Янина Береснева

Приватный танец для темной лошадки

Приватный танец для темной лошадки

Листик петрушки приклеился к Риткиной верхней губе в самой середине, сделав ее похожей на кролика с ажурными зелеными зубами. Наверное, в тот момент это показалось мне забавным, потому что я глупо захихикала и протянула подружке колечко морковки, выуженное мною из безвкусного ресторанного холодца.

Надо сказать, к тому времени забавным мне казалось все на свете. Люди в ресторане представлялись милыми и душевными существами, мир виделся необъятным и прекрасным, а жизнь — волнующей и непредсказуемой.

Думаю, русскому человеку сразу станет ясно: я была пьяна. Дело даже не в том, что я злоупотребляю. Скорее, дело в том, что обычно я как раз не злоупотребляю. Оттого в тот злополучный вечер восьмого марта я так быстро накидалась и вела себя глупо, хотя самой себе казалась неотразимой. Это тоже понятно каждому любителю «заложить за воротник».

Ритка, которая, кстати, и вытащила меня и в этот злосчастный ресторан, и в этот злосчастный город против моей воли, этих восторгов почему-то не разделяла. Скорее всего потому, что, помимо возлияний, была занята выслеживанием своего блудного любовника Аникеева.

Он то появлялся, то скоропостижно исчезал, совсем как зарплата в моем кошельке. Собственно, из-за Лехи Аникеева я и оказалась в неподходящее время в неподходящем месте. Но в тот момент я об этом еще не подозревала, оттого и веселилась, покачивая ногой в такт музыке, периодически порываясь пуститься в неукротимый пляс. Но обо всем по порядку.

Лучшая подруга Ритка позвонила мне ровно в три часа дня — я как раз пришла из Дома детского творчества, где уже третий год преподавала народные танцы малышам от 3 до 10. Точнее, пришла я из кафе возле работы. Коллегами мы скромно отметили Международный женский день с единственным мужчиной в коллективе — завхозом Никаноровичем, который и откупоривал нам шампанское.

Придя домой, я завалилась на диван, уставилась в потолок и принялась размышлять, как мало радостей в жизни молодой красивой девицы в самом расцвете сил. Не то чтобы я была обделена мужским вниманием, скорее наоборот: папаши, приводящие своих чад на танцы, посматривали на меня с нездоровым интересом и даже частенько делали откровенные намеки. Однако мое строгое воспитание не позволяло воспринимать их всерьез, а познакомиться с кем-то стоящим вне работы все как-то не получалось.

В женском коллективе это всегда сложно, а шастать по клубам мне было некогда: вечером я училась на заочном, днем работала, а на выходных отсыпалась или ездила к родителям.

Ритка утверждала, что я просто «дубина стоеросовая», раз позволяю даром пропадать такой красоте. С моими внешними данными мне бы сниматься для обложек мужских журналов, а не плясать казачок с детишками, вытирая их сопливые носы (заметьте, не я это сказала).

Размышляя о бренности бытия, я малость придремала, так что Риткин звонок застал меня врасплох.

— Ты что, как всегда валяешься на диване? И это в такой день? Ася, сколько раз я тебе говорила…

— Тысячу, тысячу раз говорила… — поспешно прервала я ее поток мыслей, почесав за ухом в ожидании нравоучений.

Ритка, в отличие от меня, времени даром не теряла. Она работала в отеле администратором. Отель этот был крайне любим иностранцами и местными «мафиози», поэтому отбоя от кавалеров у подружки не было. Пока Ритка что-то бурчала в мой адрес на том конце провода, я ненавязчиво вклинилась с оригинальным вопросом:

— Как дела?

— Как сажа бела. Хуже некуда. Ты прикинь, этот козел мне изменяет! Я подслушала его разговор по телефону и…

— Какой именно козел? — кашлянула я.

— Аникеев конечно, — обиделась Ритка. — Островский у меня зайчик, Леванов — пушистик, а этот — форменный козел.

Риткина жизнь была чрезвычайно насыщена мужчинами, но, справедливости ради, стоило отметить, что Аникеев в списке донжуанов лидировал уже примерно год. Их бурный роман, завязавшийся все в том же отеле, понемногу перетек в вялотекущий: Аникеев периодически приезжал к Ритке с шампанским, но замуж ее не звал, отговариваясь работой. Чем он конкретно был занят, никто не знал, но его надменный взгляд, повадки бандита и шикарная тачка прозрачно намекали на причастность к неким таинственным околокриминальным структурам нашего города.

— Так что там с Аникеевым? — вздохнула я, потому как приготовилась к испытаниям. Ритка могла часами костерить его почем зря, я — давать ей советы, а через день Ритка в обнимку с Аникеевым шла в ресторан, а я чувствовала себя круглой дурой.

— Прикинь, заехал, привез мне розы и духи, поздравил типа, а сам свалил. Говорит, срочные дела по работе, командировка, мол, у него. Пока он в туалете по телефону с кем-то болтал, я делала вид, что в душ пошла, а сама слушала. Он сегодня будет в Лисках, ужинает в ресторане «Турист» в 8 часов. Своими ушами слышала, как он его заказывал.

