– Нет, сестра моя, Мария. Я-то подле матери стою. Меня в то лето коротко постригли. Ох, как я переживала, как плакала… Хотя пора хорошая была, счастливая. Помню, для этой фотографии мне платье у соседей брали, у них девчонка на два года младше меня была. Видишь, коротковат подол-то?

– Я бы не заметила.

– А я все помню. И бант Машкин помню. – Тут старушка неожиданно громко расхохоталась. – Волосенки у нее жиденькие были, не в мать. А тогда и вовсе три пера торчало. Думаешь, как мы ей такой огромный бант привязали?

– Не знаю, – растерялась я.

– А никак. Положили на голову для фото и велели тихо сидеть.

– А она?

– Послушалась. Она все понимала, золотым ребенком была Машка. Мать-то целыми днями на работе впахивала, а я вроде няньки. Однажды даже в школу ее брать с собой пришлось. Ох, времена были.

– Вы говорили, ваш отец погиб на войне, – аккуратно начала я.

– Отцы у нас разные. Но от этого она разве менее родная?

– Нет, конечно, – заверила я.

– Кровиночка моя, – всхлипнула Антонина Петровна. – Ангелочек. Жаль, мало пожила на этом свете. Ну ничего, Маруся, скоро свидимся с тобой.

Она достала из кармана домашнего платья голубой носовой платок с синей окантовкой и промокнула выступившие на глаза слезы.

– Давно ее нет с вами? – осторожно спросила я.

– Давно, Леночка, очень давно. Семьдесят лет с тех пор минуло, а в памяти все живо до сих пор… словно вчера все случилось. Никогда меня не отпустит.

Старушка опустилась на кровать, а я присела на венский стул, который стоял рядом, всем своим видом давая понять, что готова послушать ее историю.

– Всю войну я мечтала, что, когда она кончится, отец вернется и будем мы жить настоящей семьей, что народятся у меня братья и сестры и будет нас человек десять, – она грустно ухмыльнулась. – Но не случилось… Матери моей в сорок пятом еще и тридцати не было. Работа была, дом наш был, дочь была, я-то есть, а счастья личного не было. Да и у кого оно могло быть? Мужиков-то в городе в послевоенные годы было не то что сейчас. А тут немцев во двор поселили, сплошь мужики. Большей частью молодые и относительно здоровые.

– В дом Ольховых? – догадалась я.

– Именно, приспособили его под общагу. Мать-то еще до войны в историческом музее работала, образованная была, языки знала. Хотя и немцы не дураки, по-нашему тоже хорошо шпарили. В общем, завязалось у них с одним… Мартином общение. То он к нам на пироги зайдет, вон как ты сегодня. То лампочку вкрутит, то печь почистит… Так Машка на свет и появилась. А тогда не то что за ребенка от немца, за танцы с таким могли осудить, не принято было. Запросто могли с работы уволить или похуже чего. Я сама тогда ребенком была, первый класс только кончила, но что-то понимала. Мне мать сразу, как Мартин заходить к нам стал, велела помалкивать. Я и молчала: ни подружкам в школе, никому ни словечка. А сама тайком мечтала, что будет все-таки у нас семья: большая, дружная, пусть и не с отцом… А уж когда Машка родилась, как я радовалась. Но мать все общение с Мартином прервала, велела дорогу в дом к нам забыть.

– А он?

– А что он? Тоже все понимал. Любил, видать, мамку-то по-настоящему. Портить жизнь не хотел нам. Отступил.

– А как же дочь? – возмутилась я.

– Машку он очень любил… Только видеться с ней мать ему поначалу не разрешала. Ну он, не будь дураком, меня подговорил. Когда меня с Марусей в няньках оставляли, я брала сестру, и мы топали к ним в общагу. Сначала, конечно, я топала, а она на руках у меня сидела.

– И вы не боялись?

– А чего их бояться? Такие же люди, а где-то, может, даже и лучше нас.

– Нет, гнева матери?

– Конечно, она вскоре все узнала, но виду не подала. Может, соседи рассказали, а может, сама догадалась.

– И вы с сестрой продолжали туда ходить с ее молчаливого согласия?

– Так и ходили, – она кивнула. – А когда Машка подросла, я, бывало, ее туда одну отправлю, а сама с подружками гулять. Она с радостью шла. Он ее и правда очень любил…

– Ваша сестра понимала, что это ее отец?

