Много раз потом вспоминал я этот наш разговор, хотя в тот день и не показался он мне чем-то важным. Я спешил, какие-то дела, суета. Кинулся чистить костюм, покупать новую сорочку, цветы. К Самуловичу в тот день не поехал. Вечером получил три записки, об одном и том же деле. Первая пришла от дяди, он сообщал, что после поминок по Дмитрию Васильевичу, вечером в шесть, будет вскрытие завещания. Вторая была от Ивана Федоровича, с официальным уже от семьи приглашением на «оглашение последней воли». В третьей записке Борис просил меня «как-нибудь добиться приглашения и приехать на чтение духовной завтра в шесть к Трушниковым». Я подивился такому ажиотажу, и в то же время мне было приятно, что столь разные люди считают важным мое присутствие на столь деликатном мероприятии.

Я лег спать, но долго ворочался. Дурные предчувствия терзали меня, волнение было столь сильным, что я несколько раз вставал и ходил по комнате, пытаясь справиться с нервами. Наконец, тяжелый сон сморил меня.

Утро выдалось солнечным и теплым. Яркие лучи пробивались через ситцевые занавески, ласкали теплые бока самовара. Я тщательно оделся, поместил руку в перевязь. Накинул плед и вышел на улицу. Звонили колокола. На Соборной уже теснились нищие в ожидании богатых похорон. Я нанял ваньку и поехал на Подол к Покровской. Движение было плотное. Весь город был ажитирован до крайности. Мы с трудом пробились по Дворянской, свернули в проулки. Не доезжая до церкви, я соскочил, решив пройтись немного пешком и успокоить нервы. Все подходы к церкви тоже были запружены народом. Я с огромным букетом и рукой на перевязи с трудом прокладывал себе дорогу. К счастью, меня заметил знакомый церковный сторож и помог пройти внутрь. Меня окружила грустная, напоенная ладаном тишина. Людей было много, но разговоров почти не вели. Я встал у окна и оглядел присутствующих, пытаясь найти Александра Васильевича. Впрочем, я понимал, что в церковь он придет вряд ли. Скрыться здесь было совершенно невозможно. Началась служба. Загудели колокола. Народ расступился, от дверей к алтарю пронесли закрытый гроб, установили его на покрытом парчой возвышении. «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога небеснаго водворится…» – поплыло над головами. Солнечный луч пробивался через витражное стекло окна и падал на лакированную дубовую крышку. Пыль, дым от воскурений кружили в этом многоцветном луче в такт молитвам. Грустно и строго смотрели лики святых со стен. А у меня перед глазами стояла Варвара Тихоновна в том самом тесном, жалком голубом платье, в котором увидел я ее впервые. Горло мое сжалось, я заплакал.

На кладбище было людно. Ближе к могиле стояли соседи, бывшие коллеги по театру, антрепренеры. Чуть сбоку жались офицеры, несколько мужчин в штатском. Были и дамы хорошего общества, и семейные пары. Дальше шла самая разная публика. Тюльпанову в городе действительно любили и жалели. Смерть ее словно стерла все скандалы и сплетни, оставив лишь образ красивой, талантливой и в чем-то очень наивной женщины. Я крутил головой, пытаясь углядеть Трушникова, но увы. Он не появился.

На поминки я уже не поехал, вместо этого зашел в «Орла» и заказал себе обед со спиртным. Там в одиночку и помянул Варвару Тихоновну.

37

– Аркадий, ты что, напился? С ума сошел?

Борис поджидал меня у дома Трушниковых. Увидев, как я неловко вылезаю из экипажа и путаюсь в пледе, он подскочил ко мне, втащил через ворота во двор и прижал к столбу.

– Ты что, не понимаешь, что сейчас, может, самое важное случится? Завещание! Нашел время раскваситься, право слово.

– Оставь меня. Я был на похоронах. Все умерли, Боря, все кончено, и деньги – пыль.

– О… на философию повело. Плохо дело.

– Ох, Борис. Ты – умный человек, но ты не можешь чувствовать, как я… как мы!

– Не могу, конечно, не могу. Ну-ка, понюхай.

Он провел у моего носа склянкой. Из глаз у меня брызнули слезы.

– Вот, а теперь на́, пожуй, – он сунул мне что-то гадкое в рот, – и лицо холодненьким. Вот водичкой умоемся. Да не пихайся. Ты мне нужен активный и трезвый. Вот, вытрись – и вперед!

Самулович потащил меня ко входу. На подъездной дорожке разворачивалась старенькая бричка, только что высадившая седока. Тот самый поверенный, что был мне памятен еще по завещанию старшего Трушникова, поднимался по ступенькам. В руках он сжимал портфель. Мы поспешили за ним. Швейцар распахнул двери и принял верхнюю одежду. Мы прошли наверх.

Круглая гостиная, так памятная по прошлым посещениям, была ярко освещена. Зеркала завешены черным, запахи ладана и сосны еще витали в воздухе. На секунду мне стало страшно. Настолько все было похоже на тот вечер, когда вскрывали духовную Василия Кирилловича! Та же комната, тот же поверенный, то же серое с большой черной каймой платье на Ольге Михайловне, те же приглашенные. В какую-то безумную секунду я поймал себя на мысли, что ищу глазами Дмитрия Васильевича. Я потер лицо руками и опустился на стул.

Поверенный, что шел все это время с нами, подошел к Ольге Михайловне и что-то ей тихо сказал.

– Господа, – поднялась она. – Вы помните Афанасия Валериановича, который занимался делами моего покойного супруга. Дмитрий… тоже обратился к его помощи. – Она прижала ко рту платок и отвернулась.

Поверенный понимающе кивнул, раскрыл портфель и откашлялся.

– Спасибо, Ольга Михайловна, – голос у него был звучный, хорошо поставленный. – Позвольте выразить мои соболезнования. Скорбный, очень скорбный повод. Не мог представить, что так скоро вынужден буду снова посетить этот дом. Однако дело есть дело. Господа, Ольга Михайловна, позвольте коротко описать некоторые обстоятельства.

– Да давайте уже! Мы все ждем! – крикнул Оленев.

Все зашумели, возмущенные этой выходкой. Поверенный же возвысил голос и продолжил:

– …апреля сего года я был вызван в участок, где в то время под следствием содержался Дмитрий Васильевич Трушников. По его просьбе прямо в участке в присутствии трех свидетелей и строго в соответствии с требованиями, регулирующими порядок составления завещаний, изложенными в десятом томе Свода законов Российской империи, был составлен документ, который я имею честь сегодня огласить.

Он вскрыл плотный конверт и достал духовную.