— Ну и? Заказал себе номер в городе, будет там ночевать. Вполне понятно, что он хочет поужинать…

— Нет уж, потом я в телефоне у него покопалась, пока он в душе был. Там эсэмэски от какой-то Марины. Я дважды два сложить умею, уж поверь мне. С чего вдруг ему понадобилось 8 марта ехать в какой-то Мухосранск? Ясен перец, чтобы поздравить свою Маринку. Кобель вонючий!

Тут Ритка стала всхлипывать, я бормотала что-то утешительное. Хотя, если честно, от Аникеева как раз и ожидали чего-то подобного. Представить его добропорядочным семьянином у меня не получалось. Судя по всему, у Ритки тоже. Упорствовала она, конечно, из вредности. Но внезапно престала всхлипывать и заявила решительным голосом:

— Мы тоже туда поедем, собирайся! Я заеду за тобой через полчаса!

— Куда собирайся? Зачем собирайся? — заволновалась я и зачем-то натянула плед до самого подбородка.

— Хочу заявиться в этот ресторан во всей красе. Испорчу праздник этому гаду, заодно посмотрю, что там за Маринка. Пусть подавится, когда меня увидит в новом платье с брыжом. Буду танцевать с мужиками, пить шампанское и отрываться по полной. Одна ехать я не могу, сама понимаешь, так что давай, выручай.

Ритка нажала отбой, а я запаниковала. Сейчас она явится сюда и точно вытащит меня из квартиры. Тащиться в Мухосранск из-за ее Аникеева я вообще не желала: родной диван мягко обволакивал мои чресла, а по телеку шла прикольная романтическая комедия. Застав себя за мыслью, что я хочу подпереть входную дверь чем-то тяжелым (у Ритки были запасные ключи), я запаниковала еще сильнее.

Но тут же мысли мои приняли иное направление. Что, если я впрямь превращаюсь в старуху, так и не успев пожить? А где же огонь, страсть к жизни, тяга к приключениям? Может, идея съездить в ресторан не так уж и плоха? В конце концов, сегодня праздник, мне совсем незачем киснуть дома в одиночестве. Да и где я познакомлюсь хоть с кем-то, если дни напролет сижу дома?

Подбадривая себя такими доводами, я быстренько приняла душ и навела красоту, каждую секунду опасаясь, что мой запал даст слабину, и я все-таки сигану от Ритки с балкона. Наверное, подружка подозревала во мне подобный порыв, потому что, ввалившись в квартиру, сразу же ринулась в зал. Оглядев меня с головы до ног, Ритка осталась довольна. Хотя и велела заменить платье на более короткое, а помаду — на более яркую. Я предприняла последнюю попытку:

— И все-таки я считаю, что ехать туда на ночь глядя — не лучшая идея. Может, ты что-то напутала, и вообще…

— Нормальная идея, — буркнула Ритка, выруливая из моего двора на своем ярко-красном «Фольксвагене». — Насчет хаты я все решила, у меня в Лисках знакомая сестры живет, как раз в риелторской фирме работает. Прямо возле гостиницы нам ночлег организовали: квартирка с евроремонтом, все дела. Отдохнем с комфортом. Все оплачено, бюджетница, — хмыкнула Ритка, а я пожала плечами.

Ехать до Лисок надо было примерно два часа, на протяжение которых подруженция строила планы мести, а дремала под музыку Вивальди. В конце концов классика победила, Риткина агрессия вошла в более конструктивное русло. А именно: включился мозг. И она вдруг подумала, что не худо бы заказать столик в том самом ресторане.

Мест, как водится на праздник, в небольшом городке и еще более небольшом ресторане не нашлось, но Ритка и тут задействовала свои гостиничные связи. Какая-то очередная знакомая ее коллеги обещала оставить нам хотя бы небольшое местечко в обмен на денежную благодарность.

— Мне кажется, Аникеев дорого тебе обходится, — вздохнула я, мысленно прикидывая, сколько денег у меня осталось до зарплаты.

— Не боись, банкет за счет Лешеньки: вытащила у него пару сотен из карманов. Там такая пачка баксов, он даже не заметит, — легко пояснила подружка, увидев мои выпученные от удивления глаза.

За разговорами мы как-то случайно проехали указатель города и въехали в обитель разврата с наскока. По крайней мере, Ритка теперь называла этот небольшой и даже уютный городишко именно так: обитель разврата. И точка.

Покружив по центру и сообразив, что город в основном вытянут в длинную прямую, разделенную проезжей частью, мы быстро определили, где искать нужную нам гостиницу. Созвонившись с риелторшей, по пути забрали ключи у офиса и даже зашли осмотреть квартиру. Надо было оставить там нехитрые пожитки: косметички, смену белья и прочую женскую дребедень.

Нас не обманули: из квартиры открывался прекрасный вид на отель «Турист». В вечерних лучах он переливался разноцветными огнями, а возле входа царило заметное оживление.

Отель, судя по всему, в городе был чем-то вроде точки сбора местной элиты: здесь было и казино, и боулинг-клуб, и сауна, и, собственно, отель. Конечно, элита здесь тусовалась, скорее, от безысходности: городок не мог похвастать обилием ночных клубов и прочих прелестей крупных областных центров.