– Нет, для нее он так навсегда и остался добрым соседом, дядюшкой Мартином. Мать и меня тогда убеждала, что настоящий Машкин отец работал с ней в музее, да уехал в многолетнюю геологическую экспедицию. Даже открытки мне показывала. Только все было очевидно. Хоть я и была тогда девчонкой.

– Тяжело, наверное, им было вот так: жить рядом, может быть, даже продолжать любить…

– По матери-то он недолго страдал. Марусе еще года не было, как он связался с Фимкой. Это мы все ее так звали, по-настоящему она Фемке была. Чудное имя, правда?

– Есть немного. Немецкое?

– Ага, она у нас в городской больнице работала.

– Это та самая санитарка? – догадалась я, вспоминая историю двора, которую старушка мне рассказывала в нашу первую встречу.

– Да. Досталась им в общаге отдельная комнатка, выделили остальные-то. Как молодой семье. Детей ей бог не дал, а к Машке она относилась с такой теплотой, будто та ей родная. Однажды сестра свинкой заболела, да так тяжело… Так Фимка все время после работы у нас проводила – выхаживала. Как будто и не спала все то время. Как только на работе держалась, не знаю. Святая женщина!

– Неужели болезнь оказалась настолько серьезной?

– Не от свинки померла-то она. Позже… Мне тогда четырнадцать исполнилось. Чуть младше Ксюшки я была, – Антонина Петровна кивнула на окно, выходящее во двор. – Такая же дура, прости господи! Я в тот день в кино собралась. Нас с подружкой два одноклассника позвали. Это не то что сейчас, все доступно: хошь пульт в руки бери, хошь телефон. А тогда это было целое событие! Конечно, я согласилась. Машку дома оставила – ей почти семь было. Краски ей дала, альбом. Да она уже и без этого самостоятельная была. Мать на работе, она в ту пору две подработки имела. Все говорила: скоро Машке в школу, а Тоньке в невесты. Хоть я тогда и не стремилась. И с мальчиками-то в кино пошла не потому, что меня они интересовали. Фильм хотела посмотреть, вот что… Пришла я с того фильма домой, а Маруси нет. Я сперва не испугалась даже. Поискала во дворе да решила в общаге проверить. Хоть и знала, что Мартин с Фимкой на работе в это время. Но Маруся и без них могла пойти, ключ запасной у нас в доме хранился. Фимке из Германии наследство передали: часы. Красоты необыкновенной: домик резной, с башенкой и балконами. Внизу звери да деревья, а наверху – кукушка за дверцей живет. Мы игрушек-то таких сроду не видели, а тут – часы краше всякой игрушки. Так вот, Маруся могла их часами разглядывать, глаз не сводила. Табурет подставит, на носочки встанет, фигурки потрогает. Бережно, чтобы не испортить дорогую вещь.

Я сразу догадалась, что речь идет о тех самых часах, которые сейчас висят в гостиной Ольховых и периодически пугают хозяйку, да и не только ее.

Старушка поднялась с кровати, посмотрела на фотографию, где они были втроем с матерью и сестрой, и продолжила:

– Там я ее и нашла. Она лежала у стены… На жиденьких волосенках кровь, рядом те самые часы и куски штукатурки. Говорят, на час я опоздала тогда, всего на час… На половину фильма…

Она замолчала, глядя в одну точку.

– Но что случилось с Машей?

– По всему выходило, что она сидела у стены под часами, а они возьми и упади прямиком на ее несчастную детскую головку… Это сейчас дом выглядит крепко, а тогда внутри и стены прогнившие были, и пол с дырами… Вот, видать, и не выдержала хлипкая стена тяжелых часов.

Я тут же вспомнила, насколько увесистыми показались они мне, когда я сегодня попыталась вернуть их на место после Димкиной ревизии.

– Мне очень жаль, – я с трудом подбирала слова. – Такая нелепая смерть… Теперь понимаю, почему вы говорили, что не стали бы жить в том доме.

– После того дня все пошло не так. Каждый чувствовал себя виноватым в смерти Маши. На счастье, дом вскоре Буханкиным продали, и Фимке с Мартином не пришлось там оставаться. Да и нам с матерью проще было, когда они не попадались на глаза, напоминая о Марусе.

– Это ужасно…

– Столько лет прошло, но никогда не забудутся ни Машкин смех, ни смешной акцент Мартина, ни Фимкина улыбка, ни те часы…

– А что с ними случилось?

– С немцами?

– И с ними, и с часами.

Старушка прошла к книжным полкам, достала с одной из них шкатулку, украшенную ракушками, и поставила на стол. Я подошла ближе. Она долго что-то перебирала и, наконец, извлекла открытку и протянула мне.