– Будучи в полном уме и совершенной памяти и желая при жизни сделать все возможное для спокойствия дорогой моему сердцу Ольги Михайловны Трушниковой, урожденной Столбовой, а также для исключения тяжб и нерешенных вопросов по делам моим, оставляю следующее завещание. – Мы подались вперед. – Все мое движимое и недвижимое имущество, за исключением сумм, указанных в завещании ниже, и включая доли в компаниях и обществах, перечисленных в приложенной к сему документу описи, а также права истребования по векселям, права предъявления исков и прочее без возможности изъятия или ограничения таких прав, завещаю моему близкому другу Ольге Михайловне Трушниковой, перед которой считаю себя бесконечно и неискупимо виновным.

– Вот так Дмитрий Васильевич! Каков! – Оленев хлопнул себя по ляжкам.

– Да прекратите, князь, что вы, честное слово.

– Не мешайте читать завещание.

Загомонили прочие. Да только что говорить, когда первый абзац подвел, если можно так выразиться, черту. Прочее было уже не так уж и важно. Я во все глаза смотрел на Ольгу Михайловну. Она же отвернулась к окну и будто окаменела.

– Две тысячи фунтов стерлингов полагаю моему советнику мистеру Энтони Ричарду Бейли, эсквайру… – продолжал нотариус.

Слова его метались по комнате, отражались в глазах, отскакивали от предметов. Самулович сидел нахмурившись. Пухлые его руки крутили пенсне. Я неуверенно потянул его за рукав. Он нетерпеливо дернул подбородком.

– …в соответствии с законами Британской империи, – продолжал нотариус, – для чего рекомендую прибегнуть к услугам юридической фирмы «…», расположенной по адресу… в Лондоне. А также для оплаты услуг доктора Эдварда Читти, специалиста по семейному праву. Тысячу рублей завещаю Успенскому монастырю…

Я посмотрел на Ивана. Тот сидел, уткнувшись в книгу, будто и не решалась сейчас его судьба.

– Александра Васильевича Трушникова, дворянина Т-й губернии, – гудел голос, – и моего брата я считаю виновным во многих несчастьях, что произошли со мной, но более того, считаю его виновным в несчастьях других близких мне людей. И если свои обиды я ему прощаю, то другие слезы простить не могу и посему лишаю его любого права на мое наследство.

Князь хлопнул в ладоши и хохотнул, но быстро примолк под нашими взглядами.

– Ивана Федоровича Федорова, коего считаю своим братом, прошу великодушно простить меня за мою трусость и черствость. За то, что не оказывал ему ни поддержки, ни помощи в проклятые годы нашего детства и юности. Знаю его гордость и щепетильность и все-таки прошу его принять в память обо мне золотой портсигар, а также направляю о нем рекомендательные письма моим компаньонам и партнерам с просьбой оказать моему брату поддержку, если он решит к кому-либо из них обратиться. Копии рекомендательных писем прилагаются к завещанию.

Раздался резкий звук. Иван Федорович, до того сидевший с открытой книгой, с силой ее захлопнул. Он встал. Его смуглое лицо было пепельно-серым. Он бросил быстрый взгляд на господина Ли. После секундного колебания подошел к Ольге Михайловне и поднял руку. Мне показалось, он ударит ее, но он лишь замер на мгновение. Потом развернулся и очень быстро вышел.

Стало очень тихо, и в жуткой этой тишине как спасение зазвучал снова спокойный голос поверенного.

– Писано 187.. года … апреля. К сему моему завещанию собственноручно подписываюсь Дмитрий Васильевич Трушников. Сие завещание действительно написано в полном разуме, в том свидетелями были…»

Поверенный перечислил свидетелей. Никого из них я не знал, однако предположил, что это люди, которые сопровождали Дмитрия. Не сказав более ни слова, Афанасий Валерианович положил бумаги на стол, поцеловал руку Ольги Михайловны и, коротко поклонившись, вышел. Тихо и сконфуженно стали расходиться остальные. Даже князь будто оставил свою развязную манеру. Я же потерялся совершенно, и если бы не Борис и Выжлов, которые прямо взяли меня под руки, так бы, наверное, и стоял соляным столбом в гостиной.

38

Мы сидели у монастыря прямо против ворот только что покинутого нами особняка. Синий майский вечер пах дымом, молодыми листьями, речной влагой. Разъезжались немногочисленные приглашенные. Последним отъехал экипаж, увозивший в «Эксельсиор» князя. В доме гасили огни. Хмель мой окончательно выветрился. Мне было холодно, муторно, я злился на Бориса, который держал меня в неведении относительно наших планов. По коридору в сторону флигеля двинулся огонек. Через некоторое время осветились окна кабинета Ольги Михайловны. Борис подождал еще минуту, потом неожиданно свистнул. Почти тут же из-за угла показалась маленькая фигурка, в которой я узнал Антипку. Борис махнул ему рукой, мальчик присел на тумбу у въезда во двор.

– Все, Аркаша. Теперь пошли, – скомандовал Самулович.

Он быстро пересек улицу, подсеменил к двери флигеля и постучал. Дверь приоткрылась. Борис что-то тихо сказал слуге, мы вошли. Я огляделся. Было темно и непривычно тихо.

– Божьи люди-то, поди, съехали, – шепнул Борис. – Nec simulatum quidquam potest esse diurnum.[53]

Я хотел было спросить его, что он имеет в виду, но тут снова раздались шаги, нам разрешили пройти на второй этаж.

Ольга Михайловна поднялась нам навстречу и пригласила расположиться против нее. Мы опустились в кресла. Повисла пауза. Борис напрягся, круглые плечи его подались вперед. Он уставился на хозяйку. Та спокойно встретила его взгляд. Эта странная дуэль продолжалась, может, несколько секунд. Потом Ольга Михайловна отвела глаза.

– Я вижу, господа, вас привело ко мне срочное дело, однако из того, что передал мой слуга, я не вполне поняла, чего вы хотите. Аркадий Павлович, может быть, вы мне поясните цель вашего повторного визита в мой дом?

Я смешался, Самулович же подался еще чуть вперед и тихо, но очень твердо сказал.

– Ольга Михайловна, я пришел вам помочь.

Она снова внимательно взглянула в его лицо.

– Да, помочь. И вы согласитесь, что я прав. Я не могу оставить дело так, как оно видится всем сейчас. Не могу не только из желания добиться правды, но больше из уважения к вам. Сейчас ваши враги, те, кого вы таковыми считали, мертвы либо в шаге от виселицы. Возможно, они получили по заслугам, возможно. Но теперь вам самой, ради себя, ради своей души нужно сделать еще один шаг. Иначе вы пропали! Вы уже гибнете.

– Я позову слуг, они вас проводят, Борис Михайлович, – спокойно сказала хозяйка. – И впредь прошу меня не беспокоить.

Она поднялась и протянула руку к сонетке. Борис неожиданно подскочил и ловко перехватил ее руку.

– Не делайте этого. Я не уйду, пока сам не решу, а слуги и шум могут только испортить дело.

Я замер, не в силах понять происходящее. Трушникова же опустила руку и еще раз посмотрела в глаза Самуловичу.

– Вы мне угрожаете?

