– При чем тут работа? – удивился собеседник. – А! Вот ты к чему… Я, понимаешь, мобилу дома забыл. Со служебным уехал, а мой так и остался на подзарядке. А что, вопрос рассосался?

– Ну прости, пап!

– Вопроса не было, – с агрессией в голосе проговорила она. – Есть дело. Хотела предупредить, что зайду вечерком. Чтобы дома был.

Он знает, что подобные шутки всегда заставляют меня смеяться. Вот и сейчас я хмыкаю, и Листер улыбается, как в старые добрые времена. Теперь я нечасто вижу на его лице такую улыбку. А он между тем продолжает:

Повисла долгая пауза. Олеся, прикусив губу, слушала в трубке шелестящий эфир. Щеки пылали.

– Ладно, а теперь серьезно. Что мы играем?

Ничего, девочка, терпи, жди. Ты знала, что все может обернуться позором. Но если ты подготовилась к наипоганейшему исходу, он тебе уже так не страшен.

•

– Олесь, – начал Коновалов, откашлявшись. – Ты знаешь, мы всегда тебе рады. Но видишь ли… На работе запарка такая… Я умотался, как собака.

Мы привыкли к этому. Может быть, даже слишком быстро. Конечно, мы выиграли премию, за которой приехали. В интернете никто в этом даже не сомневался. И когда мы выходим на сцену, толпа ревет, пускай мы новички в Америке и здесь нас не все знают. Но сейчас меня это не волнует. Наверное, я так сильно нервничал, что перегорел.

– Я все поняла! – выкрикнула она звонким голосом.

Зато на сцене, когда нас со всех сторон обступает тьма, я ощущаю прилив адреналина и не могу сдержать улыбку – наконец-то мы будем играть нашу музыку.

– Вот, спасибо, – обрадовался собеседник. – Посему, ждем тебя в субботу. Часикам к двум. Потерпит дело-то твое до субботы?

Олеся не ответила, опасаясь, что голос выдаст ликующую нервную радость.

– Или срочное оно? – озабоченно спросил Макс. – Твоя сестра снова куда-то вляпалась, спасать надо?

Как я уже сказал, «Ковчег» любит театральность. Мы не можем просто стоять и играть – кто угодно, только не мы. Листер за ударными в центре, а мы с Роуэном возвышаемся на платформе за его спиной и играем на разных инструментах в зависимости от песни: на клавишных, гитарах, ланчпаде[7] (я) или виолончели (Роуэн). И мы неизменно одеты в черное.

– Не срочное. Скорее, из разряда важных, – скучным тоном поведала Олеся. – Договорились. В четырнадцать ноль-ноль, в субботу, буду.

Я всегда выхожу на сцену с ангельскими крыльями. Это традиция.

Когда мы только начинали, то играли на дешевых инструментах в пабах и выкладывали на ютьюбе видео из гаража. А сегодня мы стоим на сцене размером с три дома, и, когда Роуэн кивает нам и выводит первые резкие аккорды «Жанны д’Арк», экраны позади вспыхивают ослепительно-оранжевым светом, и мы тонем в клубах белого тумана.

Все к лучшему, Олеська. Есть время обдумать слова, мимику и жесты. И в чем ты пойдешь, и как физиономию накрасишь, будет время обдумать. А еще есть работа, которая отвлечет тебя от навязчивых беспокойных мыслей.

Затем звучит низкий механический голос, который включается в начале каждого нашего выступления. Я придумал это, когда мы отправились в последний тур.

Кстати, работа на первом месте. Надежда Лапина хоть и добрая монархиня, но все же монархиня, и за срыв сроков по заказу может тонким блинчиком раскатать. Поэтому, засучивай рукава, детка, и – вперед. Списывайся с «Буклями и румянами», согласовывай очередной вариант.





– Я не боюсь, – сказал Ной. —



– Пап! – требовательно пискнула Настёна, сунув голову в отцовскую спальню. – Кто звонил? Тетя Лёля?

Я рожден для этого.



– Ну… – буркнул Макс, укладывая телефон на книжную полку.

