве часа на полтора раньше. Но обошел этот факт в разговоре! Откинувшись на стуле, снова и снова рассматривая флакон, как будто в нем на самом дне содержался ответ, я вспомнил нашу последнюю встречу с Носом.





Уже после того, как я описал Полине и способ убийства, и орудие, мне разрешили поговорить с ним, хотя и коротко. Он был небрит, в несвежей сорочке, но держался стойко. Я начал с упоминания его сомнительной переписки.

– Да, ее тщательным образом проверяют, – процедил он. – С вами, очевидно, не делятся выводами? Ну, я сам вам скажу, что переписка эта…

– Сомнительна?

– Напротив, обычная. Хотя теперь, конечно, сомнительна любая. Если адресат за границей.

– Ваши связи с заграницей, сами понимаете, играют против вас.

– Связи! Теперь это так называют. А вчера еще они были партнеры, друзья, с ними делали коммерцию. С чего это, позвольте спросить, стали врагами? Почему я должен оборвать все знакомства? – Он спрашивал без удивления, с усмешкой.

– Бросьте, что за вопросы. Вы все понимаете.

– Понимаю, само собой. – Он удобнее уселся на стуле – Вы, помнится, спрашивали, как я относился в Кулагину? Что же, запишите!

Я не пошевелился.

– Как хотите. В общем, он был мне не слишком симпатичен, как неприятно природное явление, животное. Нечто чуждое, – признался он. – Я этого не скрывал и не скрываю. Но я не убивал. И, – Нос вдруг так близко наклонился вперед, что мне пришлось отодвинуться, – тем более я не стал бы убивать никого таким способом! Это отвратительно. Не уверен, что вы поймете.

Я понимал. Вслух же я сказал:

– Вам это сделать проще, чем другим.

– Возможно, но зачем? Формулу lilial я сам создал, ломиться в его кабинет не было смысла. Скандалы? Какой уж там скандал, так, заусенец. Мы иногда спорили о рабочих вопросах, но Кулагин все же давал мне известную свободу. Меня все устраивало.

– Зачем вы скрыли, что ваш поезд пришел в Москву рано?

– Скрыл? Вы не уточняли. Назвали временной промежуток, я ответил примерно. Да, знакомый мне устроил бронь. Но, по-вашему, я помчался с вокзала, чтобы подменить флакон в его столе? Сами говорите, я и раньше мог это сделать.

Больше я от него ничего не добился. После мы серьезно повздорили с Репиным.

– И про чугунку он брешет! Ведь так? – горячился Вася.

– Так. – Аргумент был железный.

– А за каким хре… – Вася споткнулся на ругательстве, – то есть, я хочу сказать, зачем юлить, если скрывать нечего?

Он напирал на то, что средство прямо указывает на Носа. Я же, наоборот, был уверен, что Нос, влюбленный в ароматы, выбрал бы другой способ. На самом деле это и была та самая психологическая причина, которая меня смущала. Как если бы… садовник погубил свой лучший сад. Однако это были выводы сторонние, в плоскости, далекой от улик. Но я придерживался убеждения, что, скорее всего, и формула, и вообще работа Кулагина ни при чем. Бумаги на месте, способ убийства слишком… «личный».

19. Театр варьете

Тем временем связи Кулагина продолжали проверять, и очень тщательно. Особенно с теми, кто мог выезжать за границу. Таких было немного, и среди них артисты театра варьете. Афишу его я достал из пиджака покойного директора. Цифры и буквы, нацарапанные на ней, оказались телефонным номером театра. Я проторчал на коммутаторе полдня, но выяснил только, что накануне смерти Кулагина ни из его квартиры, ни из кабинета вызовов по этому номеру не было. Товарищи из МУРа помогать не спешили, по понятной причине. Когда бы я или Вася ни зашли к ним, от нас отговаривались загруженностью. Все – старшие агенты, дежурные, мне стало казаться, что и уборщицы, – были заняты суточными сводками, выездами, делами… не до разговоров.

