— А эти типы, которые просили вас припугнуть Михаила….. Вы как-то общались с ними после этого?
— От них я и узнал о его смерти. Мужик, который со мной общался, подумал, что это я его… того. Соображаете?
— Соображаем, — зло бросаю я. — У тебя что, пластинку заело?
— Короче, я подумал, что они хотят на меня мокруху повесить. А я вообще ничего. Когда они мне предложили… припугнуть, я ведь даже не соглашался вслух. Так, послушал, покивал. Можно сказать, вообще ничего. Ну, ходил за ним пару недель, так это не преступление.
— Дай номер, с которого тебе звонили.
— Номер был скрыт, я даже ни разу не видел никого их этих. Наверное, мой телефон этим типам управляющий дал. Я иногда бываю в баре, он меня, видать, приметил.
Меня тошнит то ли от качки, то ли от таблеток, то ли от тошнотворной речи Тимура. Я опираюсь о палубу и сглатываю набегающую в рот слюну. Тимур замечает, что я отвернулся, и быстро сваливает в рубку.
— Мне надо работать.
Больше я его не вижу, зато тошнота все усиливается. Вера дает мне бутылку с водой.
— Значит, человек в толстовке, — глотнув воды, говорю я.
— Товарищ майор изначально неплохо подготовлен, дыхательный прибор освоил хорошо. Насчет того, готов он или нет, я же не знаю задания и на какую глубину ему придется погружаться.
— Это мог быть случайный человек.
— Что майор интересного рассказывал?
— В лесу? У скалы? Ты сама в это веришь?
Вопрос поставил Дунаева в тупик.
Вера передергивает плечами:
— О погружениях много знает, так, обмолвился, что сам из Крыма. А так, больше ничего особенного. Хотя, видно, что из наших, из моряков.
— Не знаю. Но по логике… Наверное, это все-таки был несчастный случай.
Морошко чуть про себя усмехнулся. «Ну конечно, рыбак рыбака видит издалека. Сам Зимин-то рассказывал, что служил в морской пехоте».
Разворачиваюсь к Вере, притягиваю ее к себе, чтобы вдохнуть аромат духов, раскачиваю пальцем серьги-куколки и грустно интересуюсь:
— Тогда кто позвал меня сюда? Зачем прислал мне фотографию?
— Хорошо, капитан. Все что я тебе сейчас скажу, является государственной тайной, и твое задание будет не только обучить майора, но и помочь ему. Один из этапов его задания будет скрытно преодолеть водный массив на расстояние примерно километров десять-пятнадцать. Для нас очень важно, чтобы майор достиг точки назначения. И руководство страны приняло решение, что вы, капитан-лейтенант Дунаев, должны будете сопроводить Зимина, даже если это будет стоить вам жизни. К тому же вы имеете опыт прыжков с парашютом. Вы должны понять, что от выполнения этого задания зависит исход всей войны и эта операция находится на личном контроле товарища Сталина.
— Какую фотографию? — отстраняется Вера, встревоженно глядит на меня, и я вспоминаю, что не рассказал ей главного.
Лезу в карман куртки в поисках того самого снимка, но его нет. В карманах пусто. Невероятно! Ведь я точно помню, как положил его…
Вот тут Дунаев и понял, что попал в очень интересную и необычную ситуацию. Простой человек на его месте бы перепугался, но не такой был Игорь Дунаев, капитан-лейтенант Балтийского флота. Его глаза азартно загорелись, ощущение чего-то нового, необычного, что перевернет всю его жизнь, заполнило молодого, энергичного командира.
Боюсь поднять глаза и посмотреть на Веру. Теперь я уверен, что она считает меня свихнувшимся. И тут мне приходит в голову шальная мысль: а если она решит, что это я пытался ее утопить?
— Точнее! Она говорила, во сколько именно? Утром, вечером?
Вера первой нарушает неловкое молчание:
Он не показал охватившего его волнения, контроль эмоций для водолаза вещь тоже немаловажная, и сама работа учит не паниковать даже в самых серьезных ситуациях. Те, кто не смог научиться себя держать в руках, гибли, запутавшись в шлангах или застряв на дне при погружении.
— Ты знал, почему Михаил уехал от вас именно сюда?
— Говорила. Уже смеркалось, когда они пошли в их новый дом, где-то около шести, а вышли около одиннадцати.
— Вроде он когда-то служил в Якутске, — глухо отвечаю я. — И почему-то хотел забраться подальше от нас. От своей семьи.
— Я готов, товарищ комиссар госбезопасности. Но мне нужно знать, сколько есть времени на подготовку и заранее изучить гидрографию района, где придется работать.
— Мне сказала Сата… Словом, он как-то поделился с ней, что уехал, потому как вам угрожала опасность. Из-за него или его работы, я так и не поняла. Ты об этом слышал?
— Долго же он её насиловал, — вырвалось у меня.
Я молчу, пытаясь переварить услышанное. Вот, значит, как…
— Хорошо. Место и район вам сообщит майор госбезопасности Зимин. Детали операции он сообщит вам дополнительно, когда посчитает нужным. Если возникнут какие-либо вопросы или просьбы, обращайтесь лично ко мне. С нынешнего момента вы прекращаете все контакты с внешним миром до окончания операции. Считайте, что вы на казарменном положении. Все, свободны.
— Не знаю точно. Тогда я не интересовался такими вещами.