– Конечно, нет, Ольга Михайловна. Да и как я могу? Я осознаю ситуацию, поверьте, очень явно вижу возможности ее разрешения, так сказать, procedure iudiciali [54]. Но и вы должны понимать, что начатое вами остановить очень сложно. Уже есть невинные жертвы. Вся эта история сожжет вас, изменит. Изменит необратимо. Убийства не проходят даром…

– Хватит, Борис Михайлович. Довольно.

– Борис, что ты говоришь?

– Ваш приятель обвиняет меня в убийствах. Поздно ночью, в моей гостиной. Запугивает меня, отказывается покидать дом. Что еще вы хотите услышать, Аркадий Павлович?

Я встал и протянул руку Борису.

– Борис, пойдем. Ты не в себе. Простите, что не пресек все происходящее раньше. Это был мой долг.

Но Самулович не только не поднялся, но, напротив, лишь удобнее расположился в кресле.

– Ты, Аркаша, злился на меня, что я тебя в стороне держу. Так вот садись теперь и приготовься. А вам, сударыня, я уже сказал, что не уйду отсюда, пока не получу нужные мне сведения. Так что не трудитесь. Разговор только начинается. И начнем, пожалуй, с вопроса. Не вы ли цианид Дмитрию подсыпали?

– Вы бредите, – очень резко осадила его Трушникова.

– Значит, попал. Значит, не Александр отравил. У того духу не хватило. Ему и двух убийств много. Не та конституция. Да и почерк другой. Он все скрытно убивать пытался. А тут при свидетелях. Я все думал, с чего? Неужели заспешил Александр Васильевич? Не смог подгадать случай. А потом понял, что это вы. Для вас как раз такая публичность на руку. Все факты налицо, и перед этим драка, скандал. Вы даже за квартальным поспешили, чтобы свидетели были посолиднее. А тут мы с Аркашей подвернулись. Куда уж лучше. Да? Вот мотив, вот убитый, и пойди отмойся от такого на месте Александра-то Васильевича. Никто и не поверит. Все же ясно…

Он говорил тихо, но очень настойчиво, при этом внимательно смотрел на Ольгу Михайловну. Та же была абсолютно невозмутима.

– А Дмитрий вас любил, – наклонился вперед Самулович. – Неужели ничего не дрогнуло? Да и вообще, зачем, зачем вы это сделали? Ведь он и так все вам готов был отдать. И за обман бы вас простил. И вы это знаете. Боже мой, да он и не прожил бы долго. С его-то здоровьем. А теперь «никакие ароматы Аравии не отмоют эти руки». Ведь я заметил, как вы сегодня старались не приближаться к тому дивану, на котором он коньячок ваш выпил.

Ольга Михайловна покачала головой.

– Борис Михайлович, я не перебиваю вас, поскольку уже поняла, что вы не уйдете, пока не выскажете… все, что решили высказать. Однако прошу вас, говорите покороче. Уже поздно.

– Вы прекрасно владеете собой, я восхищен, – очень серьезно сказал Борис. – В вашем упорстве есть смысл. Что же, если вы не хотите говорить, говорить стану я. Пока я. Видите ли, Ольга Михайловна, как ни хитро вы соткали ковер, а все же нашлись в нем зацепки. А из них торчали ниточки, за которые можно было потянуть. Главное – в этом деле я все время чувствовал чью-то руку. Только не мог понять чью. Вы очень тонко все рассчитали, и если бы не случайности, вероятно, действительно вам не пришлось бы принимать… непосредственное участие, да и жертвы были бы только те, которые вы заранее внесли в свой список. Но пойдем с самого начала.

Самулович неожиданно весь как-то подобрался. От обычной мягкости и расслабленности не осталось и следа, и я понял, что, вероятно, именно таким видели его коллеги на операциях.

– Полагаю, началось все год назад, – он говорил тихо, но очень отчетливо. – Вы получили письмо от Дмитрия, и поняли, в каком положении находятся дела вашего мужа, а главное, каких высот достиг и какой страшной привычке подвержен ваш бывший жених. Я помню, вы говорили, что то письмо застало вас в монастыре на богомолье. Почему же оно ожесточило вас? Почему толкнуло на столь чудовищный путь, а не подсказало какого-то иного выхода? Я мало понимаю веру, но мне всегда казалось, что цель ее – умягчение сердец. Впрочем, я думаю, это вы как раз сможете разъяснить, ведь именно тогда, именно под влиянием того момента и сопутствующих обстоятельств у вас сложился план. О, вы очень ловко сыграли на слабостях близких. Mores cuique sui fingunt fortunam,[55] так? Тонко, сударыня. Признаю. Александр хочет в свет, он глуп, тщеславен, не знает цену деньгам. Им можно манипулировать. И вы отправили его в Петербург, снабдив рекомендательными письмами к своему дальнему родственнику князю Оленеву. Здесь была для меня первая зацепка. Я спросил себя: «Зачем столь умная женщина дает пасынку рекомендательное письмо к абсолютно безнравственному и опасному человеку?» Почему вы писали именно Илье Ильичу, ведь в Петербурге у вас есть и другие связи? Я узнавал. Вы учились в пансионе с графиней Б., которая теперь играет некоторую роль при дворе. Отец другой вашей подруги, с которой вы даже поддерживаете переписку, и вовсе попечитель чуть не всех благотворительных обществ Петербурга, завсегдатай лучших салонов. Такому человеку ничего не стоило немного подтолкнуть молодого приезжего в свет. Да мало ли было вариантов. С вашей фамилией! А я скажу. Вы сделали это нарочно, вы прямо сговорились с князем ввести Александра в долги. Я, впрочем, уверен, что Илья Ильич не был посвящен во все, но «разделать» Александра согласился, видимо, не без удовольствия. Дальше – еще проще. Пасынок ваш возвращается, пытается найти деньги. Разоренный отец, разумеется, денег не дает, но приходит в ярость. Вот тут был момент, когда все могло пойти иначе. А что если Василий Кириллович признал себя банкротом перед сыном? Впрочем, видимо, вы это просчитали. Такое было не в его характере, да? И вот Александр с долгами, с князем, который специально приехал в город со своей бандой. Напряжение растет. Кто-то, может и вы, кидает фразу про убийство. Как все тогда просто решится! А еще всем памятен рассказ господина Ли. Этот диковинный китайский способ – вы убеждаете: «никто и не узнает, что это убийство, сочтут естественной смертью». Опиум же можно украсть у Дмитрия, вон он как раз приехал да в странноприимном доме остановился. Все одно к одному! К тому же отец сам виноват. Не дает денег, а должен. Я уверен, вы поддерживали в Александре эту мысль. Он слишком слаб, чтобы без поддержки решиться на такое в первый раз. И еще момент, как точно вы рассчитали время. Все сошлось с приездом Дмитрия в город. Уж не вы ли подсказали ему, когда приехать? Вижу, угадал. Послали письмо. Все было так просто, так ясно. Саша убивает отца, в городе инкогнито Дмитрий. Кто-то доносит в полицию о способе убийства (от этого я вас избавил) и о приезде старшего сына. Дмитрия хватают… Но начинаются неожиданности. И первая, самая трагичная, – это, конечно, Тюльпанова.