Вокруг здания театра варьете, под круглой, как в цирке, крышей, шла очередная грандиозная стройка. Тротуар, скользкий от осенней грязи, заполонили прохожие, спешащие домой. Дома, улицы – все как будто вылиняло под дождем. Театр задавал другое настроение самим фасадом. У чистых ступеней стоял шоколадный «Кадиллак», рядом дежурил красноармеец. Пестрые афиши в обрамлении лампочек обещали куплеты, миниатюры и самые разнообразные «малые сценические формы», а кроме того – «обозрения событий в стране и за границей». В вестибюле тепло, свет ламп отражается в зеркалах, издалека слышна тихая музыка. Плотные шторы на окнах прихвачены витыми шнурами, непогода за ними смотрится как декорация. Пока мы с Репой препирались с гардеробщиком в глубине вестибюля, у неприметной двери вырисовался силуэт гражданина в черной визитке и лаковых ботинках. Танцующим шагом он направился к нам.

– Вот начальство наше, – с облегчением воскликнул гардеробщик.

Гражданин в визитке издалека разводил руками:

– Товарищи, в чем дело? Наша программа согласована в Главреперткоме. Абсолютно марксистский подход!

Подлетев, представился: «Конферансье – руководитель театра». Фамилия прозвучала неразборчиво.

– Мы не по этому вопросу.

Конферансье явно успокоился, весело произнес:

– По какому же? Контрамарки? Не уверен, что могу помочь, – признался он, ненатурально огорчившись, кинув на гардеробщика взгляд «зачем пустил!». – Обратитесь в кассу! В ка-сс-у!

Я объяснил, зачем мы здесь. Конферансье вновь взвился.

– Товарищи из сыска уже были у нас! Мешали работать, репетировать дивертисмент. Теперь вы! Снова. Это прямо гротеск! У вас есть при себе бумаги, удостоверения?

Не успел я выдать подходящий расплывчатый ответ, как он потащил нас к той самой двери, из-за которой выскочил. Тем же торопливым шагом, переходя на рысь, бросая реплики, дал понять, что ничего предосудительного в знакомствах Кулагина с артистами театра «товарищи из сыска» не нашли. В театре тот действительно бывал, но связи его здесь были поверхностными. «Шапочными, дорогие товарищи! И только!» – восклицал конферансье-руководитель. Рассказал, что сам он Кулагина знал мало – «исключительно как специалиста, директора фабрики». Раз только был у него дома – «шумно… визит ради приличия». Припертый к стенке моей настойчивостью, из возможно интересного для «следствия» все же вспомнил один случай. Месяц тому назад Кулагин на джазовом концерте, будучи за столиком с дамой, очевидно, Зиной, столкнулся с сыном.

– Они, Кулагин и мальчик, говорили на повышенных тонах. И после быстро ушли! – протараторил конферансье. А еще упомянул, что сын Кулагина бывал в варьете вечерами и раньше.

Телефон стоял на столике с наборной крышкой в общем коридоре. В этот коридор выходили двери гримуборных и комнатки, заваленной афишами, где работали машинистки и художник. Любой, кто шел мимо, слышал звонок, брал трубку и громко подзывал адресата. Мы тут же стали свидетелями того, как это происходит. Телефон зашелся звоном, из гримуборной выпорхнула танцовщица с густо подведенными для сцены глазами, в пестром шелковом халатике. Услышав, кого просят, разочарованно пропела в трубку: «Ее еще нет, телефонируйте позже!» И скрылась. Конферансье, шагнув за ней, постучал и, тут же толкнув дверь, объявил: «Вот, можете спросить! Я вас оставлю». И тяжелой «рысью» поскакал вдоль коридора, стуча в двери: «Начинаем!» Барышня, накинув платок в цветах на столик, прикрыла беспорядок. Я успел заметить флаконы и баночки с узнаваемыми этикетками. Но ассортимент был обычный, таким пользуется вся Москва.

– Что вы хотите? – демонстративно отвернулась, принялась копаться в ящике стола. – Мне скоро на сцену.

– Вы не приметили, кто на этот номер звонил… – Репа хотел было назвать дату и время, но она, высоко подняв тоненькие брови, расхохоталась.

– Товарищи мужчины, вы шутите? Понятия не имею, кто сюда звонит. Не держу ни секунды в памяти. В нашей суете это немыслимо!

– А знакомы ли вы с директором фабрики «Красный парфюмер», Кулагиным? – спросил я. – Он, говорят, приглашал кого-то из труппы к себе домой, на вечера?

Я принялся было описывать Кулагина, но она упрямо помотала головой:

– Со мной все хотят познакомиться. Я не запоминаю, – повторила со вздохом.