— Крепкий парень, — подтвердил комиссар. — Главное же… значит, убить Фялковскую он не мог. А она не соврала, твоя глупая Ханя?
— Но что-то да слышал?
— Никак нет, соврать — это не для её ума дело, — презрительно фыркнул сержант. — Злость её так и распирает, шипит, как разъярённая кошка. А если бы знала, что предоставляет парню алиби, ни в жизнь бы не призналась! Очень уж она зла на него. Мы бы тогда ни о каком насилии и не слышали.
— Вроде однажды на него напали на охоте. Он же часто ездил в лес с ночевкой, спал в палатке, палил костер, пил водку. Никогда не понимал этой лесой романтики… В общем, как-то Михаил вернулся домой с охоты без трех пальцев.
Дунаев понял, что разговор закончен. Он встал, дождавшись разрешающего кивка Морошко, четко по уставу развернулся и вышел из кабинета и двинулся искать Зимина. Но найти майора в этот вечер у него не получилось. Тот как обычно был где-то внутри дома в отдельном крыле, которое охраняли пять бойцов осназа НКВД, вооруженных автоматами. Будучи сам неплохим бойцом, который увлекался борьбой, стрельбой, легкой атлетикой, Дунаев безошибочно мог определить, где просто люди, одетые в форму, а где подготовленные и опытные бойцы. И как раз в этой усадьбе охрану несли именно такие бойцы, с которыми не очень-то и хотелось столкнуться лицом к лицу.
— Как это?
— Вот и получается, что парню её злость оказалась во благо, — философски заметил старший комиссар. Вспомнив, что в кабинете присутствует посторонняя особа, он обратился к этой особе:
— Кто его знает. Мы все подумали, что он выпил лишнего и, возможно, напоролся на капкан. Сунул руку, не знаю…
— Это все? — уточнила Вера.
— Вот видите, только возникнет новая версия — и сразу рассыпается в пух и прах. Однако все же допросить Копеча придётся. А ты, Тадик, возьми вот эти штучки, пусть Метек отпечатки немедленно проверит. Да, проше пани, работки вы нам подбросили, но я рад. Так, между нами, я лично на Бирчицкую не ставлю, это прокурор в неё вцепился, а не я. Хорошо, мы её отпустим под вашу ответственность. Только пусть из страны пока не выезжает.
Поняв, что качать права здесь не стоит, не поймут, капитан-лейтенант возвратился в свой флигель, где ему выделили место для ночлега, и решил, пока есть время, почитать любимую книгу Жюля Верна «20 000 лье под водой».
— Ну, разное было. Где-то через месяц отчим поздно возвращался с работы. В подворотне ему якобы брызнули баллончиком в лицо, а потом повредили глаз чем-то острым.
Я заверила, что охотно беру на себя такую ответственность, это в моих интересах, Гражинка нужна мне в Варшаве, а не где-нибудь на антиподах.
— Выяснили, кто это был?
— Ага, вот ещё что, чуть не забыла, — скороговоркой добавила я. — Ведь в деле об убийстве некоторым образом замешаны и мои интересы. Я давно хотела купить у Фялковского его филателистическую коллекцию, к тому же именно по моей просьбе пани Вероника дала возможность моей сотруднице ознакомиться с данной коллекцией. Теперь же, после смерти пани Вероники, коллекция, по всей вероятности, перейдёт к очередному наследнику. Могу я у вас узнать, кто он и как с ним связаться? Пока он не разбазарил коллекцию. Там есть одна марка, которую я давно ищу. Если не трудно, его фамилию.
* * *
— Нет… Не знаю! — я в раздражении махнул рукой. — Мы не верили ему. Он тогда начал часто выпивать, и мать думала, что Михаил просто с кем-то подрался…
Старший комиссар не сразу назвал мне желанную фамилию, сначала хорошенько подумал, не нанесёт ли это какого-либо ущерба следствию. Решив, что не нанесёт, заглянул в папку — Каминский, из Варшавы. Патрик Каминский.
— Как?!
— То есть он утверждал, что кто-то ведет на него охоту, а вы игнорировали?
Я уже чувствовал, что мое нахождение в этой усадьбе подходит к концу, да и реально время поджимало, поэтому визит Судоплатова, который как один из лучших специалистов по спецоперациям курировал мое возвращение в бункер, вселил надежду на скорые изменения в моей жизни. Водная фаза возвращения была почти подготовлена, привлечение к этому военного водолаза, который должен был меня сопровождать до портала, я сначала встретил в штыки, но обдумав, решил, что в этом есть смысл. Было бы очень глупо погибнуть, утонув в Днепре, из-за того что в самый ответственный момент вышел из строя дыхательный прибор или скрутила в воде судорога.
— Патрик Каминский. К счастью, имя довольно у нас редкое, ибо Каминскими пруд пруди. Адрес нужен?
— Вера! Брось эти свои психологические штучки! Ты хочешь заставить меня чувствовать свою вину? Я был еще сопляком, чтобы что-то всерьез думать, понимать…
Ещё бы, конечно нужен, но я от неожиданности лишилась голоса. Езус-Мария! Гражинкин Патрик! Комиссар не стал дожидаться ответа и сам назвал адрес:
— Просто хотела тебе помочь разобраться…
— Доротовская, два, квартира восемнадцать. Телефон: 822-48-16. И если пани ещё что-нибудь придёт в голову, пожалуйста, свяжитесь с нами. Вот наши телефоны…
Судоплатов же отрабатывал возможность нашей доставки севернее Могилева, где мы смогли бы беспрепятственно войти в реку и спуститься по течению к точке перехода. Поэтому выбор и остановился на этом веселом капитан-лейтенанте. Ко всем его достоинствам высококлассного водолаза у него был опыт прыжков с парашютом.