– Только спустя пятнадцать лет я узнала, что они смогли вернуться в Германию. Поженились. Детей так и не случилось у них… Почитай, даже в открытке они пишут, что Маша навсегда останется и их дочерью…

На глаза нахлынули слезы, я с трудом сдерживала их. Наконец, сделав глубокий вдох, я спросила:

– У вас есть другое фото сестры, такое, где она постарше?

– Что ты… у меня и мое-то следующее фото со школьного выпускного. Тогда каждую минуту фотоаппаратом не пользовались, как сейчас телефонами. Почему спрашиваешь?

– Интересно, какой она была…

На самом деле я прекрасно знала какой: худенькой, с двумя небрежными косичками и цепким взглядом. Что же ты хотела сказать мне в доме, Маша? Передать привет сестре?

– Антонина Петровна, я думаю, она вас очень любит… любила. Ваша Маша.

– Каждый день за упокой ее души молюсь.

– Мне кажется, – решившись, произнесла я, – те часы и сейчас висят в доме. По крайней мере, там есть очень похожие. С кукушкой.

– Брешешь!

– Могу показать.

– Я ведь у Игоря спрашивала про них. Вот ведь, жирный хлыщ, соврал! Сделал вид, что не знает, о чем речь… Почто врал? Неужто боялся, что купить захочу да денег мало предложу? Что со старухи взять?

– Если я правильно поняла, он просто оставил их в доме. А как часы оказались у него?

– Мне мать только спустя много лет, у меня уж сын родился, рассказала, что перед отъездом в Германию Фимке с Мартином нужны были деньги на дорогу. Они и вспомнили, что, когда Буханкины дом смотреть приходили, они часами-то заинтересовались. Люди умные родители у Игоря были, не то что сыночка! Сразу смекнули, что вещь стоящая. Вот и продали им, видать, когда деньги понадобились.

– Выходит, мать поддерживала общение с Мартином, раз знала эту историю?

– Она отрицала, а я и не лезла. Может, общались, пока он еще в городе был, но скорее слухи дошли… только и всего. Сама посуди, о чем им говорить после смерти общего ребенка?

– Ваша мать так и не нашла счастья?

– Нашла, во внуке. Уж как она сына моего любила, как воспитывала. Прекрасной бабушкой была. Не то что я.

Антонина Петровна принялась рассказывать о своем сыне и внуке. Я ее почти не слышала и даже кивала невпопад. Наконец, прихватив пару пирожков для Клима, простилась с ней и направилась в особняк Ольховых.

– Виталий возвращается сегодня вечером, – огорошил меня Клим, как только я вошла в гостиную на первом этаже.

Я достала тарелку, положила на нее пирожки и поставила перед ним.

– Угощайся. Тебе привет от Антонины Петровны и ее снегирей.

– А кофе сделаешь?

Я нажала на кнопку кофемашины и, пока та глухо гудела, уточнила:

– Один?

– Пока один, если что, попрошу добавки.

– Ольхов приедет один?

– А, вот ты о чем. Да, Дарья останется в Москве. – Клим потянулся за пирожком.

– Ясно. Точнее, не очень. Неужели ему хочется сюда возвращаться? Так быстро? Оставлять Дашу одну? А о Лиле он знает?

– Сколько вопросов, ты меня пугаешь, – нахмурился Клим. – Может, дела, а может, скорые похороны Анжелы, он собирается присутствовать. Нас, кстати, тоже звали.

– Значит, о Лиле вскоре узнает в любом случае.

– К чему ты клонишь?

– Думаю, что завтра мы останемся без работы. Две женщины погибают во дворе одна за другой, а мы до сих пор не знаем, кто за этим стоит.

– Кстати, зачем тебя старушка звала? Не покаялась?

Я пересказала ему наш разговор. Он доел пироги, отставил тарелку в сторону и заявил:

– Теперь все очевидно.

– Неужели? – Я откинулась на спинку стула, приготовившись слушать.

– В этих стенах у старушки трагически погибает сестра, которую она очень любила. Мир Ветровой в тот момент рушится, делится на до и после. Кого винить в смерти девочки? Себя слишком больно.

– Это просто стечение обстоятельств, случай…

– В ее голове случай обретает вполне конкретный облик: этого особняка, где все случилось. Именно он несет несчастье своим обитателям.

– Но после смерти Маши, кажется, никаких трагедий в нем не происходило?