Я вынул из-под платка на столике коробку, поставил на край.

– А я думаю, Кулагина вы помните.

– Ох, ладно! Нет.

Отвечая, она еще ниже наклонилась к ящичку, пряча глаза. Я хмыкнул.

– Говорю вам, нет! Намеки ваши оскорбительны. – Ящичек с треском закрылся. – Это его сын, милый мальчик, здесь бывал. Он мечтает выучиться на трубача, джазиста. Ну и делал мне мелкие подарки. Вот, принес духи!

Стала понятна нелюбовь Кулагина к увлечению сына джазом.

– С ним самим, этим мальчиком, я говорила, ну… может, пару раз. Дома у них не бывала. Проверяйте сколько угодно!

Послышался стук в двери, возвращался наш провожатый. Мы услышали: «Товарищ, довольно молодой… чистенький блондинчик. Волоса как у поэта». Барышня насмешливо протянула мне:

– Ищут вас.

Сунулся конферансье и закричал:

– Товарищи, вы срываете концерт!

Едва поспевая за ним, Репа быстро, полушепотом, уточнил:

– Ты про Кулагина знал, что ли? Откуда?

– Догадался. Когда увидел духи.

– Надеюсь, у вас больше нет вопросов! – Конферансье вдруг резко остановился при входе перед сценой. Зал уже наполнялся людьми. Поняв, что мы не спешим уйти, он нехотя, через силу, предложил:

– Останетесь? Но должен предупредить – цены! – И взял с ближайшего столика написанное фиолетовым шрифтом с завитком меню: «заливной судак, цыпленок в коньяке, пломбир». Разозлившись, я вернул меню на столик:

– Мы посмотрим программу.

Он махнул официанту, тот подлетел с восклицанием «праааашу!», выдвинул стул.

Конферансье, скривившись в радушной, как стенка карцера, улыбке, пробормотал:

– Как угодно, как угодно!

И исчез.

Меню мы с Репой сразу отложили. Я попросил расторопного официанта принести кофе, чтобы не было совсем уж неловко сидеть. Звучала музыка, зажигались и гасли огни, но я был настолько занят своими мыслями, что почти не следил за представлением. Мысль, зудящая, как комар, не давала мне покоя, даже не мысль, а обрывок чьих-то слов, замечание, оброненное вскользь, или какой-то предмет… Это нечто тревожащее я увидел или услышал именно здесь, в варьете. Вася глазел на сцену и по сторонам, я был ему благодарен, что он не пристает с разговорами. Зал окружали колонны, расширяющиеся кверху, напоминающие бокалы с игристым вином. Под потолком парила люстра. Пространство перед сценой уставлено столиками, на каждом – лампа с розовым абажуром. Картина la vie en rose[13] по-советски, как называли ее буржуазные корреспонденты, отмечая, что «Красная Россия становится розовой». В самом деле, жизнь в увеселительных заведениях снова била ключом. После отмены НЭПа несколько лет рестораны были открыты только для иностранцев, за заливного судака и коньяк плату принимали в твердой валюте. Теперь же революционный аскетизм сменялся призывом к «комфортному советскому быту». Оркестры наигрывали танго и фокстроты, тоже вышедшие из опалы, клеймо «салонной имитации полового акта» с них сняли. Публика за столиками пестрая. Военные, «совбуры» – советские буржуи, богемного вида щеголи, все с дамами. Те в бархатных и шелковых, сшитых явно у портних, нарядах. Ничего из «Москвошвеи», где «взамен всех видов платья устанавливался единообразный фасон». Официанты сноровисто сновали меж столиками, разнося бутылки и закуски. Оркестр на сцене сменил другой артист. Обводя взглядом зал, пытаясь поймать тревожащее воспоминание, я то и дело натыкался на нашего гарсона… Балалаечник-виртуоз вызвал гром аплодисментов. Едва он затих, я, шепнув Репе пару слов, выскочил из-за стола. Наконец мне удалось поймать, прихлопнуть мысль-комара, ту, что «зудела»! Я промчался по коридорам театра до телефона у гримуборных и набрал знакомый номер. Не прошло и получаса, как официанта в щегольских приметных ботинках «джимми» вывели из зала. Напомнил он мне не реального человека, а его описание – налетчика из булочной. А главное, этот его возглас «прааашу!» Едва увидев милиционеров, гарсон-налетчик дал деру, развеяв всякие сомнения. Пришлось нам побегать!