— Извини. Может, я не прав.
Я взяла клочок бумаги с телефонами и вышла, хотя голова просто лопалась от множества новых идей. Хватило выдержки и ума сообразить — пока не время их обнародовать.
Чувствую себя виноватым за эту вспышку раздражения и отмечаю, что в словах Веры есть зерно истины. Вдруг у отчима действительно был повод уехать, о котором я не задумывался. Заметив мое волнение, Вера продолжает:
— Его могли преследовать из-за работы. Какое-то дело? Он мог перейти кому-то дорогу…
Точнее, я только собиралась выйти молча, однако мне не суждено было довести до конца сей процесс. Помешала жертва насильника Веслава. Предоставленная самой себе, жертва не усидела в камере для задержанных и выскочила в коридор с протестующим криком:
Сегодня у меня был запланирован выезд в Москву, на расширенное собрание специалистов по радиоэлектронике и после обеда необходимо было посетить полигон, где должны были продемонстрировать первые образцы противотанковых гранатометов, сделанных по нашим рекомендациям. Зная о наличии у меня бронежилета, Морошко пошел на скандал, но заставил меня во время нахождения вне усадьбы, по возможности, его одевать. В его предложении был смысл, и, для приличия поворчав, я согласился, но при этом настоял, чтоб в комплекте с бронежилетом со мной всегда было мое оружие, автомат, пистолет и несколько гранат. Это я предложил больше из вредности, но как оказалось, Морошко был не против. По его намекам, резко активизировалась немецкая агентура и посты ПВО несколько раз фиксировали пролеты одиночных военно-транспортных самолетов противника в окрестностях Москвы. Вероятно, производилась высадка разведывательно-диверсионных групп либо проводилась имитация выброски, чтоб выяснить механизм реагирования и численность задействованных сил для поиска и перехвата.
— И этот кто-то нашел его в Якутии? — все еще не хочу верить я в эту новую, неожиданную версию событий.
— Это что ж такое, пан взял да так просто и ушёл? А я тут должна сидеть! — И вдруг обратилась прямо ко мне:
— Может, именно это и узнал Макс, прочитав тетрадь, — медленно произносит Вера и смотрит на горизонт.
— И пани тоже хороша, по виду вроде бы приличная женщина, а за меня не вступилась. Слышали же, какой он негодяй, и не. жаль вам бедной девушки? Ведь он такая мразь, такая мразь, размазня ничтожная. Ему, видите ли, девицы захотелось. Невинной! А чем я хуже? Пусть пани сама скажет: или он женится, или за решётку его!
То, что обстановка накалялась, я и так видел. Вокруг меня и вновь формируемого управления началась непонятная возня, в которой контрразведка старалась выявить следы немецкой агентуры. Но, к общему сожалению, была выявлена парочка английских агентов, уровень информированности которых не внушал опасения, и их пока решено было не трогать. Но тем не менее моя охрана была усилена, и все бойцы, находясь в машинах, держали оружие наготове. Нервозность обстановки передалась и мне, поэтому у ТТ, который я постоянно носил в кобуре, был загнан патрон в патронник и кобура расстегнута. Да и мой «Глок-17» тоже был приведен в боевое состояние.
Я закусываю губу и тоже смотрю вдаль, словно ищу там ответ. Природа никогда не лжет. Нет ничего более правдивого, чем эта суровая северная красота.
Не очень было понятно, кому я должна это сказать и на каком основании, да и не было у меня возможности говорить. На крик оскорблённой девушки в коридор ринулся сержант, задержавшийся в кабинете начальства, и с такой силой толкнул меня в спину, что я, чтобы не упасть, вынуждена была ухватиться за случайно проходившего мимо мужчину в штатском непонятно какого звания. Тот пошатнулся, и неизвестно, чем бы это все закончилось, не иначе как на полу в полицейском коридоре образовалась бы куча мала. Однако сержант оказался ловким малым, успел нас со штатским схватить в объятия, благодаря чему все удержались на ногах.
* * *
— Господи боже мой! — каким-то странным голосом произнёс выскочивший вслед за сержантом старший комиссар.
Местность здесь состоит из раскиданных вперемежку песчаных холмов, некоторые уже поросли чахлыми кустами. Чуть позади густой каймой начинается лес. Деревья кривые, будто валятся друг на друга из-за постоянных ветров.
Вот так гоняли по улицам Москвы на трех машинах, стараясь не повторять маршрутов. Мне стало интересно, если со мной так носятся, какая же система охраны у Сталина? Думаю, не хуже. Люди, с которыми я в последнее время контактировал, выглядят вполне серьезными и их решимость нельзя недооценивать. Если честно, то я словил себя на мысли, что мне интересно и приятно общаться со своими предками. Какие бы они ни были, но они делали свое дело, строили и защищали свою страну. А вот у нас как-то все выглядело не так. Даже я взялся за оружие, когда моей семье стала угрожать реальная опасность, а до этого особого желания умирать за свою родину не наблюдалось.