Все происходящее было настолько дико, что я просто потерялся. Я сидел в кресле и смотрел, как смотрят зрители на сцену.

– Впрочем, допускаю, что эта линия на совести Александра Васильевича. Он запаниковал. Вы, мне кажется, могли бы и оставить ее без внимания. Улик у Тюльпановой не было, а измышления опустившейся женщины… Почему же вы не отговорили Александра? Почему помогли ему? Я не верю, что он сам придумал, как ему сблизиться с Тюльпановой. Играть в любовь…Сударыня, вы придумали гадко, впрочем действенно. Эта смерть на вас, сударыня. Эта смерть – результат вашего плана. Как бы то ни было, а первая часть почти удалась. Супруг мертв, Александр у вас в руках. Ведь вы знаете о его преступлении. Дмитрий в тюрьме. Осталось немного. Убедить Дмитрия сделать на вас завещание и помочь ему наложить на себя руки. И опять, сударыня, – браво. Одна ложь – о ребенке – могла решить обе задачи.

Я ахнул, а Ольга Михайловна, похоже, вовсе не удивилась.

– Да, о ребенке. Ведь я прав. Вы сказали ему, что у вас родился ребенок и вы отдали его в монастырь. Так? Отсюда и дар монастырю в завещании Дмитрия Васильевича, и фраза про помощь по семейному праву, что он вставил в духовную. И, конечно, все имущество наследуете вы. Ведь теперь вы не только любимая женщина, вы – мать его ребенка! Да… Хороший план. Дмитрий верил вам безгранично. А вы, что делали вы? Вы ездили в тюрьму и планомерно изводили Дмитрия. Давили его рассказами о своих страданиях, о мытарствах ребенка, который не знал ни матери, ни отца. Добавьте сюда тюремную обстановку, наркотики, все эти псевдорелигиозные беседы о необходимости искупления. Прекрасный план: Дмитрий составляет завещание и признается в отцеубийстве, полагая, что так он искупает иные свои прегрешения. С его здоровьем он вряд ли перенес бы муки совести и все тяготы заключения хотя бы до суда. Добавьте сюда его увлечение опиумом, которым вы, сударыня, снабжали его. План верный, почти на сто процентов, и случившийся с Дмитрием Васильевичем сердечный припадок вполне подтверждает ваши расчеты. Затем Александр – он у вас в руках, полностью нищ, в долгах перед князем. Какую судьбу вы ему запланировали? Самоубийство? Долговая тюрьма? Смерть якобы на дуэли с подручным князя? Не важно… Зато у вас будут деньги и свобода. Но и тут закралась ошибка – жажда жизни у Дмитрия была слишком сильна. Известие о ребенке, я думаю, напротив, дало ему силы бороться.

– Борис, о чем ты? Какой ребенок? – наконец смог я разлепить губы.

Ольга Михайловна кивнула головой.

– Вот именно. Какой ребенок? Где этот ребенок?

– Он умер давно. Похоронен рядом с фамильным склепом семьи вашего мужа. Простите, сударыня, что упоминаю об этом, но вы сами потревожили его покой. Вы хотели действовать наверняка. Завещание Дмитрия должно было быть составлено на вас и только на вас. Вы оговорили Александра, пытались очернить и Ивана, но Дмитрий все-таки вставил его в духовную. По этому поводу вы даже ссорились с ним. Эту ссору слышал охранник в тюрьме. Неужели все ради денег?

Ольга Михайловна в упор с каким-то вызовом посмотрела на Самуловича, так что тот даже смешался.

– Хорошо, оставим это пока. Посмотрим, что происходит дальше. А дальше все опять идет не так, как задумано. Дмитрий выходит из тюрьмы. Ваш обман мог вскрыться в любую минуту. Представляю, как вы испугались, когда Аркадий вам поведал, что мы собираемся в монастырь с инспекцией. Думали, едем искать документы по вашему ребенку? Думали, нас Дмитрий попросил? Ему и в голову не пришло вас перепроверять, что вы! Тогда вы решили срочно избавиться от возможных проблем и придумали все очень ловко – нищий сброд, который вам предан еще со времен вашего отца, устраивает спектакль вокруг монастыря. Эти нелепые протесты. Никто и не удивился, когда случился поджог. От таких малолетних бандитов только того и жди.

– Это нелепо до смешного. Вам никто, совершенно никто не поверит. Да вот, даже ваш друг смотрит на вас как на помешанного.

– Да я же для вас говорю. А вы-то поверите. Поскольку знаете, что все так и было. Впрочем, я готов допустить, что у вас не было желания нас убивать. Вам мешал только архив… Его вы сожгли. Странно другое. Зачем вам вообще этот спектакль и зачем смерть Дмитрия Васильевича? Ведь вы его любили когда-то. Он… да что говорить, он жил только вами. Зачем придумывать ребенка? Зачем завещание? Предположим, мужа вы хотели убить. На Александра были за что-то в обиде. Использовали его слабости. Пусть. Это ужасно, но пусть! Варвара и мы вам мешали. Ладно, готов допустить, что нас вы лишь пугали. Я сейчас только понял. Оба раза, и в монастыре и у меня дома, когда кто-то заложил дымоход, меня спас Антипка. Это, может быть, неслучайно. Что ж, тем больше вам чести. Ведь эти мальчишки преданы вам. Вероятно, и Варвара Тихоновна не должна была погибнуть. Может быть, Александр планировал просто спрятать ее и продержать до конца следствия, но что-то пошло иначе? Как он сказал: «Напилась да и разбилась»… Ах, как бы это действительно так было! Ведь нельзя же допустить холодное зверство. Но зачем, зачем убит Дмитрий? Почему смерть? Одно ваше слово, и он дал бы вам любое обеспечение и не озаботил собой нисколько. Не могли же вы этого не видеть. Вы – столь тонко разбирающая людей!

Ольга Михайловна, до этого все смотревшая на Самуловича, наконец отвела глаза и как-то даже расслабилась.

– Ольга Михайловна! – вскричал я. – Да что же это? Отрицайте же, возразите ему!

Она слегка улыбнулась больше для Самуловича, чем для меня.

– Дорогой мой, да зачем же я стану отрицать. Ведь отрицать ничуть не лучше, чем соглашаться. Вы очень интересный человек, Самулович. Мне занятно вас слушать, но я до сих пор не могу понять, чего вы добиваетесь? Неужели вправду думаете, что я стану всерьез обсуждать с вами все то, что вы сейчас рассказали?

Самулович покачал головой.

– Ольга Михайловна, есть истина. Она рано или поздно всплывет. И я все знаю, и Иван Федорович догадывается, иначе он не вел бы себя так, и, наконец, Александр. Правду не утаишь. Вам самой станет легче. Зачем носить этот груз в себе?