На сцене расстроенный, встрепанный конферансье громко восклицал: «Программа продолжается, товарищи!» Мы уже собрались уйти, как тут на сцену быстро поднялись новые музыканты. На первых же нотах я на короткое время забыл про догонялки с официантом, хамство конферансье, мертвого Кулагина. Ритм, энергия, медовый стон саксофона, резкий голос труб – все это захватило меня.

Конечно, я слышал джаз и раньше. В СССР в то время его привечали как музыку негров, нации, угнетаемой капиталистами. Он звучал всюду, на танцплощадках и в кинофильмах. Но в тот вечер я по-настоящему влюбился в музыку. Оркестр не играл – музыканты виртуозно перекидывались аккордами, как репликами, барабанщик отбивал такт с бешеной, веселой энергией, тромбон откликался, резко обрывая музыкальную фразу. Когда музыканты раскланялись, я сидел все еще немного оглушенный. Но тут начался новый номер – декламация. Переглянувшись, мы с Репой поднялись и двинулись к выходу. Оставленных за кофе денег, бюджета пары обедов, было не жаль, даже наоборот. Я шел, невольно шагая в лад синкопированному ритму рэгтайма внутри меня.

За официанта нам с Васей в МУРе были благодарны. И связь с его участием в налетах отыскалась, кассирша оказалась его бывшей тещей! Она навела и на первую булочную, организовав удачный для налета момент. А ограбление, где погиб сторож, бандиты и вовсе предприняли, чтобы скрыть ее же регулярное воровство из кассы. Но вот о событиях на фабрике с нами по-прежнему говорить избегали.

20. Васино свидание

Наверное, через пару дней, ближе к вечеру, когда я в который раз попробовал дочитать работу о применении в штатах Америки аппарата под названием «детектор лжи», Вася Репин вдруг попросил у меня одеколон. С досадой, мне все время мешали, я отложил книгу на тумбочку и, пошарив в ящике, выдал флакон. Хотя я ни о чем не спрашивал, Вася, откупорив пробку и принюхиваясь, загудел, объясняя:

– Я товарища Ковалеву пригласил в кино. Там хорошая музыкальная картина.

Фамилия знакомая, а, та самая Аля! Или Валя? Фабричная конторщица. Я молчал, очень интересное место в книге попалось. Слушал Репина вполуха.

– Я предлагал в планетарий. Но все же барышня, кино ей веселее. У меня ж не только личный интерес! – Он щедро плеснул из флакона на ладонь, похлопал по шее. – Я и для следствия думаю расспросить. Был у нее раз, но случая толком поговорить не выпало.

– Да что вы объясняетесь, Вася.

Поставив одеколон на место, он еще помялся и вдруг выпалил решительно:

– Идемте с нами!

– Зачем это? – Я почти рассмеялся. – Информатор ваш, барышня, вряд ли обрадуется. Нужен я вам, как телеге пятое колесо.

– Нет, – он чуть покраснел, потер скулу под повязкой на глазу, – мне бы проще так. С ней. Свободнее. Пойдете?

Корпус «для холостяков» наполнялся шумом голосов. В огородах под окнами завели гармонику. За занавеской загрохотали какие-то доски, этажом ниже хлопали окна. Почитать не удастся!

– Ладно. Дайте разыщу свежую рубашку.

Про себя я решил, что при первом же удобном случае уйду, оставлю их вдвоем.

Лиловел неожиданно теплый для осени московский вечер. Звуки на улицах стали громче, смелее. Во всем чувствовалось освобождение от дневной суеты. Нырнул под треугольник «берегись» переполненный грохочущий трамвай, рассыпая над шпалами зеленые искры. С хохотом, окликами к нему спешили девушки, по виду служащие. Чистильщики обуви азартно завлекали клиентуру. Громадный белый циферблат часов на здании «Известий ЦИК СССР и ВЦИК» сиял молочным, тоже свободным от житейских забот, светом. Толпа, освещенная им, двигалась, торопилась, сгущалась у лавок «Моссельпрома», обуви «Скороход», витрины «Живые цветы». Над улицей хлопала от ветра растяжка-лозунг: «Чистка Мосторга началась! Телефон комиссии…»