– Не знаю, что послужило триггером и когда это произошло. Не исключено, что послания получали и прежние жильцы. Хотя Дарья, возможно, напомнила ей покойную сестру? А может, Ольховы просто вызвали симпатию, в отличие от прежнего владельца, Буханкина, и она решила предостеречь Виталия и Дарью…

– Отправляя им десять гвоздик с траурной лентой и заказывая торт с двумя трупами? То есть зарезанными фигурками? Не слишком ли изощренный способ предупредить об опасности?

– Разумеется, она могла просто возникнуть на их пороге с пирожками и сказать: знаете, у меня тут сто лет назад погибла сестра, вот и вам тут жизни не будет.

– Ну да, так себе способ, – вынуждена была признать я. – А прежнего владельца она, к слову, и правда недолюбливала.

– Прибавь к этому тот факт, что бабке девятый десяток. Кто знает, что в таком возрасте творится в ее голове? Она дитя войны, многое повидала и пережила.

– В том-то и дело, она пожилой человек. Компьютера, ноутбука или планшета у нее нет.

– Прячет, – хмыкнул Клим.

– Хорошо, допустим, ты прав. Думаешь, ее знаний в технике хватит, чтобы найти курьера на час или сделать заказ в интернет-магазине, воспользовавшись не картой даже, электронным кошельком?

– Если своих знаний не хватит, она знает, к кому обратиться.

– К Ксюше?

– Почему бы и нет? Та и заказ сделает, и булыжник в окно кинет.

– А девчонке какой интерес?

– Меркантильный – старушка может отстегивать ей часть пенсии, а может, для нее это нечто вроде игры. К тому же она интересуется военным временем. Мало ли какую легенду могла сочинить старушка, чтобы заинтересовать девчонку.

– Значит, смерти соседок никак с угрозами Ольховым не связаны? И погибли они из-за той давней истории с убийством охранника?

– Мне кажется это вполне логичной версией.

Я тяжело вздохнула. Клим предложил дождаться новостей об обстоятельствах смерти Лили вместе с ним в доме Ольховых. Предложение звучало заманчиво, и я почти согласилась, хоть и косилась на сумку с вещами, которая стояла в углу гостиной. Но тут позвонил Максимильян.

– Предыдущий владелец дома готов встретиться с нами через час, – передала я информацию Климу.

– Кажется, это уже не особенно актуально.

– Как знать, я бы не отказывалась от открывшейся перспективы.

– Хочешь, чтобы я поехал с тобой?

– Решать тебе, Максимильян заедет через двадцать минут.

– Ах вот оно что, – хмыкнул он. – Значит, зовешь меня третьим…

– Я просто предложила.

Буханкин жил в одном из новых спальных районов города. Поначалу меня это удивило. После особняка в центре выбрать квартиру на отшибе казалось мне странной идеей. Однако, когда мы поднялись на лифте на последний этаж дома и вошли в квартиру, я обомлела: из панорамных окон открывался роскошный вид на реку и бескрайние луга, которые начинались за окружной дорогой.

Квартирка была небольшой, а вот ее хозяин, напротив. Я сразу вспомнила, как описывала его Ветрова, и готова была признать, что она ему польстила. Хотя, возможно, с их последней встречи он еще поднабрал веса.

После того как Буханкин с Бергманом обменялись любезностями и последний представил меня хозяину, я решила взять быка за рога:

– Игорь Вениаминович, речь пойдет об особняке, который вы продали пару лет назад. Или, уместнее будет сказать, избавились от него?

– Что вы имеете в виду? – И без того пухлые щеки хозяина надулись, казалось, еще больше.

– Для того чтобы продать такую прекрасную недвижимость, нужна веская причина.

– Развод – достаточно веская, на ваш взгляд, причина? – спросил он, причмокивая.

– Вполне, но нелишним доводом на чаше весов были и странные послания, которые вы периодически находили на пороге дома, верно?

Буханкин перевел полный недоумения взгляд с меня на Максимильяна.

– Что, если я скажу вам, что нам известен автор посланий? – упрямо продолжала я, хотя уже чувствовала, что удивление хозяина неподдельное.

– Максимильян, при всем уважении, я не очень понимаю, о чем говорит Елена. Может быть, вы сможете мне объяснить?

– Дело в том, что новые хозяева дома сразу после переезда начали получать угрозы в свой адрес. Вплоть до расправы. Сначала это воспринималось скорее как хулиганство. Полицию инциденты также мало заинтересовали. Но за последние два дня в вашем бывшем дворе произошло два убийства.

– О ужас! – Буханкин округлил глаза. – Неужели Виталий и Дарья?