– Все ваши россказни ни гроша не стоят. Вас никто не станет слушать, и слава богу. Фактов нет – не рассчитываете же вы на показания какого-то мальчишки, которого вы пригрели! Да и что он скажет? Что известный душегуб Иона Савельевич велел им монастырь пожечь? Иван… его характер слишком всем ясен. Он обижен на нашу семью, может и оболгать. Саша вообще убийца… Не истины вы хотите – она ясна следствию. И я буду на этом настаивать. И вовсе не обо мне вы заботитесь. Еще раз повторю, я себя виновной не считаю и никого урона собственной душе не нанесла. А хотите, я вам сейчас скажу, зачем вы пришли? А все просто. Вы – человек умный, точнее даже, умствующий. Разум свой лелеющий и на него надежды возлагающий. И вот вас втянули в дело, а дело запутанное. Головоломка. Кусочков много, да все никак в одну картинку не собираются. Для вас – вызов. Вы и так, и этак сложить пытались, и вот вам показалось, что встали кусочки на место. Да так оригинально! Любо-дорого. А только есть проблема – прямо посреди вашей картинки дыра. И нечем вам ее заткнуть. Вот и пришли вы ко мне за последним кусочком, с одним вопросом – зачем бы я могла такое сотворить. Без ответа на этот вопрос рушатся все ваши построения. А для вас отступиться, не решить задачу – хуже нет пытки. Это вашему разуму оплеуха. Но этого мало. Вы ведь не один пришли. С Аркадием Павловичем. Спрашивается зачем? Неужели меня боялись? – Она грустно усмехнулась. – И тут скажу. Для вас мало задачку решить, нужно, чтобы ваш ум оценили. Улик у вас, повторюсь, нет и быть не может, так вы захотели на меня надавить. Глядишь, после тяжелого дня, после похорон, после всех этих волнений, да еще ночью, и начну я что-то такое говорить, соглашаться с чем-то. А тут и свидетель есть. Иди к Выжлову или губернатору, представляй свою победу. Вот как оригинально вы мыслить умеете, сударь. Помолчите, – она остановила Самуловича, который хотел что-то сказать. – Не перебивайте, а то свою фортуну перебьете. Я вам подарок могу сделать. Я сегодня доброй хочу быть. Я к себе вернулась. Так вот. Версия ваша, сударь, – околесица одна. Тут и думать нечего. Однако, если б такое случилось в каком-нибудь ином семействе, я бы вам все мотивы разъяснила. Я женщина и смогла бы понять, в чем дело. Хотите?

Самулович молчал.

– Что же вы? Соглашайтесь. Иначе сами потом жалеть будете. Кроме того, – она ненадолго замолчала, – я очень устала и сейчас передумать могу.

Самулович опустил голову.

– Ну вот и хорошо. Только оставьте меня потом. Без всяких оговорок оставьте! Я знаю, вы – человек с принципами, да и женщину погубить не способны. Так что обмен. Я вам в ваших фантазиях помогу, вы меня больше не обеспокоите. Начнем с простого и главного. Вот вы церковь упомянули. Женщина та, что вы в своих построениях нафантазировали, она ведь набожная, как я. Так, стало быть, прощать все должна, смиряться и только на высшую справедливость уповать. «Аз воздам» и так далее. Так, сударь, думаете? За все грехи только Господь должен наказывать? А нам прощать и каяться. А ведь не так это, господа. Ведь Он с креста как Отца просил, помните ли: «Прости, ибо не ведают, что творят». А коли ведают? Коли ведают, можно ли простить? Нельзя. Даже святые не прощают. Вы вспомните, – она прикрыла глаза и стала цитировать по памяти: – «И когда Он снял пятую печать, я увидел под жертвенником души убиенных за слово Божие и за свидетельство, которое имели. И возопили они громким голосом, говоря: доколе, Владыка Святой и Истинный, не судишь и не мстишь за кровь нашу». Вот он, глас святых-то. Мести просят. И никакого вам всепрощения! Никакого! И воздаяние будет. Не останется страдание неотмщенным. Я про страдания много знаю. И вот что скажу. Страдание человека либо уничтожит, всю силу у него заберет, душу исковеркает. Такой уже ни на что не способен. Ни на прощение, ни на месть. Все у них растоптано. Это, если хотите, по моему разумению, и есть «нищие духом», о которых Господь наш говорил. Таким на земле и делать уж нечего. Им царствие небесное. А вот с редкими людьми страдание иную вещь совершает. Великое право дает. Человека к самому Богу поднимает. У таких избранных и сила в руках, и ярость, и ангелы за плечами. Это «алчущие правды» и насытятся они, по слову Божьему, здесь, в этом мире! Такой человек и есть «аз воздам». Он точно знает, что зло существует для того, чтобы мы могли видеть его крах. Так-то, господа. Прислушайтесь, и давайте разберем вашу головоломку с этих позиций. Только начать нужно уж никак не с прошлого года. Давайте подальше глянем. Итак, действующие лица: есть отец семейства, два сына и приживал (его оставим в стороне), а еще девушка хорошего рода. Отец ее разорился, да и сошел с ума, но успел сосватать. Партия прекрасная – старший сын, богатый дом. Тем более и симпатия сразу проявилась. Что еще желать?

Она говорила очень просто, будто действительно рассуждала о какой-то пьесе или о прочитанной книге. Ее серые глаза смотрели твердо. Впервые столь прямо, столь откровенно она себя держала. В лице ее, всегда таком спокойном, отстраненном, теперь проступала какая-то решимость.

– Итак, есть у старшего сына невеста. Хорошая, наивная, а главное, любит его, как можно любить только в юности. И вот эту невесту обманом, насильно берет за себя его отец. Страшно, гадко – и представить нельзя. Юноша наш приезжает в родной город. Начинает тяжбу с отцом. Невесту, а теперь, заметьте, уже мачеху, уговаривает бежать. Зачем она ему доверилась – Бог весть. Только молодостью да глупостью объясняю. Убежали недалеко, были пойманы. Для сына отец приготовил донос в полицию да быстрый арест, дуру эту в имение отослал да там и запер. Раз в неделю по выходным изверг старый туда наведывался. Как там у нас в народе говорят – «правеж устраивал». Нашел себе развлечение. Можете себе представить, как молодой жене жилось? Как она избавления ждала, как верила, что спасет ее жених бывший. А тот что? Сбежал из-под следствия – да и за границу. Вот вам и спаситель. А она в положении. А муж ее только больше куражится. И лишь когда от его побоев родился раньше срока мертвый ребеночек, только тогда он «правеж» свой окончил. В город жену вернул. Чего ж не вернуть, она тише воды стала. Детей у нее, правда, больше не будет, так это, может, и к лучшему. Дальше и описывать не стану. Сами дорисуете. День за днем кошмар, и никого, чтобы помочь и даже пожалеть искренне. Младший сын – пасынок теперь, а раньше дружок в веселых играх – не только доброго слова не скажет, тоже пнуть старается. Лишь бы перед отцом выслужиться да денег не лишиться. Что говорить… Приживал тот – какой с него прок. Его положение не многим лучше. Дворня… старые слуги. Все пустое.