Кинотеатр, подпираемый справа крытым рынком, где продавали урожай с окрестных огородов, и строительными лесами станции метро, фасадом смотрел на Арбатскую площадь. За ней тянулась улица блестящих боками домов в стиле модерн, выстроенных до мировой войны. Мы с Васей устроились на площади, прямо на парапете фонтана со скульптурой толстого мальчишки в обнимку с дельфином. Говорить не хотелось. Ленивое, «выходное» настроение накрыло и нас. Наконец Вася поднялся, одергивая пиджак и радостно улыбаясь. Алечка (или Валечка, черт, я забыл уточнить у Репы) подходила к нам смущенная, конфузливо поправляя беретик. Пока мы здоровались – присмотрелся, совсем не красавица, коренастая, курносенькая. Но свежие щеки и белые круглые локти с ямочками были хороши. Она немного смущалась своих неизящных коричневых штиблет с носочками, тесной кофточки с короткими рукавами, тискала под мышкой сумку. Я не слишком завистлив. Но вдруг поймал себя на том, что, пожалуй, завидую Васе Репину. Девушка трогательно держалась за его локоть кончиками пальцев. Вася сиял, как самовар в нашем «корпусе холостяков», и явно задумывал из холостяков выйти. Все у них было так понятно и хорошо. Мы прошлись вокруг фонтана. Я усердно расписывал Васины подвиги на службе. Когда подошло время брать билеты на сеанс, попробовал было смыться, отговорившись важным делом, но Репин посмотрел на меня со значением. Пришлось остаться, хоть я и казался себе форменным дураком. Здание кинотеатра, обклеенное афишами, вперемешку старыми и новыми, смотрелось впечатляюще. Из-под плаката заграничного боевика «Чанг» с намалеванным слоном торчала реклама производственной драмы, а рядом помещалась афиша американской картины «Тарзан». Москва пережила прямо-таки короткое помешательство на этом фильме! В киосках до сих пор продавали открытки с обезьяной Читой. На самой свежей афише дымил теплоход с веселыми трубачами в светлых костюмах. У касс толпа, как в базарный день! Не пробиться. Картина звуковая, музыкальная комедия. Двигая плечом и локтями, я пробрался к окошку кассы, иногда бормоча: «Товарищи, я из милиции». Товарищи неохотно, но расступались. Давно обнаружил, что некоторая прививка ростовского нахальства не лишняя! Разыскав в зале места, мы, наконец, устроились. Сеанс не начался, зрители ходили туда-сюда и стучали стульями. На ряду позади нас смешливые барышни то и дело просили то меня, то Репу подвинуться. Аля (Валя?) не выдержала и, обернувшись, строго на них посмотрела. В не слишком тесном зале благоухало, как в будуаре дамы средних лет. Вася переборщил с моим одеколоном. Я немного отодвинул стул, снова вызвав позади смешки и шепот. Вася сдержал обещание и вполголоса заговорил с барышней (точно Аля!) о событиях на фабрике. По ее словам, Носа не было долго, но теперь вернулся. На фабрику его доставляли в автомобиле, в цеху был «сопровождающий». Видимо, несмотря на подозрения и разбирательство, не стали рубить сплеча. Или, что вероятнее, его оказалось просто некем заменить.

– Не знаю, – говорила Аля, разглаживая на коленях ткань юбки, – как он разбирает все это? Раз попробовал мне показать, я попыталась, – она потупилась, – вроде бы как сушеным чем-то пахнет. Ничем больше. – Она сморщила носик.

Начался журнал, довольно интересный, «Москва – Кара-Кумы – Москва» об автопробеге через пустыню, и на нас зашикали.

После сеанса мы решили прогуляться. Аля шла с мечтательным выражением на лице, тихо напевая мелодию из кинокартины. Кино в самом деле было отличное! У бывшего ресторана «Прага», под плакатом «Посещайте столовую-закусочную. К. Ворошилов», стояла тележка с мороженым и напитками – невиданное в провинции дело. Вася тут же приобрел пару бутылок холодного пива и мороженое для барышни. Общий разговор не слишком клеился. В переулке у «Дома Моссельпрома» я с легким сердцем стал прощаться и тут же заприметил в переулке знакомый автомобиль. Аля, задрав голову на окна, всплеснула руками:

– Ой, тут ведь Кулагин наш жил, директор. Бедная его жена. Какой с ней был скандал на праздновании Международного дня женщин, это ужас! – Она с удовольствием надкусила круглую вафельку.