– Ты ее в гости позвал? – продолжила допытываться дочь. – Я в субботу никуда не пойду! Я дома останусь!

Я беззвучно повторяю слова за роботом и улыбаюсь, вспоминая библейские истории, которые дедушка читал мне в детстве. Еще это отсылка к Жанне д’Арк. Мне нравится, как эти строки охватывают все, что делает нас – нами.

– Еще чего! Ты на аттракционы с бабушкой собиралась, вот и отправляйтесь, – произнес он строгим голосом.

А потом я неожиданно для себя кричу «Вест коуст!» просто потому, что меня переполняет восторг, и зрители подхватывают мой крик. Но я ничего не слышу, пока не приходит музыка. До тех пор я словно плыву в потоке. И жду, когда начнется песня, – чтобы тоже начать дышать.

– Я передумала! Я лучше тебе помогать буду.



– А чего мне помогать? – удивился Максим.

Рожден, чтобы пережить бурю.

– Я салат из кальмаров сделаю. Ты ведь цыплят табака зажаришь?

Рожден, чтобы пережить потоп.



Макс, а ты дурень. Настёна права: гостью нужно будет за стол усадить и вкусно накормить, и стол сервировать празднично.

Наша платформа приходит в движение и поднимается вверх. Свет меняется – я бросаю взгляд на экраны и вижу огромное полотно эпохи Возрождения, на котором женщина в доспехах заносит меч. Жанна.

– Предлагаешь табака приготовить? – с деланным сомнением спросил Максим. – И твой фирменный салат? А я думаю, не стоит. Понравится Олесе наша еда – каждую субботу приходить повадится.

– Пап! – строго сказала Настя, переместившись в комнату полностью. – Кончай прикалываться. Давай ее вкусненьким накормим.

А потом огни софитов сходятся на мне, и голос произносит последние слова:

– Ну, хорошо, – согласился Максим, оставив без последствий нахальное словечко.



Сейчас он многое выпустил бы из внимания – был слегка ошарашен. И взволнован, хоть и не собирался этого замечать.

– Доверьтесь мне, —

– Договорились. С тебя – салат, с меня – цыплята. Еще овощей каких-нибудь на блюдо выложим, все будет зашибись.

Сказал Ной животным.

– Не учи ребенка дурацкому сленгу! – донесся со стороны кухни строгий окрик, а короткое время спустя в дверном проеме возникла Анна Ильинична.

И пара за парой

Макс вздохнул и посмотрел на мать с укором. Настя потупилась.

Они взошли на ковчег.

Баба Аня невозмутимо продолжила:

– У меня в пятницу готовка картофельной запеканки. Могу на целый противень замутить. Будет ваша королевишна запеканку-то лопать?

– Не надо, ма, – более сухо, чем хотел, ответил Максим. – Запеканка с цыплятами табака не сочетается. Но за предложение спасибо.

Вторник

– А что с ними сочетается? – раздраженно поинтересовалась Анна Ильинична. – Картошка фри?

– Ура! – вскричала Настёна и кинулась к бабушке обниматься. – Я так люблю твою картошечку фри, бабуль! К нам в субботу тетя Лёля придет, ты знаешь?

Голос обещал, что, когда я приду к королю, он примет меня. Жанна д’Арк
– Да знает она, знает, – устало проговорил Максим.

АНГЕЛ РАХИМИ

– А откуда? – не поняла Настя.

В одиннадцать утра я подскакиваю на кровати, разбуженная громким криком Джульетты – так мог бы вопить гусь, собравшийся отойти в мир иной. Мы с Джульеттой спим в одной из свободных комнат ее бабушки. Мак обосновался по соседству. Не знаю как, но Джульетта, кажется, умудрилась привезти почти все свои вещи: дверцы шкафа едва сдерживают напор потенциальных нарядов для похода на концерт, а пол усеян ковчеговским мерчем.

– Откуда и ты: подслушала. Да, мамуль? Подслушивала, о чем я тут по телефону калякаю?

– Мне приснилось, или ты правда кричала? – спрашиваю я.