Девица почему-то с большим удовлетворением откомментировала происходящее:
На самих Тукуланах действительно очень ветрено. За полчаса нахождения там все карманы, уши, ноздри, глаза уже в песке, но такой красивый вид того стоит. Мы пошли в другую сторону, чтобы не толкаться с экскурсией, а побыть наедине.
— Мне кажется, теперь нам лучше уехать, — мягко замечает Вера, и я понимаю, что она не про поездку сюда, а про наш отъезд домой в целом. — После того, что случилось ночью…
— А что я говорила!
К этому времени мы ушли далеко от того места, где нас высадили. Здесь очень спокойно и торжественно. Я слышу дыхание ветра, что слегка шевелит песок. Слышу, как бьется сердце где-то в области горла, но здесь мне не страшно. Зато все сильнее обволакивает холод, забирающийся в самые мелкие щели между телом и одеждой.
Я прижимаю Веру к себе, запускаю руки ей под пальто, потом под свитер, хочу ощутить человеческое тепло. И почему-то нащупываю что-то похожее бинт.
— Ты поранилась? — удивляюсь я этому новому обстоятельству, вспоминаю, что еще тогда, когда доставал ее из ванны, ее тело было в порядке.
— Ерунда, царапина, — отмахивается Вера, но я почему-то настаиваю:
— Покажи!
— Здесь холодно, давай потом…
Меня уже не остановить. Я заламываю ей руки, расстегиваю пальто и пытаюсь задрать кофту. Вера вертится, отбивается и кричит:
— Леон, хватит! Что ты делаешь? Ты болен, тебе нужна помощь…
— Скажи, что это не то, что я думаю…
— Господи, прошу, оставь меня в покое!
— Отойди от нее! — раздается резкий мужской голос сзади. — Так и знал, что ты псих…
Я рывком поворачиваюсь и вижу Валентина Олеговича с пистолетом в руках. Что он тут делает? Неужели специально приперся за нами?
Вера тоже поворачивается на голос, и я вижу, как по ее щекам текут слезы.
Она подняла с пола розы, будто не замечая впивающихся в ладони шипов, и шагнула к Мински, который в замешательстве стоял посреди комнаты. В следующее мгновение она наотмашь хлестнула его стеблями по лицу. Американец завопил и закрыл глаза руками. На его лице появились красные царапины. Ирена продолжала экзекуцию, и при каждом ударе шипы безжалостно впивались в рыхлое тело Мински, исторгая у него дикие крики. Он как безумный метался по комнате, даже не пытаясь убежать.
— Все в порядке, Валентин Олегович…
— Погоди, это ты его вызвала? — доходит до меня наконец.
Розовые лепестки один за другим падали на пол, но шипы оставались на месте. Американец был весь в крови, но Ирена хлестала его снова и снова, целясь в самые чувствительные места.
— Так, все. Я звоню своим ребятам! — бросает Валентин Олегович Вере. — Его надо задержать, сам он точно никуда не пойдет.
Наконец Мински наткнулся на дверь и, по-прежнему преследуемый Иреной, выскочил на улицу. Работавший неподалеку садовник даже выронил грабли: в этом районе уже привыкли к неожиданностям, но совершенно голый Папаша, за которым гонится голая женщина, хлещущая его по заду — это было что-то новое.
— Нет! — умоляет Вера. — Прошу… Он не знает, что делает.
— Вы же сами сказали, что подозреваете…
Садовник решил, что стал жертвой галлюцинации, и спокойно вернулся к работе. Он не поднял головы и тогда, когда обнаженная Ирена прошла мимо него обратно, что-то весело насвистывая. Она вернулась в бунгало, закрыла дверь на ключ и стала наполнять ванну.
— После черепно-мозговой травмы у него развилось биполярное расстройство, — объясняет Вера, бросая на меня быстрые взгляды. — Он умело его скрывал. Даже я, психолог, не сразу поняла. Думала, это лекарства так действуют. Долго наблюдала…
— Что ты несешь? — Я в недоумении смотрю на Веру. Глаза ее полны слез, но серьги-куколки будто бы лукаво улыбаются.
Она даже не ощущала боли от укола шипов — настолько велика была радость мести. Теперь этому отвратительному толстяку не скоро захочется насиловать женщин...
— Пора признать очевидное, — твердит Вера скорее Валентину Олеговичу, чем мне. — Ты ненавидел отчима, Леон. Тот пришел в семью, когда тебе уже было восемь. Рождение брата ты воспринял в штыки, сам говорил…
Берт Мински, вскочив в свой кабинет, чуть не плакал от бешенства. Его, голого и избитого, видел добрый десяток коллег! Он не мог ни сесть, ни лечь...
— Обычная детская ревность…
Запахнувшись в домашний халат, Берт резко выдвинул ящик стола и схватил парабеллум. Оружие было заряжено. Мински сунул его в карман и направился к двери, но остановился на полдороге.
— Ты не мог смириться, что Михаил не любил тебя так, как Макса. Вы часто конфликтовали. И ты… ты убил его!
— Чт-о-о???? — я не знаю, плакать мне или смеяться.
Эта проклятая девчонка стоила миллион долларов! Она была неприкосновенна. Даже для него.