– А мне вы не говорили об этом! – с укором сказал Вася.

– Так вы и не спрашиваете, все за руку держите. – Аля хихикнула.

– Разговор не заходил, чтобы прямо, – пожал плечами Репа. – Ну и теперь же ясно, Нос виноват.

Уходить я передумал. Извиняюще подмигнув Васе, «мол, для дела», я предложил присесть на лавочку под фонарем, спросил:

– А зачем парфюмеру это было нужно – отравить Кулагина? Как на фабрике думают, обсуждают ведь?

Аля заволновалась, достала платок из сумочки, обтерла липкие пальцы, нервно скомкала.

– Ой, я не хочу наговаривать. Сплетни всякие ходят. Так не всем же верить?

Репа в сумерках аккуратно сжал ее локоть.

– Я не знаю толком. Ну вот говорят, он к жене Кулагина ездил. Устроил ее на службу. Тяжело ей пришлось. Про Зину все знают. И вы.

– Что же за скандал был на вечере?

По словам Али, «на праздновании дня женщин Зина совсем забыла о приличиях». То и дело хватала Кулагина под руку. Жена директора не выдержала и устроила сцену. Закончилось все совсем нехорошо, Кулагин вышел из себя и распустил руки. Аля утешала жену директора у лестницы, приносила воду, мокрый платок – приложить к горящей щеке. Та все твердила, что «готова отравиться, все лучше, чем этот позор».

– Жалко ее ужасно! И сынок их никак с отцом не наладит диалог. Он вечером-то, вот на днях, все у ворот фабрики торчал. – Она сочувственно повернулась к Васе.

– А на днях – это когда, Аля?

– Да в тот раз, ну когда Кулагин-то… Вот тогда и видела. Столько времени у ворот промаялся!

– Да? Смотрите, тут немного запачкана лавочка, я уберу, – сказал я самым обыденным тоном. – А его только вы видели?

– Не знаю. – Она засуетилась, подобрала платье. – Он все под окнами ходил, в переулке. А уж вечером мимо проходной. Потом на углу торчал. Погода была дрянь! Промок, дрожал, как цуцик. Хотела окликнуть, но он обернулся и вроде в сторону пошел.

– Так, может, и не он?

– Что вы, – она рассмеялась, – я его хорошо знаю!

Если сын директора был на фабрике, то сторож у ворот его наверняка видел. Но ни слова, подлец, не сказал! Ту же мысль я прочел на лице Васи.

– Это в котором часу было? – вклинился Репа.

– Так мы уж домой шли, и то припозднились, последними уходили.

Все же моя первая мысль – поговорить с женой Кулагина о «личном» – была верной. Теперь же к ней появились новые вопросы. Уверен, что и сын ей многое рассказывает, раз в конфликте с отцом встал на ее сторону.

21. Железная Фиалка

Фонари уже зажглись. Четкие углы домов стирались в пятнах тьмы и света. Но я рассмотрел, что из подъезда напротив вышли две тени. В свете фонаря они оформились в красноармейца, тащившего ящик, и барышню, ту самую, шофера Полины Жемчужной. Еще заметив автомобиль, я ожидал ее увидеть, но все равно зачем-то немного екнуло сердце. Интересно, что они делали в квартире Кулагина? Извинившись, – Репа с Алечкой, по-моему, этого не заметили, – я встал и подошел к авто.

– Добрый вечер.

Железная барышня сделала знак поставить ящик в машину, прищурилась.

– Вот это встреча, товарищ милиционер, он же врач! Случайно гуляли мимо? – Теперь она была со мной на «вы», держалась иначе.

– Ждал вас.

– И долго ждали?

– Хотелось бы соврать, что долго. Но на деле шел мимо, заметил машину. Гуляю, с товарищами, – кивком я показал на лавочку. Она прищурилась, бросила короткий взгляд в ту сторону.

– И верно, врать «молодому талантливому провинциалу» не к лицу!

– А вы здесь, конечно, по делу? – Я указал на ящик.

– Дела фабрики, товарищ милиционер, отлагательств не требуют. А вы… Вечер неплох. Зачем его тратить? Говорят, в парке отдыха сейчас работают новые, исключительные аттракционы. И товарищам вашим будет интересно.