– Родительский долг велит присматривать за отпрысками, – величественно заявила Анна Ильинична, покидая комнату сына.

– Кажется, я до сих пор сплю, – отвечает Джульетта, глядя на свой телефон так, будто он сделан из чистого золота.

– Может, все же пойдешь с бабулей на карусели? – вполголоса спросил Максим дочь, когда дверь за Анной Ильиничной затворилась.

Настя упрямо помотала головой.

– Что стряслось?

– Ну, нет так нет, – небрежно сказал Коновалов, и ему не было понятно самому, рад он дочкиному упорству или, напротив, был им раздосадован.

– Джоуэн, – говорит она, поворачивается ко мне и повторяет: – Джоуэн.

На самом деле, все эти нюансы большого значения не имели. Усядется ли вместе с Олесей за обеденный стол вся его семья, или Максим останется с гостьей наедине, неважно. И голову он не ломал над вопросом, зачем она зайти к нему захотела – ответ он так и так узнает.

Мне требуется время, чтобы переварить полученную информацию.

Пока на ближайшей повестке – заботы с покупкой провианта для банкета и распихивание вещей по шкафам: Анна Ильинична давно махнула рукой на бедлам в его комнате, перебравшийся отчасти в прихожую.

Потому что произносить слово «Джоуэн» с такой интонацией, будто это магическое заклинание или название целого государства, можно только в одном случае.

За беготней и хлопотами два дня пролетели незаметно. Наступила суббота, и вкусная снедь дожидалась своего часа на кухне, а в самой большой комнате – Анны Ильиничны – был сервирован праздничный стол, и Настя нарядилась в любимое платье, папкин подарок к первому сентября, а сам Коновалов остался в джинсах и черной футболке.

– Ты шутишь, – говорю я.

Анна Ильинична, наскоро похлебав вчерашнего супа, заявила, что отправляется к Инне Марковне, поскольку та просила поднатаскать ее внучку по химии, и Макс, не поверив в Инну Марковну, был матери благодарен.

В ответ она молча протягивает телефон.

Ровно в четырнадцать ноль-ноль затренькал дверной звонок, Настя кинулась открывать, а Максим неторопливо прошествовал следом.

На экране статья с кричащим заголовком:

ДЖИММИ КАГА-РИЧЧИ И РОУЭНА ОМОНДИ

Олеся переступила порог коноваловской квартиры, улыбнулась натянуто, произнесла: «Привет. Я ненадолго». В руках держала папку для бумаг – самого скучного вида, серо-голубую, картонную, на завязочках. Одета была в свой излюбленный широченный черный плащ, а вот обута в туфли на тонком высоком каблуке – комбинированные, бело-черные. Непривычная обувь для Олеси. Это Максима смутило.



Проявив галантность, он принял ее плащ и повесил на вешалку. Обернулся и обомлел: платье серебристо-жемчужного цвета, шелковое, облегающее, с затейливым вырезом и длинным узким рукавом изменило соседку до неузнаваемости, но не это главное. Олеся была потрясающе красивой – оказывается. Но – красивой для кого?!

ИЗ «КОВЧЕГА» ЗАСТАЛИ СПЯЩИМИ ВМЕСТЕ В ЛОНДОНСКОЙ КВАРТИРЕ

Разлепив губы, Коновалов спросил неприязненно:

Сердце колотится как сумасшедшее. Ладони мгновенно покрываются потом.

– Чего это ты так вырядилась? Собралась куда-то?

Я прокручиваю страницу вниз.

Длина платья была умеренной – до середины колена. Но почему, почему не до пола! Или джинсы одела бы что ли – как обычно, как постоянно…


Слухи о том, что Джимми Кага-Риччи и Роуэн Омонди из группы «Ковчег» – больше чем просто друзья, до сих принято было считать эротическими фантазиями четырнадцатилетних фанаток. Но в глубинах интернета мы выловили то, что, возможно, прольет свет на их отношения.
Мы заполучили фотографию, на которой ясно видно, как Джимми и Роуэн спят в одной постели. Знакомый лондонский пейзаж за большим окном дает понять, что дело происходит в трехэтажной квартире, где живут все участники группы.
Неужели теории фандома верны? Решать вам. Похоже, Джимми и Роуэну очень уютно вместе.