Она остановилась и перевела дыхание.

– Ну, и как вам такая завязка, господин доктор? Получше той, что вы взяли? Уж верно лучше. А теперь, господа, посмотрим, как зерна зла прорастали. Как готовилась погибель, зрела в самих мучителях. Возьмем папеньку семейства – миллионщика. В нашем примере получил он в наследство огромное дело и вел его жестко. Больше всего гордился своей силой, думал, где сила – там и правда. Только свои желания ценил, ошибок у себя не видел, уступок другим не делал. Вы вот тоже, сударь, из гордецов. Только вы ум лелеете. Так послушайте, что с гордецами бывает. Гордыня – она опасна. А ежели, как в нашем фантазийном случае, гордыня с похотью да скаредностью соседствует, да при небольшом уме…Тут, сударь, до беды рукой подать. Вот сами судите. Этот отец уже немолод, ему бы к сыновьям присмотреться. Будущее свое подготовить. Ведь старший дело мог бы двигать. Так нет, ссорится старик со старшим, да как ссорится – не повернешь. А что с младшим? Глупец и с ленцой. Его бы воспитывать, его бы учить, а старик наш в нем только худшие пороки пестует. Вот вам, сударь, первые ростки. А теперь вот еще подумайте, может ли такой человек, как отец этот, дело успешно вести? По моему разумению, может, только если перемен больших нет. Тогда силой да грубостью, да прошлыми повадками дело движется. А вот когда перемены – тогда споткнется. Тогда прислушаться к советам надо, меняться. А такие люди ни слушать, ни меняться не умеют. Для них это вроде как свою ошибку признать. Никак невозможно. Итак, папенька у нас идет к банкротству, а для него силы лишиться (а сила в деньгах и власти) – смерти подобно. И заметьте, только собственными грехами туда дорогу мостит. И никто его удержать не может, поскольку толкового да оборотистого сына он прогнал, а дурака, напротив, к деньгам приблизил. Здесь пометьте себе связку: банкротство – скорая смерть. Никакого поворота, горка ледяная, и по ней уж салазки летят. Про старшего сына после поговорим, а сперва на младшего посмотрим. Что он? Куда движется? Тут, господа, тоже грехи сошлись немалые: тщеславие да лень не одного человека к финалу позорному привели. Вот вы, господа, говорили про какие-то салоны, благотворительные общества Петербурга. Да разве этому персонажу такое-то интересно было бы, да и по силам ли? Ведь сын-то второй надут, как индюк, да так же и умен. В нем только и хорошего, что деньги, которые папенька дает. Такие люди в свете правильных знакомств не делают, прибиваются вот к оленевым, а те их рано или поздно раздевают полностью да пускают голыми домой. Тут уж, поверьте, без сюрпризов судьба. Сынок мотает, папенька и без того к банкротству идет. И подталкивать не надо. Все бы и без «научений» смертоубийством кончилось. Либо сын папеньку, либо уж папенька сына. А то и иначе, лишился бы сынок всего, и денег, и чести. Сам руки бы на себя наложить не смог – не та порода, а тихо спился бы да помер года через два-три. Больше бы не протянул. Опять же стать не та, да и пить не умеет. То есть опять заметьте связь: долг – отсутствие денег – позор – смерть. И что, есть возможность его остановить? Да нет уже. Прошло то время, когда что-то сделать можно было. А что же старший? Вы его кругом в жертвы записали. А теперь что думаете? Вот то-то. Поменялся взгляд. А ведь могли бы, доктор, и раньше догадаться, что не все так просто. Должны же были понять, что человек сам себя за что-то казнит. Только силы не хватило разом покончить, так он себя опиумом медленно в гроб сводит. Сам знает за собой вину, и сам себя приговорил. Только он – человек слабый, хоть и рядится в исполина. Да это вам теперь и без моих пояснений понятно. Разве сильный-то бросит женщину, что ему доверилась? А что он мстить отцу хотел, деньги копил, так тщета это, господа, и блажь. И сам он это знал, и твердости в нем не было. Как он говорил, что отца простить бы мог, если бы тот повинился, помните? Он этакие откровения не только вам делал. А что это значит, понимаете ли вы? Он мог бы простить отца!! Стало быть, и сам себя прощал. А что еще это значит? А это значит, что он дал бы денег, выправил жизнь. Сатир старый в довольстве и при власти доживал свой век, младший болтался бы по губернии (не Петербург, конечно, но и не худший вариант). Это «прощение» остановит расплату за грехи, что уже была так близка, так неминуема. Понимаете теперь, что этот-то персонаж, может, всех больше виновен был. От начала и до самого конца виновен. А вы его в жертвы? Не годится, доктор. Меч, занесенный праведно, остановить нельзя. Каждый должен доиграть свою партию. И немного помочь в этом – о, совсем немного! – дело правое. Что до любви и сострадания… так как же вы их не увидели? Как?! Все на поверхности. Вот вы спрашиваете, зачем ребенка живого придумала. И сами только один резон нашли. Да и какой резон – смешно и стыдно! – наследство. И без живого ребенка того же добиться можно было бы. И вы это знаете. Так зачем множить ложь? Из милосердия, сударь. Чтобы перед смертным часом у человека радость была, что не последний он подлец, что не умер его ребенок из-за его же постыдной трусости. Что деньги, которые он копил да наживал, хоть что-то исправить смогут.

Она резко замолчала. И установившаяся тишина вдруг показалась мне невыносимой. Я отвернулся.

– Ольга Михайловна, – услышал я голос Самуловича, – послушайте меня. Я вам сейчас как друг, как врач говорю. Для вас сейчас есть прямой путь. Помогите найти Александра, если не поздно. Пойдите с ним на суд. Расскажите правду. А деньги эти раздайте. Вам легче станет. Вы не сможете так жить. Сделайте так, умоляю.

Ольга Михайловна встала и молча вышла из комнаты.

39

Колокола гудели. Ветви деревьев в сквере вздрагивали под порывами ветра, который то затихал, то набрасывался на город, вылетая снизу, с реки, мокрый, холодный, совсем не весенний. Прошло два года с тех событий, что так потрясли наше общество. Снова Пасха, снова огни в церквях и ожидание чуда. Мы с Борисом шли по бульвару, людской поток (разгоряченный, праздничный) понес нас к монастырю, закрутил и бросил у запруженного входа. Мы вовсе не имели намерения идти внутрь – так, в задумчивости, позволили себя увлечь. Кое-как выкрутившись из толпы, мы опустились на мокрую скамью. Я поднял глаза. Прямо напротив за коваными наглухо запертыми воротами белел особняк Трушниковых. Окна его были забраны ставнями, на подъездной дорожке чернела прошлогодняя листва. Грохнул салют. На мгновение отсвет упал на ставни флигеля, будто озарилось светом окошко. Но нет. Все было мертво, темно, глухо.