— Да, теперь я уверена, это ты напал на него в палатке, а потом и в подворотне с баллончиком. Ты был уже достаточно взрослым, а совладать с выпившим человеком не так сложно… Думаю, Михаил дураком не был и что-то понял, догадался, но жалел твою маму. И именно поэтому он уехал… Чтобы не обострять, иначе пришлось бы отправить тебя в колонию.
Эта мысль вызвала у него такое гнетущее чувство, что ему на мгновение захотелось послать все к черту, лишь бы отомстить... Однако в конце концов жажда наживы все же одержала верх.
Я кашляю, хотя со стороны, наверное, кажется, что я смеюсь. Вера продолжает:
Он с досадой бросил пистолет обратно в стол, позвонил, чтобы ему принесли мазь от царапин, и окунулся в бассейн, надеясь, что прохладная вода хоть немного снимет боль.
— Сначала ты был рад, ваша жизнь снова потекла по-прежнему. Правда, мама не смогла смириться, а ты был очень привязан к ней. А потом, когда травма головы обострила твои отклонения, вдруг решил отомстить. Я думаю, ты считал, что мама умерла так рано, переживая из-за отчима. И в этом тоже был виноват ненавистный тебе Михаил.
Одетый только в широкие сиреневые шорты. Вернон Митчелл раскладывал карточный пасьянс. Берт Мински настоятельно рекомендовал ему не покидать своего бунгало. Впрочем, Митчелл и сам не испытывал ни малейшего желания выходить: на улице стояла невыносимая жара.
— Нет… Господи, ну что ты несешь. Может, я сплю?
— Ты сам рассказывал, что корил себя… Что переживал из-за матери. Ты втайне от меня приехал сюда и расправился с ним.
Одного за другим он перевернул трех тузов. Это был знаменитый пасьянс Марии-Антуанетты, который никак ему не удавался. Митчелл раздраженно смешал карты и растянулся на кровати.
— Не смей утверждать этот бред! Я был в больнице!
“Все будет хорошо”.
— Это был выходной день, в больнице никто за тобой не следил. Ты мог отпроситься домой на сутки, я узнавала. Меня не было, я уезжала на конгресс, так что подтвердить твои слова никто не может.
— Как и твои!
Он старался внушить себе это уже целую неделю: с тех самых пор, как за ним закрылась дверь гостиничного номера, где он навсегда оставил свои вещи.
— А потом, после убийства, ты подстроил аварию Макса. Видимо, он прочитал записи Михаила, где тот описывал нападения на него или свои мысли на этот счет. Брат заподозрил тебя и собирался поговорить со мной. Он звонил мне в тот вечер, когда погиб.
Его решение созревало около месяца. Он больше не вернется в Америку. Поначалу будет нелегко, но если подумать, там не останется ничего, о чем он мог бы по-настоящему тосковать. Какая удача, что он повстречал этого Берта Мински... В одиночку ему бы ничего не удалось. Всего за десять тысяч долларов он сможет уехать на Кубу и наконец-то обретет там свободу... Впрочем, ему довольно легко жилось уже сейчас, во Фрипорте.
— Да, я помню, что нашел у него твой номер.
— Как же я сразу не догадалась… Он хотел рассказать мне правду, и за это ты его убил!
О финансовом благополучии он не беспокоился: благодаря своей редкой и ценной специальности он не рисковал остаться без работы. Что же касается политической стороны дела, то ему было на нее совершенно наплевать. Все спецслужбы используют одинаково отвратительные методы...
— Она врет! — кричу я Валентину Олеговичу, все еще плохо соображая. — Зачем бы мне сюда возвращаться? Ну, скажи, раз ты такая умная?
Вера опускает голову. Серьги-куколки тоже смотрят в пол, боясь глянуть мне в глаза.
Перебирая в памяти события прошедших дней, он подошел к окну, за которым располагался прекрасный тропический сад. Иногда ему становилось неловко перед самим собой: он понимал, что все “официальные” причины его бегства не выдерживают никакой критики. Единственную настоящую причину он хранил в тайне. Правда, поделившись ею с Бергом Мински...
— Когда лекарства подавляют маниакальные проявления, ты не помнишь, что делаешь. Я даже думаю, ты искренне веришь, что приехал сюда расследовать смерть отчима. Здесь, наблюдая за тобой, я окончательно в этом убедилась. А когда услышала про типа в толстовке…
Внезапно со своего места Митчелл увидел мужчину, который шагал по траве и оглядывался по сторонам, будто кого-то разыскивал. Митчелл инстинктивно отпрянул: высокий светловолосый незнакомец был в костюме, при галстуке и по внешнему виду не имел ничего общего с туристами.
Я бросаюсь к Вере, мне хочется сомкнуть пальцы на ее белоснежной шее, заставить ее замолчать. Она глядит на меня широко распахнутыми глазами. Зелеными, словно бутылочное стекло. Серьги-куколки замерли, как по команде. Снова приступ дурноты. Напрягаю челюсти, чтобы зубы перестали выстукивать чечетку.
Вспомни!.. Вспомни, кретин!.. Ты должен вспомнить…
Митчелл на цыпочках подошел к двери и запер ее на ключ. Его телохранитель Тони жил в соседнем бунгало, но Митчелл все же чувствовал себя неспокойно. Он знал, что ради его возвращения американцы готовы на все.
— Я все-таки звоню своим, — кричит Валентин Олегович, устав наблюдать за нашей перепалкой. Вера, извернувшись, кидает мне в лицо горсть песка. Взревев от рези в глазах, я бросаюсь на нее.