Никаких украшений на соседке – ни на груди, ни на шее, ни на руках, ни в ушах. Ничего провоцирующего, ничего намекающего, ничего притягивающего мужской нетерпеливый взгляд. Но как же была хороша ее чистая гладкая кожа!.. Так хороша, что слепило глаза… Что дыхание перехватывало.

На фото Джимми и Роуэн действительно в одной постели. Роуэн спит на животе, закинув руку на грудь Джимми. А тот лежит, слегка повернув к нему голову.

Ответить Олеся не успела – Настя ухватила ее за руку, затараторила восторженно: «Тёть Лёль, тебе так здорово в платье! А смотри, у меня тоже платьице новое! Это мне папка подарил! Классное, правда же? Да?»

Это непередаваемо прекрасно.

Как будто кто-то специально поколдовал в фотошопе.

И растерянно умолкла, увидев, деревянную улыбку на ее лице.

Олеся спросила официальным тоном: «Где мы можем поговорить? Мне хотелось бы показать тебе, Максим, кое-какие бумаги. Нужен стол и два стула».

Но это лучше, чем любой фан-арт.

– А я что ли стоять буду? – надулась Максимова дочка.

– Я умерла и попала в рай, – говорю я, откладывая телефон на кровать. – Что происходит?

– Три стула, – согласилась Олеся и незаметно Насте подмигнула.

– А кресла подойдут? – насмешливо поинтересовался Коновалов, спасаясь от внутренней смуты привычной иронией. – Если да, то в мою комнату прошу. А вы, девушка, – обратился он к Насте, – стульчик себе тащите, или стоять столбиком придется.

Джульетта прячет лицо в ладонях.

– Или на паласе по-турецки сидеть! – залилась смехом девчонка. Ей стало весело, после того как мама Лёля ей подмигнула.

– С ума сойти можно, – мычит она.

– Итак, – проговорила гостья, усевшись на краешек пухлого кресла возле журнального столика.

– А ты не думаешь, что заголовок статьи несколько… двусмысленный?

Коновалов, с ухмылкой на физиономии, развалился в кресле напротив и принялся на нее смотреть.

– Да ты посмотри на них. Посмотри! Они же обнимаются.

Она сидела, словно чопорная дама английского королевского двора, выпрямив спину и плотно сдвинув коленки. Движения ее были элегантны, голос размерен. Неторопливо развязала тесемки на папке, раскрыла картонные створки, принялась методично извлекать бумаги наружу.

Я снова смотрю на фото. Ну, если подумать… Да, обнимаются. Почти.

– Вот это, – проговорила она, передавая Максиму лист с какой-то распечаткой, – копия моего свидетельства о рождении. Это – сканы аттестата о среднем образовании и диплома о высшем. Здесь ксерокопия паспорта, справка из банка об отсутствии невыплаченных кредитов и справка их жилищного управления об отсутствии задолженностей по квартплате. Это выписка из трудовой и…

– Да, они обнимаются, – соглашаюсь я.

Не дав ей закончить, Коновалов заржал:

Джульетта падает на кровать.

– Ты зачем мне все это демонстрируешь, Леся? Я не отдел кадров, да и специальность в дипломе у тебя не совсем…

– Это же только начало, да? – спрашивает она.

Конечно, только начало. Начало всего, о чем мы мечтали.

И тогда уже гостья его перебила:

Теперь Джимми и Роуэн выйдут на свет и докажут всем, что настоящая любовь существует. Что, несмотря на все дерьмо, в этом мире есть добро и подлинная красота.

– Брак, Максим, знаешь ли, вещь посерьезнее, чем очередная ступенька в карьере.

Внезапно Джульетта соскакивает с кровати.