– К счастью, нет, но не хотелось бы, чтобы очередь дошла до них.

– То, что вы рассказали, ужасно. Мне очень жаль… даже боюсь спрашивать, кто из соседей стал жертвой. Не то чтобы я тесно с кем-то общался, но это правда какой-то кошмар. Уверяю вас, пока я там жил, а это немало лет, никаких смертей поблизости не случалось. Кроме самых естественных…

– А записки, электронные письма, странные доставки – что-то подобное было? – уточнила я, хотя понимала, что ответ будет отрицательным.

– Я бы и рад помочь, тем более в таких обстоятельствах. Но нет… не могу припомнить ничего такого… разве что однажды почтальон принес телеграмму, ошибся с номером дома. Ну и пару раз к нам рвались со стороны улицы Ильича, полагая, что наш дом – это архив, который располагался по соседству. Пожалуй, это все.

– Извините, что отняли ваше время, – отчеканил Максимильян, поднимаясь.

– Это вы извините, что не смог помочь.

Буханкин оперся на оба подлокотника и, приложив немало усилий, поднялся и проводил нас к выходу.

– Он не врет, – заявила я, когда Бергман завел машину.

– Напрасно потратили время.

– Вовсе нет, – возразила я. – Спасибо, что нашел способ с ним встретиться. Теперь мы знаем, что до Ольховых угрозы в дом не приходили.

– А это значит, что либо к этому все-таки причастны застройщики, недавно облюбовавшие бесхозный двор, либо послания как-то связаны с делом Куруа…

– Либо непосредственно с Ольховыми, – добавила я. – Куда мы сейчас?

– Вещи у тебя с собой, предлагаю ехать ко мне. Может быть, Димка успел раскопать что-то интересное.

Возражать я не стала. По дороге к Буханкину я успела рассказать Бергману о разговоре с Ветровой. Мне не терпелось обсудить с ним детали.

– Как думаешь, девочка, которую я видела в особняке, и есть Маша Матвеева?

– Ты же сама знаешь.

– Знаю, – тяжело вздохнула я. – Ужасно грустная история. Что, если эта трагедия и правда свела Антонину Петровну с ума? Клим почти уверен, что послания если не ее рук дело, то, по крайней мере, ее идея.

– Исполненная руками Ксюши?

– Да.

– Это логично, но что ты чувствуешь?

– Жалость к старушке.

– А еще?

– Теперь она от меня ничего не скрывает. Но я не знаю, хорошо это для нашего расследования или плохо.

– Когда отпадает одна версия, неизменно возникает другая, – успокоил меня Джокер.

К «дому с чертями» мы подъехали в молчании. Признаться, по дороге я почти заснула, пригревшись в теплом салоне «Ягуара» Бергмана. Оказавшись в доме, я поднялась наверх, чтобы оставить сумку в комнате. Покосилась на книгу о рунах, которая лежала на столе точно так, как я ее оставила.

Подвеска также поблескивала на прикроватной тумбочке. Я подошла, повертела ее в руках и, следуя внезапно возникшей идее, отправилась на поиски Лионеллы.

Нашла я ее по характерным звукам, доносившимся с кухни.

– В доме есть бечевка, – спросила я, приоткрыв дверь в святая святых, – или ленточка какая-нибудь?

– Подарок упаковать?

– Не совсем. Мне подарили кулон, хочу повесить на шею.

– Как же так, подвеску подарили, а цепочку, выходит, нет?

– Выходит, нет, – развела я руками. – Вся надежда на вас.

– Что бы вы все тут без меня делали? – проворчала старушенция.

Она не спеша вытерла руки полотенцем и вышла ко мне, предложив проследовать за ней. Мы дошли почти до конца коридора. Она достала из кармана ключ и открыла одну из комнат. Надо сказать, что множество помещений, которые находились в этом доме, были неизменно заперты. О причинах такого странного уклада оставалось только догадываться.

– Здесь у меня хранится коробка для шитья, можешь выбрать себе что-нибудь. – Она стояла возле открытой двери, приглашая войти.

Посреди комнаты, словно экспонат, высилась швейная машинка – очень старая, изготовленная точно до рождения самой Лионеллы. Я засомневалась, может ли такая функционировать, но тут заметила и современную модель. Она стояла на большом столе около комода. На нем-то и помещалась коробка, на которую указала старушенция.

Я приоткрыла крышку, чувствуя спиной взгляд Лионеллы. Неужели она боится оставить меня здесь одну? Я не спеша перебирала нитки, ленты и тесьму. Наконец нашла подходящий светлый тонкий кожаный шнурок.