С нарастающим беспокойством он улегся на кровать и прикурил сигарету. Хорошо, что Берт рядом... Ему-то он уже все объяснил.
— Так, оба, отошли друг от дру…
Не договорив, Валентин Олегович бежит к нам, пытается разнять. Я пробую моргать, но ощущаю жгучую боль. Вдруг Валентин удивленно вскрикивает. Потом раздается звук выстрела.
Вернон Митчелл не питал бы такого безграничного доверия к Берту Мински, если бы знал, что тот имитировал его смерть, утопив вместо него труп уличного хулигана, которого Тони нечаянно прикончил в драке. Убитый был человеком без денег и документов, до которого никому не было дела, но главное — он имел примерно тот же рост и телосложение, что и Митчелл.
— Вера! Что происходит? — ору я, тру глаза изо всех сил и, наконец, что-то вижу. И это что-то мне совсем не нравится. На меня смотрит дуло пистолета. Вера держит его в руках и как-то странно улыбается.
Молодой математик ничего этого не знал. Газеты до его бунгало не доходили. Берт Мински справедливо рассудил, что ему будет довольно неприятно прочитать известие о собственной смерти.
За долю секунды я все понимаю. Она меня опередила. Валентин лежит чуть в стороне лицом в песок. Вокруг головы расплывается лужа крови, словно нимб. Кажется, он уже не дышит.
Впрочем, не знал он и многого другого. И это неведение было залогом его душевного спокойствия...
— Ты… ты что, застрелила его?
— Да, такая неожиданность. Только не я, а ты. Ты застрелил его. Мне придется много плакать и рассказывать, как ты убил полицейского. Разумеется, оказывая сопротивление. А потом я расскажу, как, осознав все, ты выстрелил себе в голову. Хорошо, что я успела сбежать и видела это уже издалека…
Вокруг все плывет. Удары сердца мешают вдыхать, в висках стучит одна мысль.
Глава 7
Вспомни!.. Вспомни, кретин!.. Ты вспомнишь, от этого зависит все. Так… Еще секунду… Конечно! Толстовка!
— У тебя такая же толстовка! — кричу я. — И рост у нас примерно одинаковый. Ты не летала на конгресс психологов, а приехала сюда и столкнула отчима в ущелье.
Тони Кэрри застегивал на своей мощной груди желто-зеленую шелковую рубашку, когда в дверь постучали. Прежде чем открыть, он не спеша, оглядел себя в зеркало.
— Понял наконец…
Тони старался компенсировать свое пугающее лицо аккуратностью и кокетством в одежде. Если человек действительно произошел от обезьяны, то Тони, пожалуй, не успел пройти весь этот путь и остановился где-то посредине. Его лобная кость стала бы бесценной находкой для любого антрополога. К несчастью, профессия Тони очень редко сталкивала его с учеными.
— Ты — та девочка, что приходила к нам домой, когда я был маленьким, — шепчу я. — Но почему…
Прошлепав по комнате в рубашке и трусах, он резко распахнул дверь бунгало. На пороге стоял светловолосый мужчина в темных очках, одетый, несмотря на удушливую жару, в костюм с галстуком. Мужчина улыбался.
Вера страшно улыбается, склонив голову чуть набок.
— Чего надо? — буркнул Тони.
— Знаешь, а ведь я считала Михаила родным отцом. Он называл меня маленькой принцессой. Мы прожили пять счастливых лет, я помню, мать любила его, она всегда смеялась. Нам было хорошо вместе.
— Вы — Тони Кэрри? — спросил незнакомец.
— Господи…
— Ну, я.
— Я от вашего друга Анджело.
— А потом однажды мать позвонила с работы и спросила, дома ли отец. А его не было. И тогда она назвала адрес и сказала, чтобы я сходила туда и посмотрела, там его машина или нет. Машина стояла у этого дома, я рассказала это маме. Оказалось, в том подъезде жила его любовница, твоя родительница. В тот вечер мать выгнала его с вещами, у нее была истерика, она орала так, что соседи вызвали милицию. А когда он уходил, то спросил: «Довольна? Это все ты виновата! Шпионка малолетняя».
— Вера…
У Тони отвалилась челюсть, а глаза забегали в поисках оружия. Этот тип наверняка пришел убить его... Однако незнакомец не двигался. Крохотный мозг Тони отчаянно пытался разрешить возникшую проблему. Посмотрев сначала на свои босые ноги, а затем на стоявшего напротив мужчину, он с трудом проговорил:
— Я… я просто сделала то, о чем просила мама, — вдруг всхлипывает она. — Разве я в чем-то виновата? За что он разлюбил меня?…
— Я вас не знаю. Что вам нужно?
Делаю осторожный шаг, но она сразу же вскидывает опустившийся было пистолет.
Малко снял очки и уколол Тони взглядом золотистых глаз.
— Он ушел к вам. Моя мать так жалела себя, что спилась, а я попала в детский дом. Знаешь, каково там? Зато вы были счастливы. Я видела, как он раскачивает тебя на качелях. Он был хорошим отцом… Да, при всех недостатках, он им был. Помню, наступил его первый день рождения без нас. Я нарисовала ему открытку, пришла, хотела поздравить. Ты вышел и сказал, чтобы я убиралась. А когда заплакала, ты… Ты толкнул меня, а еще…
— Да ничего, — простодушно ответил он. — Я просто хотел передать вам привет от Анджело.