После этих слов она, легко поднявшись с кресла, отошла к противоположной стене, плавно покрутилась на каблуках, разведя руки в стороны, и объявила:

– Так я могу выглядеть на торжественном приеме. Как я выгляжу в повседневной обстановке, вам обоим известно. При необходимости – например, когда и если в дом должны прийти сослуживцы мужа, оденусь достойно. Стол приготовлю, буду вести непринужденную светскую беседу без малейшего намека на флирт.

– Я должна рассказать Маку!

– Классно, – оценил Максим. – А при чем тут я?

А я-то и думать о нем забыла. Но суровая реальность напоминает, что расслабляться нельзя.

Повисла тишина.

– Точно. Только сюда его не приводи.

– То есть, как причем? – возмущенно спросила она. – Ты так прикалываешься что ли? Или я сейчас ухожу!

Джульетта озадаченно смотрит на меня, а я молча показываю на свою непокрытую голову. Лицо Джульетты проясняется, она кивает и скрывается за дверью.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Коновалов. – Настюш, а ты понимаешь что-нибудь?

Теперь, когда она ушла, я подгружаю фотографию и на своем телефоне. Когда это случилось? Я проверяла твиттер перед утренней молитвой, и там ничего не было. Подумать только, как все могло измениться за пару часов.

И взглянул на дочь.

Я снова смотрю на фото. Боже, оно чудесно. Джимми такой красивый… И Роуэн. Они так любят друг друга.

Она неуверенно улыбнулась и помотала головой.

Олеся, как бы горячась, но пока как бы сдерживая негодование, проговорила:

К глазам подступают слезы. Меня никто никогда так не полюбит. Но это неважно. Главное, что Джоуэн существует. Значит, в этом мире не все потеряно. И есть смысл жить дальше.

– Четыре недели назад, ровно четыре, ты явился ко мне в дом и предложил выйти за тебя. Я ответ не дала, потому что пожелала взять тайм-аут, чтобы все взвесить. Ты по этому поводу устроил безобразную сцену, но я решила ее забыть. А теперь, оказывается, ты не приходил, не предлагал, и уж тем более скандал не устраивал! Спасибо. В такой идиотской ситуации я никогда еще не оказывалась.

Я изо дня в день мечтаю о том, чтобы узнать их историю целиком. Узнать о том, как они познакомились. О чем болтают за завтраком. Кто из них самый шумный. Кто любит дурацкие шутки. Если бы кто-нибудь записывал их разговоры, я бы просматривала эти записи от первого до последнего кадра.

Голос ее зазвенел от подступающих слез, и вот как раз они были не притворными.

Увы, это все мечты. Зато теперь у нас есть фото.

Она чувствовала, что еще немного, еще минут пять или десять, и нервы ее не выдержат. Не ее это стезя – играть водевиль. Ей бы за ноутом сидеть, потягивая кофеек из любимой чашки, и рекламные стратегии строить, и макеты баннеров сочинять. Непосильную задачу она поставила перед собой, посему ждет ее неминуемый позор, и особенно стыдно ей будет перед Максимовой дочкой.

Настя уставилась на нее огромными глазами. Ее папаша смотрел колюче, прищурившись, пожевывая губу. Сказал:

И его достаточно, чтобы я поверила.

– А ты смешная.

И добавил:

Когда Джульетта зовет меня завтракать, я понимаю, что вот уже десять минут сижу на кровати, завороженно глядя на драгоценную фотографию.

– Я все прекрасно помню.

Олеся глаз не отвела. Если уж она явилась сюда, если все акты своей пьесы, кроме финальной сцены, отыграла, то следует и ее исполнить: плохо ли, хорошо ли – неважно. Теперь неважно.

Смешная, говоришь? Она не будет спорить.

– Да, забавная. Так вот, Максим… Если ты все еще не понял… Я принимаю твое предложение. Более того, считаю его взвешенным и во всех отношениях разумным. Развивая твой рациональный подход, я решила предоставить тебе для ознакомления все эти документы. Товар лицом, и никаких секретов от жениха.

ДЖИММИ КАГА-РИЧЧИ

Коновалов хмыкнул:

– И вправду забавная.

Господи, не дай мне погибнуть в авиакатастрофе. Пожалуйста.