Силуэты Васи и Алечки на лавочке растворялись в поздних сумерках, сливаясь в один.

– Вечер на самом деле хорош. И тратить зря его жаль. А вы не хотите прогуляться? Есть кое-что новое в обстоятельствах смерти Кулагина. Я расскажу.

Колебалась она недолго. Условилась с красноармейцем, что тот доставит вещи «в учреждение», прибавив с улыбкой: «Смотри, по дороге не растеряй». И, обратившись ко мне, объяснила:

– Растяпа, управляет как телегой. – И прибавила: – С товарищами вашими прогуливаться не пойду. С вами только.

Я махнул Васе и девушке на прощанье. Мы пошли по переулку. Вечер дрожал в путанице огней и световых реклам, их свет падал на ее лицо, вспыхивая то красным, то синим, то зеленым. На контрасте с коренастенькой неприметной Алей моя спутница казалась еще ярче, тоньше, живее. На перекрестке нас стиснула разгоряченная после спектакля публика. Моя спутница прижалась ближе, я чувствовал ее упругость, запах волос сквозь мешанину пота прохожих, гари, запахов кухни из ресторанов. Только когда мы наконец выбрались из толпы и миновали улыбающегося единорога на здании печатной палаты, она заговорила.

– Мы с вами толком и не знакомы. Как вас зовут, я знаю. И даже больше. А я, – она повернулась, протянула ладонь, – Ребекка, – засмеялась, – не вздумайте только усмехнуться! Но Ребекка Фиалка.

Я удержал руку в своей, она не протестовала. Я рассматривал ее открыто, и она нравилась мне все больше. У Ребекки были красивые серые глаза и гладкая, очень белая кожа. Довольно большой выразительный рот. Над верхней губой отчетливо заметный шрам, который она не скрывала, и от этого улыбка казалась дерзкой. Сегодня на ней было простое, аккуратное легкое пальто с круглым воротником. В нем она казалась выше, очень тоненькой и гораздо моложе, чем при первом знакомстве в учреждении. Раздумывая, куда бы пригласить Ребекку, незаметно сунув руку в карман, я попробовал пересчитать деньги. В конце концов, наплевать. Потрачу все, что есть на этот вечер, а там, может, одолжусь, хоть и избегаю этого. Очень кстати я заметил афиши с клавишами и саксофоном. Ритм все еще стучал во мне, или, может быть, это билась в ушах кровь. Я потянул ее за собой. Оказалось, какой-то клуб рабочих или вроде того. В пустом фойе, огромном и полутемном, мы были одни. Шаги и голоса звучали оглушительно. Ближайшая дверь оказалась приоткрыта, смеясь, мы влетели в нее и тут же остановились. Ряды голов повернулись к нам, а товарищ на низкой трибуне недовольно замолк. Но тут же командным голосом велел: «Проходите, товарищи! Не стойте!» – и продолжил выступление, строго посматривая на нас. Мы же, умостившись на стульях с краю, слушали его, каюсь, невнимательно. Даже и не слушали совсем. Среди диаграмм, плакатов и карикатур я рассмотрел растяжку «вечер обмена опытом – рабочая смекалка». Вот куда заманила нас музыкальная афиша! Волнуясь, я не разглядел на ней дату.

Ребекка тихонько, щекоча мне шею дыханием, рассказывала о себе. Муж ее из «старых большевиков», бомбист. Сама она успела побывать на поселении. И вот теперь в Москве. Служит. С мужем, по ее словам, союз двух интеллектов. Держалась она очень свободно, но без развязности. Не каждая женщина так умеет. Я чувствовал, что за этой свободой есть запертая накрепко дверь и нужно постараться, чтобы подобрать ключи. Ребекка тем временем принялась негромко рассказывать о бале в американском посольстве. О том, как хозяева вечера устроили за сеткой, отделяющей оркестр, сад с живыми птицами. Я спешно подыскивал историю поинтереснее, полагая, что гражданин с железным гвоздем в черепе или налет на булочные вряд ли ее впечатлят.

– Были участники нашей полярной экспедиции на ледорезе, летчики, – слышал я. – Один китобой, очень незаурядный человек… вы не слушаете!

– Да вот размышляю, куда мне до китобоя!