— Оторвал твоей кукле голову и швырнул ее на лестницу… Боже, Вера, я был ребенком! Мальчишкой. Я даже не помнил этого…
На этот раз лицо Тони сделалось серым. Шеф ведь говорил: первый, кто скажет хоть слово об этой истории, отправится кормить акул... Живьем. Он открыл рот, потом закрыл его, сжал пальцы в огромный кулак и поднес его к носу Малко:
— Это была моя любимая кукла! Подарок, его подарок…
— Убирайтесь к черту!
— Ты убила его. Ты… Спустя столько лет так и не простила.
Он с размаху захлопнул дверь, отчего задрожали стены. Малко не спеша удалялся по аллее игорного городка. Он использовал старый как мир метод: охоту с приманкой. Если он на верном пути, что-нибудь обязательно произойдет. Как в случае с тигром и козой. Главное — не дать себя съесть прежде, чем заметишь тигра...
— Бог простит.
Вокруг него благоухали кусты жасмина и гигантской герани. Трудно было поверить, что в таком райском месте его может ждать смерть. И тем не менее...
— И Макса убила ты, — в порыве внезапного озарения понимаю я. — Он что-то заподозрил. Наверное, нашел записи отца о тебе. Он звонил тебе, чтобы поговорить. Приехал, а ты вколола ему эту дозу и отправила умирать…
Малко уже успел провести собственное расследование смерти Вернона Митчелла, но ничего нового не обнаружил. Те полицейские, с которыми он встречался, всецело поддерживали версию о самоубийстве. Полиция осмотрела также вещи Митчелла, оставшиеся в гостиничном номере, но и там не нашла ничего подозрительного.
Ее глаза полыхают гневом, и я понимаю, что попал в точку. В ярости Вера еще раз взмахивает пистолетом и шипит:
Зато убийство в церкви Аделаиды не сходило со страниц всех багамских газет. Отец Торрио, у которого был проломлен череп, все еще находился между жизнью и смертью и на вопросы отвечать не мог. Никаких следов убийцы до сих пор обнаружено не было.
Однако Малко не представлял себе, что он будет делать, если в ближайшее время хоть что-то не прояснится. Вернона Митчелла никто не видел со дня исчезновения, а Анджело уже ничего не сможет рассказать. Оставался Тони и его приятели. Судя по словам Джека Харви, это были самые опасные люди на всем архипелаге.
— Опять твои больные фантазии.
Реакция Тони давала надежду. Слишком много совпадений... Возможно, игорный городок “Эль Казино” — вовсе не такой уж райский сад, каким он кажется...
— Я не сумасшедший! Это из-за твоих таблеток. Ты подсовывала мне сильные препараты… Это же ты ударила меня сзади? Тогда, в подъезде… Господи, я стал почти инвалидом по твоей вине.
— Прощай, Леон! Я привязалась к тебе. Если бы ты не стал копаться во всем этом, то возможно…
Малко уже принял кое-какие меры предосторожности. Несмотря на то, что Харви тоже остановился в “Люкаяне”, они договорились не появляться на людях вместе. Однако Харви считал своим долгом не спускать с Малко глаз. На всякий случай...
Одна мысль еще раз переворачивает мое сознание:
Тони Кэрри сидел в своем бунгало под номером 24 и пытался размышлять. Он искренне сожалел о том, что не задушил этого незнакомца. Хочешь не хочешь — об этой оплошности нужно сообщить Берту Мински. Тони поднял телефонную трубку, но затем снова положил ее на рычаг и надел полотняные брюки: ему казалось неприличным звонить Папаше в неглиже.
— Выходит, между нами никогда ничего не было… По-настоящему. Ты оставалась со мной только из желания отомстить? А потом просто контролировала, чтобы я ничего не узнал. Ты Вера, которой не было…
Телефон в кабинете Берта Мински зазвонил в тот момент, когда грозный гангстер разглядывал шрамы, оставшиеся после сражения с Иреной. Мински терпеливо выслушал рассказ телохранителя, что-то царапая карандашом на листе бумаги.
Резкий порыв ветра скидывает с меня капюшон. Нога Веры проваливается в песок, она припадает на колено в попытке удержать равновесие. Этого мгновения мне хватает, чтобы броситься на нее. Пару секунд борьбы за пистолет. Выстрел ударяет громом, у меня в глазах взрываются кровяные сосуды.
— Ты правильно поступил, — заключил он. — Проследи за этим типом. Но только ничего не предпринимай.
— Вера! — кричу я, но не чувствую боли.
Он бросил трубку, скрипнув зубами от злости: этот поганец Анджело сумел-таки достать его даже после смерти. Верхняя губа Папаши начала нервно подергиваться, словно у разъяренного зверя. Ситуация усложнялась. При мысли о том, что делом могут заняться американские секретные службы, у него мороз пробежал по коже. До сих пор ему удавалось довольно легко отделываться от военных следователей со спутниковой базы. Зато вот один из его друзей, поставлявший оружие Кастро, был разнесен в клочья, взорвавшись вместе со своей машиной. От него осталось так мало, что нечем было даже заполнить погребальную урну. Под этой работенкой угадывался почерк ЦРУ...
Открывшаяся картина окончательно вышвыривает меня из реальности.