И, резко подавшись вперед, спросил, посмотрев в упор на собеседницу:

– А ты хотя бы меня любишь, Лёля?

Она ляпнула:

Я чуть ли не каждый день летаю на самолете, так что шансов у меня больше, чем у кого-либо. Вы представляете, каково это – провести последние секунды жизни в огромной консервной банке, битком набитой орущими от ужаса людьми, которые знают, что скоро умрут? Сидеть там и даже не иметь возможности позвонить дедушке. Мне почему-то кажется, что именно так для меня все и закончится.

– Это еще зачем?

— Я понимаю, что не должно! Думаешь, не понимаю? — крикнул Вундерман. — Чертов Джейк Марок!

Максим встал, прошелся по комнате. Подошел к окну.

Я сижу, забившись в кресло в первом классе, судорожно сжимаю крестик на шее и считаю минуты до того, как мы благополучно приземлимся в Лондоне и вероятность, что я упокоюсь в груде покореженного металла, снова станет «сравнительно низкой». Нет, я знаю, что она и так сравнительно низка. Прекрасно знаю. Но перестать думать об этом не могу. А чем больше я думаю, тем быстрее колотится сердце и тяжелее дается каждый следующий вдох. Если так и дальше пойдет, я попросту затоплю самолет своим холодным потом. И этим собственноручно приближу ужасный конец.

Донован встал, потянулся, выключил видео. Экран потух, и комната сразу же озарилась мягким розоватым светом.

– А у тебя уютно, – сообщила Олеся ему в спину. – Кое-что, конечно, придется переделать, но это уже…

— Может быть. Мэрок здесь не при чем.

– Пап! Папуль! – зазвенел взволнованный голосок. – Я знаю…

Роуэн вдруг поднимает жалюзи, которые отгораживают мое место от остального салона. Судя по выражению лица, он чем-то порядком взбешен, но стоит ему посмотреть на меня, и взгляд сразу смягчается.

— Что ты хочешь этим сказать?

Олеся предостерегающе махнула рукой! Хорошо, что Макс не увидел.

— Не забывай про наш айсберг.

Настя прикусила язычок. Ведь это их с мамой Лёлей секрет – про то, что она любит папку. Нужно молчать, раз обещала!

– Господи. Ты в порядке? – участливо спрашивает он.

— Опять Воркута?

– Что ты знаешь, стрекоза? – спросил дочку Коновалов, не оборачиваясь. Как-то невесело спросил, устало.

– Я знаю… – растерянно залепетала Настя. – Пап, я забыла! Я вспомнила! Мы же хотели тетю Лёлю вкусной едой угостить…

— Не исключено. Врач, скорее всего, глубоко законспирированный советский агент.

Я выпускаю крестик из непослушных пальцев и вытираю мокрую ладонь о штаны.

– Да-да, конечно, – проговорил Коновалов рассеянно.

– Самолеты.

Зачем ему надо, чтобы она его любила? Абсолютно незачем.

— Прошедший наше сито? Не смеши меня.

– Да, точно. – Роуэн отодвигает дверь купе и плюхается на столик перед моим креслом. – Ты же знаешь, что у тебя больше шансов…

А ему-то, дурню, мерещилось, что любит.

– …разбиться в автомобильной аварии, стать жертвой особо меткой молнии или не в меру прожорливой акулы, чем погибнуть в авиакатастрофе. Да, я в курсе.

Кретин самоуверенный.

— Такое бывало не раз.

– Гм.

И что дальше делать будешь? О чем говорить? Ответы на какие вопросы тебя еще интересуют?

— В ЦРУ бывало. Но только не у нас.

Роуэн молчит. Дыхание у меня постепенно выравнивается. Наконец я нахожу в себе силы поинтересоваться:

Происходящий фарс не поддавался анализу – вот главное.

— А что, наша процедура отбора чем-то отличается от той, что принята у них?

– Что стряслось?

Что этой девке надо? Опять поиздеваться решила? Развлечение такое у нее теперь?

Вундерман раздраженно буркнул:

Не похоже. Вон как ее колбасит.