– То, что нужно, – я поблагодарила Лионеллу за помощь.

Пока она закрывала дверь, я переминалась с ноги на ногу позади нее. Наконец, когда она повернулась и многозначительно посмотрела на меня, словно хотела узнать, что еще мне нужно, я решилась спросить:

– Вчера Максимильян пришел домой с цветами. Вы не забыли поставить их в вазу в столовой?

– Такого распоряжения от хозяина не поступало, – сухо ответила старуха.

– Понятно… – протянула я, чувствуя себя настолько глупо, что хотелось провалиться минимум на один этаж вниз, а лучше сразу в подвал Бергмана, поближе к гильотине.

– Что-то еще?

– Нет, спасибо за шнурок, – я помахала им в сжатом кулаке.

Выходит, цветы он купил для своей подруги. Когда только успел с ней встретиться? Впрочем, было бы желание…

Я подошла к одному из зеркал, которые висели в коридоре, и повесила стрелу на шею. Для чего это делаю, толком не знала, но выглядела она на мне симпатично.

Вскоре приехал Клим, и мы все собрались в гостиной. Там уже сидел Димка с раскрытым ноутбуком и в огромных наушниках, бесцеремонно закинув ноги на журнальный столик.

– Побоялся бы, – попробовала я его пристыдить.

Клим плюхнулся в кресло рядом с Поэтом, а я спросила:

– А как же особняк?

– Ольхов вернулся.

– И не остерегся остаться в нем один? – еще больше удивилась я.

– Он взрослый мальчик.

Поэт хохотнул и даже оторвался от экрана, но наушники не снял, а потому я не стала бы с уверенностью говорить, что смешок относился к разговору в гостиной. Клим достал телефон и принялся вертеть его в руках, здорово меня этим нервируя.

– Итак, у меня кое-что есть. Лиля умерла вчера вечером. Ножевое ранение в шею.

– Одно? – уточнила я.

– Да, от него и скончалась.

– Какие-то идеи у конкурентов есть?

– Идеями не поделились.

– Убили ее в собственной квартире… Выходит, Лиля пустила в дом убийцу? Значит, она его знала. Возможно, с ним и пришла. Похоже, что дело действительно в деньгах. Девушка вместе с подельником получает от Анжелы крупную сумму в обмен на молчание, но делить деньги на двоих один из них не захотел…

– Анжела и Лиля были убиты одним ножом, – вставил Клим.

– Тем более это только подтверждает, что девушка действовала не в одиночку.

– Есть проблема. Убийца попал в дом не через дверь.

– Воспользовался печной трубой, как Санта-Клаус? – весело спросил Поэт.

Однако никто из нас его приподнятого настроения не понял и шутку не оценил.

– Время сейчас такое… Новый год скоро, – попытался он оправдаться.

– Квартира Лили на первом этаже. Когда мы стояли у окна, форточка была открыта. Ею почти наверняка и воспользовался убийца.

– Мог бы шторы занавесить перед уходом, – недоумевала я. – Так бы труп дольше не обнаружили.

– А их там нет, только тонкий тюль.

– Он что, супергерой какой-нибудь? Неужели девушка ничего не услышала, когда он лез в квартиру?

– Супергерой он или нет, не знаю, но точно не выдающихся размеров. Иначе попросту в форточку бы не пролез, она небольшая. А не услышала Лиля ничего потому, что наслаждалась музыкой в наушниках. Типа вот таких, – Клим указал на Димку.

Тот машинально гарнитуру с головы снял и положил на колени.

– Сегодня я успел навести справки относительно интересующего нас преступления десятилетней давности, – произнес Максимильян. – Я об убийстве охранника Володина. Похоже, что информация, первоначально найденная Поэтом в Сети, немного отличается от реальной картины. Кажется, кому-то очень хотелось обелить репутацию Куки. Не стоит забывать, что он был в свое время авторитетом, пусть и районного масштаба. Никаких сомнений в том, что убийцей охранника был именно Куруа, у следствия не было. Более того, помимо Анжелы был найден еще один свидетель, никак с Володиным не связанный. Его показания полностью совпали с теми, что дала Анжела. Похоже, что тогда вовсе не Володин мстил незадачливому Куке, пытаясь повесить на него убийство, а наоборот. Обиженный Володиным и брошенный Анжелой Кука решил действовать радикально и самым очевидным способом отомстить считал кровавую расправу. Причем не доверил это дело никому из своей шайки. Хотел смотреть в глаза обидчику. Умереть в тот день должен был сам Володин, а вовсе не его охранник. Последнему просто не повезло попасться под руку.