Быстрый отъезд Ольги Михайловны сразу после оглашения завещания Дмитрия Васильевича вызвал в нашем обществе толки. Впрочем, ничего, что можно было бы вменить ей в вину, публика не находила, скорее, была недовольна тем пренебрежением к нашему свету, которое проступило в этом быстром отъезде. Посудачили, разумеется, о том, что не стала она дожидаться ареста Александра, о том, что расплатилась за него с Оленевым (могла бы и не платить аморальные эти долги), о ее неожиданном и странном даре нищим с Чертова конца. Посплетничали и забыли, как забывается все с течением жизни.

Антипка сразу после той ночи ушел «на волю», как ни предлагал ему Борис остаться. Иван Федорович, нелюдимый, мрачный, вовсе отдалился от людского общества. Ему это прощали и даже «находили интересным», впрочем, его мнение света не заботило. По слухам, он полностью распродал все свое имущество, вышел из дел. Почти полгода все силы (и немалые средства) тратил он на поиски Александра. И именно нанятые им сыщики, прочесывая очередной отрезок подземелья, уткнулись однажды в неожиданный тупик, образовавшийся при обвале, разобрали его и нашли жуткие останки. Город наш снова всколыхнулся. Чудовищные обстоятельства этой смерти не скажу что искупили преступления Александра в людских глазах, но пробудили сострадание. И на пышные, устроенные Иваном похороны пришли многие, если не все. Иван же почти сразу уехал, не простившись в городе ни с кем и никому не объяснив ни причины отъезда, ни своей цели. Досужие наши губернские сплетники выдвигали много версий, в основном совершенно несостоятельных. Впрочем, один слух заслуживает упоминания. Так, на обеде в доме дяди присяжный поверенный Ельчининов рассказывал, что, по его сведениям, незадолго до смерти Дмитрия Иван купил какую-то бумагу у господина Ли. Что это за бумага – неизвестно, но, скорее всего, там были обозначены какие-то права, то ли на земли, то ли на долю в торговле. С этой-то бумагой Иван и уехал в Китай, где внезапно обнаружилось, что купленный документ является ловко сделанной фальшивкой. Дальнейшие следы господина Федорова терялись. Мне остается только надеяться на то, что он догадался использовать рекомендательные письма, написанные Дмитрием, и смог получить место в какой-нибудь британской компании.

Что касается расследования, то после похорон Александра дело, наконец, было закрыто. Большой виктории Выжлову оно не принесло, что его чрезвычайно расстраивало. «Вот если бы был суд, тогда и блеск, и Москва. А так… Все-таки какой негодяй оказался этот Александр Васильевич», – сокрушался он иногда в частных разговорах. И все, казалось, затянулось, как затягивает пепел угли, когда прошлым сентябрем новое трагическое известие вновь потрясло и заставило говорить о давней трагедии. Новость принесла Белоногова, которая летом, как многие, ездила с семьей в Баден-Баден. Надежда Юрьевна не любила, по ее словам, «толпы и суеты», поэтому к водам ходила чрезвычайно рано, когда еще спали прочие отдыхающие. Прогуливаясь по пустой колоннаде, отметила она, что, кроме нее, к источникам в этот час приходит только старый француз с тростью, всегда в одном и том же сером костюме и мягкой шляпе в тон, да грузная сиделка-немка прикатывает коляску с закутанной в пледы женщиной. Все мы стараемся избегать вида чужого горя, поэтому, только внезапно столкнувшись с несчастной калекой у источника, вгляделась в нее Белоногова. Вгляделась и ахнула. Серое исхудавшее лицо, яркие пятна лихорадочного румянца, и сквозь эти страшные признаки смерти проступают знакомые черты. Ольга Михайловна (а это была она) горько усмехнулась ужасу графини и велела сиделке везти себя в номер. Наталья Юрьевна после кинулась ее искать, хотела предложить помощь, свое участие, да мало ли что, но наткнулась лишь на закрытые двери, на ответ «не принимает», а на будущий день и «съехали».

И вот сейчас я сидел против столь памятного мне дома, и тяжелое, горькое чувство рождалось во мне.

Самулович, видимо, уловил мое настроение и похлопал меня по руке.

– Что делать, Аркаш. Ужасно и жалко.

– Неужели ничего нельзя сделать?

– В медицинском плане… надежда есть всегда. Dum spiro spero,[56] Однако… Давай пройдемся, а то холодно. Я тебе расскажу одну историю. Я уж начинал как-то, да только очень мне больно вспоминать все это.

Я посмотрел на него и качнул головой.

– Не надо, Борис, я все знаю.

– Вот как? – Он был удивлен. – И что же тебе рассказали?

– Зачем спрашиваешь? Это было давно, давай там и похороним. Я много думал и уверен, что ты не ожидал такого конца… ну, смерти Ады…

Я смешался под его взглядом. Лицо его стало растерянным. Он отвернулся, долго молчал.

– И ты такое знал обо мне… и смог оправдать? – Он говорил очень медленно. – Миня не смог. Он отвернулся от меня, даже не стал слушать. Да я и не мог сразу все рассказать.

– Не надо, Борис. Что было – то было.

– Погоди. Ты погоди, пожалуйста. Если уж ты от меня после такого не отвернулся… Я тебе сейчас все расскажу. Да и можно уже. Ты только дослушай. И все поймешь. Миня тогда… он бы умер в этой тюрьме. Ни с кем не хотел встречаться. Слушать. Замкнулся и считал, что только так спасет Аду. Жизнью своей спасет. Я, Аркаша, Миню любил, и Аду… любил. И вот что же мне делать было тогда? А делать надо было быстро. Я подумал и нашел, как мне казалось, решение. О! Я очень собой гордился. Невероятно. Я пришел к Аде, она написала признание, написала, что уходит из жизни, отдала мне кое-какую одежду, а сама сбежала из города. Дальше все просто. Морг, в котором я проводил много времени и где меня знали все сторожа и служащие. Подходящий труп. Ночь, тачка, которую я украл, чудовищный мой путь с трупом по пустому, черному ночному парку, рядом с которым мой морг и находился. Мост над оврагом, записка в кармане платья…

Я обнял его, крепко сжал, радость, облегчение затопили меня.

– Пустое, Аркаша, погоди. Ты думаешь, я ее спас? Ты думаешь, можно спасти… Она все равно умерла. Через два года взорвалась – делала бомбу. Я узнал сильно позже. Ни могилы не смог найти, ничего. А ведь она тоже мстила, за унижения, за погибшего брата… не хочу говорить. Видишь ли, в чем дело, я много думал тогда, а после того, что нам Ольга Михайловна говорила, думал еще больше. Может, она и права была, может, обретает человек право на месть, может, и становится орудием праведным, но в огне мести не только виновный гибнет, оружие-то тоже сгорает, до того силен этот огонь. И по-другому и быть не может и не должно, Аркаш.