Роуэн вздыхает, потом оглядывается по сторонам. Люди пялятся на нас, но к этому нам не привыкать. Двое фотографировали тайком, когда думали, что мы не видим. Я не стал их разубеждать.

— Это не твоя сфера компетенции, поэтому ты, естественно, не можешь этого знать... Да, радикально отличается. Только изнутри можно провернуть такую операцию. У Джейка было куда больше шансов заручиться поддержкой докторши, чем у Воркуты.

Он не мог ее видеть, но улавливал накрывшую ее панику. Наверно, топчется на месте, и не знает, куда руки деть, и это ее злит. И щеки раскраснелись от стыда, и…

Погоди. Какого еще стыда?

Донован полез в карман, достал копии радиограмм, напечатанных на папиросной бумаге мутновато-желтого оттенка, указывающего на то, что она произведена в Советском Союзе.

Роуэн задвигает дверь купе и возвращает жалюзи на место, чтобы скрыть нас от любопытных взглядов и чужих ушей. Затем бросает мне на колени свой айпад и подносит палец к губам.

Он не успел додумать, Настя помешала.

– Пап! – сердито и отчаянно выкрикнула дочка и подскочила к нему, и ухватила за руку, и затрясла. – Да какая тебе разница, пап!

Я озадаченно смотрю на его планшет.

— Вот, ознакомься, — сказал он, передавая их Вундерману. — Получил по моей новой сети. — Вундерман углубился в изучение декодированных разведывательных донесений. — Я думаю, нам надо собрать побольше сведений о Камсангском проекте, возводимом сейчас в Китае.

– Ты о чем? – без улыбки и без интонации поинтересовался Максим, обратив к ней невеселое лицо.

– Что, опять не можешь пройти уровень в «Кэнди краш»?

– Какая тебе разница, любит она тебя или нет! Она же пришла, понимаешь, пришла! И уйдет сейчас!

— Что? — Вундерман поднял на него глаза. — Нам о нем все известно. Это совместный проект, который возводится с помощью западных фирм, базирующихся в Гонконге. Что там может происходить такого, о чем мы не знаем?

И Настя, плюхнувшись на пол, расплакалась.

Роуэн молча кивает на айпад. Судя по его взгляду, проблема не в «Кэнди краш».

— Да всякое может происходить, — ответил Донован. — Ты обратил внимание на радиограмму, где агент КГБ сообщает о том, что его продержали восемнадцать часов в кутузке, подвергая непрерывным допросам, после того, как он забрел в запретную зону, окружающую Камсанг?

Олеся заторопилась к ней, присела на корточки, хотела обнять, но девочка отпихнула ее руки, и отцовские руки отпихнула.

Вундерман пожал плечами.

Максим грузно уселся рядом. Привалился к книжному шкафу, вытянув одну ногу, вторую согнув в колене. Мрачно взглянул на Олесю.

Я включаю экран и вижу фотографию: мы с Роуэном спим в моей кровати в лондонской квартире. Я смеюсь. Забавное фото. Мы похожи на парочку влюбленных. Наверное, Листер в шутку нас сфотографировал.

— Ну и что? Это же атомная станция. Любая диверсия в том районе может подвергнуть смертельной опасности миллионы мирных жителей.

Она тут же вскочила, заозиралась, как будто искала выход – хотя бы дверь.

— Все это так, — согласился Донован. — Но того парня допрашивали двое полковников контрразведки. Это тебя не настораживает?

Я поднимаю глаза на Роуэна, но он почему-то не смеется. Только вцепился в спинку моего кресла так, что костяшки пальцев побелели.

Максим ухватил ее запястье, не позволив сделать ни шагу. В висках стучали маленькие молоточки.

— Значит, они посчитали, что это не рядовое нарушение режима секретности, вот и все.

Как же трудно слово дается. Никогда и никому его не говорил. Почему?

— Ничего нельзя считать рядовым в Камсанге. Там многое выходит из ряда вон и при проверке может оказаться не тем, чем кажется.

– Ничего не понимаю, – честно признаюсь я.