Белоснежные волосы Веры змеями струятся по холодному песку. Глаза цвета бутылочного стекла смотрят в пустоту. Белое пальто стремительно становится красным в области груди. Она мертва. Серьги-куколки больше никогда не будут раскачиваться.
Мински снова подумал о незнакомце, который приходил к Тони. Берт знал, что у Анджело не было влиятельных друзей, которые пожелали бы за него отомстить. Полицейским незнакомец тоже не был. Значит, это агент. Однако довольно неумелый, а значит, не опасный. Скорее всего, “добровольный корреспондент”, присланный из Нассау или еще откуда-нибудь. Если с ним произойдет несчастный случай, то пока машина раскрутится, Вернон Митчелл будет уже далеко.
Боже, ведь я не стрелял. Или стрелял?
Берт не мог допустить, чтобы вокруг него вертелся какой-то тип. Слишком опасно... Какой-нибудь болван вроде Тони может рано или поздно проговориться.
— Я просто пытался отнять пистолет… — проговариваю это раз за разом, как мантру.
Если ЦРУ добралось до “Люкаяна”, значит, оно подозревает, что Митчелл не погиб.
Прижимаю ладонь ко рту и отступаю. Ноги вязнут в песке, я падаю и не делаю попытки встать. Единственное, чего мне хочется, это замерзнуть и умереть. Уйти в вечность.
Скверно, очень скверно...
Не знаю, сколько прошло времени. Что-то мокрое касается моей щеки. Я поднимаю лицо — так и есть, снег. Крупные равнодушные снежинки умножают тишину, и я все-таки поднимаюсь. Стою в оцепенении, потом подхожу и закрываю ей глаза рукой.
Папаша ревностно следил за тем, чтобы никто из гостей и клиентов комплекса “Эль Казино” не скучал и не расстраивался. В свободное от выступлений на сцене время девушкам из мюзик-холла вменялось в обязанность украшать собой берега бассейна. И если приезжий джентльмен просил их за сто долларов почитать ему на ночь, девушкам запрещалось требовать двести.
— Я построю часовню на земле Михаила… На своей земле. Ради тебя.
Даже у бассейна стакан коктейля стоил необычайно дешево: двадцать пять центов. Клиентов следовало погрузить в атмосферу эйфории, чтобы они поменьше жалели о своих долларах, оставшихся на зеленом сукне.
Снегопад быстро сотрет все следы. Нужно спешить в деревню, чтобы вызвать полицию. А что, если всего этого не было в реальности? Вдруг это все произошло только в моей голове?
Прежде, чем спуститься с дюны, я оборачиваюсь в последний раз. Все должно было закончиться именно здесь. Именно так… И я шепчу напоследок наше «секретное»:
Растерявшись в океане женских прелестей, Малко в нерешительности остановился на краю террасы. Девушка в пронзительно-синем бикини подарила ему широкую улыбку и указала на маленькое свободное местечко рядом с собой. Он с сожалением покачал головой. Список его командировочных расходов был и без того очень внушительным. Бухгалтеры из ЦРУ ни за что не поверят, что он истратил столько денег по служебной необходимости...
— Салют, Вера!
К Малко подошел один из парней, обслуживающих бассейн. Это был крепкий малый с татуировкой на правой руке, курчавыми волосами и бульдожьим лицом.
Внимание!
— Желаете матрац, сэр?
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
— Да, пожалуй.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
— Прошу за мной.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.
Они стали пробираться среди распростертых тел. Краем глаза Малко увидел сидящего в баре Джека Харви. Его огромный браслет сверкал на солнце.
Парень положил на свободный матрац белое полотенце и небольшую подушку. Малко дал ему багамский доллар.
На соседнем матраце лежала на животе какая-то девушка. Малко не видел ее лица: оно было скрыто шелковистыми светлыми волосами. Ее серебристый купальник, похоже, никогда не видел воды, однако создавал довольно живое представление об искушениях Святого Антония. Она была почти не загорелой. Малко с видом знатока оглядел изящные линии ее спины и бедер. “Этому Божьему созданию не понадобится Армия спасения, чтобы не умереть с голоду”, — подумал он.
Австриец растянулся на матраце, скрутил свои черные плавки в тонкую веревочку, чтобы лучше загореть, и закрыл глаза. Это было самое спокойное время дня. Несколько старичков-миллионеров с волнением совали мелочь в щели игральных автоматов, стоящих вокруг бассейна. Солнце жгло немилосердно. Малко начал дремать, но вскоре вздрогнул, услышав над ухом мелодичный голос:
— Не соблаговолите ли вы растереть мне маслом спину?
Его соседка сидела на матраце, держа в одной руке бюстгальтер от купальника, а в другой — флакон с маслом для загара.
Малко невольно восхитился тонкими чертами ее лица.
По другую сторону от девушки возлежал лысый краснолицый американец с огромным животом. Видимо, подобное соседство и определило ее выбор.
— С удовольствием, — ответил Малко.
Девушка снова улеглась на живот, и он принялся добросовестно выполнять эту приятную миссию. Рука австрийца на мгновение задержалась на изгибе ее спины; девушка чуть изогнулась, но уже в следующую секунду сказала:
— Спасибо, вы очень любезны.
В ее голосе был едва уловимый акцент, заинтриговавший Малко.
— Вы не американка? — спросил он.