Мы помолчали.



Здесь кончаются записки АПЗ

Эпилог

«Воскресение Твое, Христе Спасе» – донеслось из собора. Двери дрогнули, распахнулись. Крестный ход медленно, степенно плыл по ступеням, приостановился у подножия лестницы и под колокольный звон потек, огибая взмывающие в ночь белые бока храма. Худой белобрысый мальчишка, Антипка, забежал в ворота, деловито и быстро огляделся, кому-то кивнул и шмыгнул к паперти. Там так же быстро перекрестился и втерся в группу стоявших тут же нищих. Те потеснились, освобождая ему место. Хвост крестного хода дрогнул и тоже двинулся вкруг собора. Паперть зашевелилась и повлеклась следом. Голоса людей взмывали в черное небо. Свечи, звезды, искры салюта. Снова начало моросить. Ход вернулся к дверям. Началось каждение. Нищие сбились в небольшую группу и стали на ступенях, сбоку внизу, там, где лестница расширялась. Антипка стал в первом ряду, подул на замерзающие руки. К нему подбежал другой мальчик, наклонился, зашептал на ухо. Антип кивнул, подставил сумку, что висела на животе. Мальчик что-то сунул туда и встал рядом, на ступеньку ниже.

– Христос воскресе! – наконец пропел архимандрит.

– Воистину воскресе! – понеслось над площадью.

Нищие закрестились, закланялись. Двери собора отворились, принимая верующих. К Антипке подбежала еще пара ребятишек, он глянул на двери, в которых маячил полицейский, и сделал знак мальчикам оставаться на лестнице. Он оказался прав, нищих внутрь не пускали, в чем быстро убедились те, кто попытался пробраться в собор. Служба тем временем шла. «Господу помолимся!» – призывал дьякон. «Господи помилуй», – отвечал многоголосый хор. По лестнице поднимались опоздавшие. Неожиданно Антип дернулся и отступил за спину стоящего позади него инвалида. Мимо прошли два молодых еще человека: один – низкий, полный, круглолицый – все время крутил в руках пенсне, второй, чуть повыше и с несколько болезненной внешностью, кутался в яркий клетчатый плед.

– Ты что, того хавряка скурдошился? – тихо спросил его стоявший рядом конопатый вертлявый мальчишка. – Это ж доктор твой и его приятель!

– А то я не вижу! – огрызнулся Антип.

– Так чо? Ты ж базел с них отвел! И доктор это севрает.

– Севрает! Много ты понимаешь. – Антипка нахмурился. – Что мне с ним, корешиться теперь, что ли?

– Стал бы доктором. Сам говорил, он тебя учить хотел. Поди плохо. Живи в сытости, при больничке… Хотя ты и у нас поднялся. Дирший теперя.

– Ага, при больничке. Пожил бы ты с барами-то! Доктор хоть и не бьет, а строгий. То делай, это не делай. Читать учись. Оно мне надо?

– Тише, тише, не ровен час услышит кто. Осудишь доктора-то, а он тебя отравит. Слухи ходили разные, – внезапно влез в разговор инвалид.

– Брехали слухи твои, – огрызнулся Антип. – Ни при чем доктор.

– Ни при чем, говоришь, ну, дай Бог. Только люди зря не скажут. А вообще правильно ты рассудил, парень. Нечего лезть не в свои сани. Что еще там за люди, что за порядки. У нас в Норах ясно все. Хоть, скажем, и убьют, а все по-человечески. За еду или, например, по пьяному делу. А тут… Вот взять хоть Александра Трушникова – сын который. Уж на что был барин. И экипаж, и все манеры. Подавал, правда, скупо. А смотри-ка, оказался какой убивец. Что ему не хватало? Еще способ выбрал, я слышал – иголками отца исколол. Вот!

– Каин и Хам в нем воплотились, – веско сказала богомолка. – Брата убил, отца убил. Такие дверь Антихристу открывают. Попомните мои слова! Скоро уже.

«Снизшел еси в преисподняя земли, и сокрушил еси вереи вечныя…» – неожиданно донеслось из собора.

– Спаси Господь, – закрестилась старуха, и вместе с ней осенили себя крестом все стоящие рядом.

На время на ступенях затихли, стали прислушиваться к службе, подпевать. Инвалид же все неодобрительно косился на бабу и наконец не стерпел.

– Вот влезла со своим Антихристом. Праздник на дворе, она каркает, как ворон.

– Точно, тетка, помолчала бы, раз не знаешь, – пробрался поближе и вступил в разговор горбатый низкий старичок в треухе. – И вообще, я слышал, что вовсе Александр ни при чем. Бабы все устроили. Жена и полюбовница. Помните, актриска такая у нас жила – Варвара Тихоновна. Вот она, значит, с женой и сговорилась старика извести ради денег. Сыновья потом за родителя вступились. Да где?! Разве с бабами справишься? Ты их судом, а они тебя поедом…

– Что ты, что ты? – замахала на него рукой богомолка. – Где видано, чтоб жена с любовницей заодно были?

– Да верно! – зашумели вокруг.

– Много вы понимаете. Там деньги большие, вот всё наизнанку и вывернуто, – отбивался старик. – И вообще, я, что мне говорили, то и сам говорю. А сведения у меня верные. Еще говорят, что обе они в Турцию уехали к султану. Вот.

– Как они уехали? Что ты несешь? Варвара-то Тихоновна тогда же и померла. В один день с Трушниковыми хоронили! – снова подал голос калека.

– Что я-то. Говорят так в народе, – сник старичок.

– В народе! Тоже мне. Вот я точно знаю, что было, – внезапно просипел стоящий чуть ниже худой мужик. – Расскажу я вам все в точности, ради праздника. Это я сейчас на дне, а еще недавно человеком был. Потом уж, минута отчаянья, водка. Да что говорить – слаб человек. Но тогда, раньше, я, можно сказать, вращался в кругах. Так вот, жена Трушникова любовника имела. И не просто любовника, а сошлась со своим старшим пасынком. Они вдвоем и сговорились, как деньги прибрать. Сначала Василия Кирилловича убили, а после, чтоб с младшим братом не делить наследство, того в убийствах-то и обвинили. Да еще так ловко, что ему, несчастному, бежать пришлось.

– Ну, а дальше-то что? – загомонили вокруг.

– А дальше вроде и убийцы эти умерли. Только уж почему… тут я не скажу.

– Господь управил, вот и умерли, – вздохнула богомолка и перекрестилась.

– Темное дело, православные, – вздохнул инвалид. – Да и не нашего ума. А однако, и служба к концу. Пора за работу.

Нищие встряхнулись, стали медленно расходиться, образуя живой коридор от самых церковных дверей до ограды, поправляли сумки, выставляли на обозрение увечья. Высокое небо сыпало мелким дождем, и летело из храма:

– «Воскресения день, и просветимся торжеством, и друг друга обымем. Рцем, братие, и ненавидящим нас, простим вся воскресением…»



Конец