Берег вот для нее – этого солнышка – длинноногого, курносого, конопатого? Для Олеси берег?

— Ты намекаешь на то, что Камсанг будет работать на войну?

Да брось ты! Хоть самому себе не ври.

– Ты проверял сегодня твиттер? – спрашивает Роуэн, мотая головой, как безумный.

— Если это так, то нам надо постараться об этом узнать до того, как об этом пронюхают русские. В той накаленной обстановке, что господствует последнее время вдоль русско-китайской границы, малейшего признака военной эскалации в Китае будет достаточно, чтобы послужить поводом для крупных неприятностей.

Не на тех смотрел, не того добивался.

Вундерман потер себе лоб.

Он легонько потянул ее за руку, другой ладонью похлопал по паласу, приглашая сесть. Подождал, когда она, неловко спустившись, устроится поодаль, поджав под себя ноги.

– Нет…

— У меня голова разваливается, как у последнего выродка!

С усилием отведя взгляд от ее круглых колен, обтянутых глянцевыми колготками, нервно усмехнулся на свой счет и проговорил:

— Да? — откликнулся Донован. — Я понял твою мысль. У меня есть ощущение, что должно стать еще хуже, прежде чем станет лучше.

– Вот она, – и тукнул пальцем в сторону дочери, – самый важный мой свидетель.

Роуэн хватает айпад и проводит пальцем по экрану. Фото уменьшается, его место занимают многочисленные уведомления из твиттера. Кажется, немало людей отметили на нем Роуэна. Он держит айпад у меня перед лицом и прокручивает сообщения. Все пишут ему о фото и о том, где его опубликовали.

* * *

И снова умолк.

Я резко выпрямляюсь, забираю у Роуэна планшет и нажимаю на ближайшую ссылку.

Настя перестала хлюпать, но ладошек от лица не убрала. Между растопыренными пальчиками показались настороженный серый глазик и кончик носа, мокрые от слез.

Выходя из министерства, Чжан Хуа едва не потерял сознание. Прямо у самых ступенек мимо него пронеслась группа велосипедистов, и у него помутилось в глазах. День был немилосердно жаркий и душный, а в кабинете Чжилиня вообще дышать было нечем.

– Я люблю тебя, – твердо проговорил Максим и с вызовом посмотрел на Олесю. – Рад, что ты согласна выйти за меня. А твою нелюбовь я уж как-нибудь вытерплю. Главное, чтобы на других мужиков не смотрела.

Она приводит меня на большой новостной портал, где обычно публикуют всякие сплетни. Про «Ковчег» там тоже часто пишут. Наше с Роуэном фото висит на главной странице, над ним – заголовок:

Чжан Хуа сделал три неверных шага к железным перильцам и, схватившись за них рукой, опустился на ступеньки. Раскаленный цемент пек его снизу через брюки.



Она не ожидала! Совсем этого не ожидала, перестала надеяться даже!

ДЖИММИ КАГА-РИЧЧИ И РОУЭНА ОМОНДИ

У него было явное переутомление, и он знал об этом.

Сердце вспыхнуло: счастье пришло?

ИЗ «КОВЧЕГА» ЗАСТАЛИ СПЯЩИМИ

Неужели это правда: любимый ее любит?

Какие еще другие мужики, с ума сошел?!

Я не создан для такой жизни, -подумал он, держась за голову. Велосипедисты неслись дальше, подымая пыль своим стремительным движением. Ежедневный летний марафон. Вся жизнь в Пекине сплошной марафон. Их потные майки на спинах рябились в мареве, подымающемся от раскаленного асфальта.

ВМЕСТЕ В ЛОНДОНСКОЙ КВАРТИРЕ

Она вскликнула:

Сердце его невыносимо колотилось в груди, и к горлу подступала тошнота от одной мысли об У Айпине. Чжан Хуа так его боялся, что сон бежал от него по ночам, стоило ему только сомкнуть усталые глаза. С его слабым здоровьем ему так долго не протянуть. Возвышенное бодрствование — удел богов, а он всего лишь маленький, испуганный человек.