– Зато он выполнил свою работу на пять баллов, – хмыкнул Клим. – Спас хозяина от верной смерти.

– Все это замечательно, но ты говоришь, что кто-то постарался сделать так, чтобы общественность сомневалась в виновности Куки. Что, если это было предпринято не для сохранения репутации? Какая, к черту, она может быть у бандита, кроме как кровавая… А для того, чтобы оставаться в глазах дочери честным гражданином? Возможно, ничто человеческое ему не чуждо, и отношения с ребенком он пытался таким образом сохранить.

– Ты хочешь сказать, что сама Лиля решает убить Анжелу, поверив байкам отца и информации в Сети?

Я кивнула.

– Не сходится. Лиля ни разу не навещала отца в тюрьме, хотя тут от силы три часа езды на автобусе или два на электричке. Так что, если она и поверила тому, что пишут о том деле, возможностью услышать версию отца из первых уст она не воспользовалась. Сомневаюсь в том, что она схватилась за нож спустя девять лет после вынесения отцу приговора, не удосужившись даже ему написать, – это я тоже проверил.

– Если, конечно, она не совсем отбитая, – тихо произнес Поэт.

– Это мы уже вряд ли проверим, – отрезал Клим. – Вот еще что. Конкуренты допрашивали соседей в связи с убийством Анжелы. Дело дошло и до Солнцева, дом которого догнивает в переулке. Во-первых, парень оказался спортсменом: не пьет, не курит, за здоровьем следит. Так что если какой-то алкоголик оставил на подъездной дорожке к дому Тимофеевых битое стекло, то это вряд ли был он.

– Смузи тоже в стекле продают, – возразил Димка скорее из упрямства.

– Во-вторых, – не обращая на него внимания, продолжил Клим, – в день убийства Анжелы он вернулся со сборов и намеревался проверить дом, снег почистить. Уже когда свернул от сквера в Красный переулок, вспомнил, что забыл ключи от дома. Пришлось разворачиваться. При этом он чуть не столкнулся с молодой девушкой в смешной шубке.

– С Лилей? – догадалась я.

– По фото он ее узнал, – подтвердил Клим.

– Но до подъездной дорожки он не дошел?

– Не успел.

– Что же это выходит, зря мы собрались списывать Лилю со счетов? – поразилась я.

– Может, она была любовницей Тимофеева? – почесал нос Димка.

– Вроде бы только няней Эльзы, – ответила я.

– Одно другому не мешает.

– Ага, – вмешался Клим. – И что ты хочешь сказать? В один прекрасный день Тимофеев решает убить сначала жену, а потом любовницу?

– Жену могла убить любовница «тире» няня, – не сдавался Соколов.

– Недаром тебя Поэтом прозвали. Сказочник, одним словом!

– А что, – вмешалась я, – жизнеспособная версия. Тимофеев мог обещать Лиле развод, тридевятое царство и прочие прелести. Слово он не сдержал, и ей пришлось действовать самой. Притом решительно: устранять конкурентку.

– Ты сама говорила, что дочь Тимофеевых о ней отзывалась чуть ли не как о лучшей подружке, – напомнил Клим.

– Ну, дружба с девочкой и соперничество с ее матерью могли легко уживаться.

– Ну а кто в таком случае убил саму Лилю?

– Тимофеев находит жену в автомобиле зверски убитой, складывает дважды два и понимает, кто за этим стоит. Возможно, Лиля до этого намекала ему, что дело может кончиться печально, если Павел не разведется. Он идет к любовнице, чтобы выяснить, причастна ли она.

– Лена, напоминаю, убийца Лили ничего не собирался у нее выяснять. На нее напали со спины и полоснули ножом по горлу. Кроме того, принимая во внимание косую сажень в его плечах, он вряд ли пролез бы в форточку.

– Значит, он был уверен в том, что смерть жены – ее рук дело, и просто решил отомстить… Нет, этого быть не может, – одернула я сама себя. – Он совершенно искренне переживает кончину Анжелы. И никакого страха, неуверенности я от него не чувствовала. Только обреченность.

– Девушка права, – заговорил Максимильян. – Можно предположить, что Анжелу убила Лиля из ревности. Но вряд ли к смерти соседки причастен Павел, даже если они и были любовниками.

– Я хочу поговорить с Ольховым, – заявила я.

– О чем? – удивился Максимильян.

– Собираюсь задать прямой вопрос: знал ли он о связи Тимофеева с соседкой.

Максимильян ухмыльнулся и сказал:

– Собирайся.

К удивлению Бергмана, я настояла, что отправлюсь одна. Беседа о возможных порочных связях соседа в присутствии еще одного мужчины мне казалась бесперспективной.

Тем не менее Максимильян вызвался меня отвезти, несмотря на заверения, что я прекрасно справлюсь одна. Я вышла у сквера и по пути к особняку продумывала, с чего начать разговор. О своем визите я Ольхова решила не предупреждать.

Виталий выглядел неважно. На долю секунды я подумала, что вряд ли мой визит уместен: человек устал с дороги и наверняка собирался отдохнуть. Он пригласил меня подняться в гостиную, где мы устроились в креслах у изразцовой печи.

– Виталий, в этом доме много лет назад случилась трагедия: погибла сестра вашей соседки, Антонины Петровны Ветровой. Она до сих пор считает ваш дом опасным для проживания, несмотря на то что с тех пор прошло семьдесят лет.

– Вы хотите сказать, что автор посланий – старушка из дома у переулка?

– Полной уверенности у нас пока нет, но мы усиленно работаем над тем, чтобы, наконец, поймать шутника.

– Да уж, шутки. – Виталий потер виски ладонями. – По-моему, они перешли все границы. Вы не находите? Если вы желаете получить вторую часть оплаты, советовал бы вам поторопиться с разоблачением. В конце концов, Анжела умерла… Вы же понимаете всю серьезность угроз?

– То есть вы связываете ее смерть с посланиями?

– А разве это не очевидно?

«Совсем не очевидно», – хотелось ответить мне, но я предпочла оставить это при себе, вместо этого вслух сказала:

– Я как раз хотела поговорить с вами о Тимофеевых. Какой они были семьей?

Я почувствовала, как в Виталии зреет напряжение, хотя внешне это никак не проявилось.

– Что вы имеете в виду?

– Вам что-то известно об изменах Павла? – прямо спросила я.

– Паши? – будто бы удивился Ольхов. – Никогда ничего подобного от него не слышал…

– Неудивительно, вы же общаетесь семьями.

И снова он напрягся точно струна. А я продолжила:

– Возможно, что-то случайно видели. Соседи все-таки. Вы ведь знаете, что сегодня обнаружили труп еще одной вашей соседки, Лилии Куруа?

– Да, мне звонил следователь, назначил на завтра встречу. Надеется, что я видел что-то в день смерти Анжелы… Придется завтра его разочаровать… Он упомянул о том, что еще одна девушка погибла. Но я в тот момент уже был в Москве и ничего видеть не мог… Постойте, так вы подозреваете, что Виталий с ней спал?

– Честно говоря, такая мысль возникла в моей голове.

– Она, бывало, сидела с их дочкой, но любовница Паши? Нет, это исключено.

– Вы так уверенно об этом говорите.

– Видел ее пару раз. Она немного не от мира сего. Одна манера одеваться чего стоит. Не представляю, что Пашу могла бы заинтересовать особа вроде нее.

Я вынуждена была признать: Виталий не врет. Если у Тимофеева и была связь с Лилей, Ольхову об этом ничего известно не было. Мне ничего не оставалось, как проститься с ним и покинуть особняк.

Я поднялась по дорожке к скверу. «Ягуар» Максимильян припарковал чуть дальше, чем меня высадил, но автомобиль все еще оставался в поле зрения. В сумке пропиликал телефон, оповещая о входящем сообщении. Неужели Бергман думает, что я не увижу его приметную машину?

В «доме с чертями» кипела работа: Лионелла, вооружившись пылесосом, боролась с грязью при входе. Через открытые двери гостиной было видно Димку, он дал второй шанс наушникам и активно печатал что-то на ноутбуке. Клим разговаривал по телефону в противоположной стороне коридора. Бергман принялся помогать мне раздеваться, но я остановила его:

– Зайду к Кузьмичу, пожалуй.

Через пару минут я уже нажимала кнопку рядом со входом в букинистический магазин.

Посетителей не было, что не могло меня не порадовать.

– Спасибо за подарок. Признаюсь, не утерпела.

– Я знал, – тепло улыбнулся старик. – Любопытная вещица, не правда ли?

– Очень, – кивнула я. – Здорово Максимильян придумал.

– Максимильян? Леночка, вы что же, сомневаетесь в моей способности выбрать для вас подарок?

– Нисколько, – заверила я. – Но конкретно в этом я вижу след Бергмана.