Пока я любовалась видом из балкона, Ритка сварганила нам кофе с коньяком и выползла ко мне констатировать печальный факт:

— Да уж, здесь мест нормальных, походу, раз-два и обчелся.

Между тем вечерело, воздух становился все более прохладным, и я пошла утепляться кардиганом, а Ритка решила утеплиться коньяком из фляжки, которую всегда носила с собой, оправдываясь «нервной работой». Наш столик был заказан на семь вечера, так как подружка решила разогреться перед свиданием с нерадивым полюбовником. А мне вообще было фиолетово, когда приступать к трапезе.

Конечно, Риткиных военных действий в сторону Лехи я опасалась, но справедливо полагала, что она не станет затевать прилюдный скандал. Максимум, выяснит все с изменщиком в тихой приватной беседе. К тому же, вся эта ситуация могла оказаться просто недоразумением, а Аникеев — невинной жертвой Риткиной ревности. Они, как всегда, поскандалят, потом помирятся, а я буду кисло улыбаться в сторонке.

На место мы с подружкой прибыли без опозданий. Заняв наш столик, что находился у самого окна, принялись озираться по сторонам. Точнее, озиралась я, а Ритка бойко махала официанту, призывая его, словно доброго духа из бутылки.

— Мальчик, организуй двум дамам красивый стол: все лучшее, что есть в меню в пределах суммы. И коньячку хорошего, — мурлыкнула она, засовывая симпатичному гарсону чаевые прямо за пояс фирменных брюк.

Я же глазела на местную публику, которая равномерно распределилась по большому банкетному залу: почти все столы были заняты персонажами разной колоритности, но как-то чувствовалось, что основной народ еще на подходе.

— И что ты собираешься делать с Аникеевым? — осторожно спросила я, налегая на мгновенно поданное заливное и салат. — Он, может, вообще не появится…

Морис Симашко

— Появится как миленький, — прохрипела подружка голосом, не предвещающим ничего хорошего. — Буду действовать по ситуации, а пока давай выпьем за любовь!

Тут на фоне как раз грянула одноименная песня в исполнении тощего шансонье с зализанным конским хвостом. Подпевала ему колоритная девица, весившая примерно центнер. При этом платье на ней было в такую обтяжку, что я невольно дернулась в сторону: казалось, оно вот-вот треснет, и боевые снаряды полетят во все стороны.

СЕМИРАМИДА

Ритка гнала коней. В том смысле, что без конца поднимала свой бокал, желая мне попеременно то любви, то счастья. Я не отставала, желая ей в ответ того же, и примерно через час уже была весела: очертания предметов слегка расплывались, но настроение подозрительно быстро поползло вверх.

Ритка, мне пока не наливай, у меня, наверное, плохая наследственность. Я пью, и мне еще хочется. Потому что весело, — захихикала я, отодвигая бокал, а Ритка вдруг сделал стойку добермана:

— О-па! Смотри, кто пожаловал… Едрить-колотить, что это за маскарад?

Богоподобная царевна Киргиз-Кайсацкия орды!.. Г. Р. Державин
Я медленно повернула голову в сторону входа, попыталась сфокусировать зрение и отчетливо икнула. Блудный попугай Аникеев (а это, несомненно, был именно он) с какой-то неясной мне целью решил видоизменить свой облик. От бандитской наружности не осталось и следа: щегольский костюм в полоску, накладные бакенбарды, тонкие усики и очки без оправы делали его похожим на президента международной шахматной федерации. Но еще колоритнее выглядела дама рядом с ним: роковая брюнетка с волосами до ягодиц и ярко-алыми губами, в таком же ярко-алом платье, которое позволяло рассмотреть все ее прелести, не углубляясь в подробности.

Теперь настала Риткина очередь икать, что она и стала проделывать с завидной регулярностью. Я налила ей воды, она откашлялась и потянулась за коньяком:

— Нет, ты это видела? Явился гоголем, ряженый, да еще с какой-то профурсеткой. Мог бы найти себе девицу попроще. В моем возрасте очень обидно конкурировать с такими пигалицами.

О Семирамида Севера! Вольтер
Я принялась утешать подругу, утверждая, что мы себя тоже не на помойке нашли, и вообще… Тут очень кстати нам стали активно подмигивать мужчины с шинного завода, празднующие корпоратив за соседним столиком, и Ритка немного приободрилась. Но за Аникеевым наблюдала все так же ревностно.

Катька… изменщица! Емельян Пугачев
Блудный любовник меж тем галантно устроил свою даму за столом и уселся напротив, не забыв поцеловать ей ручку и чуть ли не сделав книксен. Они сделали заказ и принялись ворковать. Вечер переставал быть томным, и я даже слегка протрезвела, но тут грянуло второе отделение музыкальной программы.

Ритка обновила бокалы, призвав меня выпить для храбрости. Для чего ей нужна была храбрость, я не уточняла, потому что мне снова стал зазывно улыбаться паренек напротив, густыми бровями намекая на возможность совместного медляка. Я великодушно кивнула и поплыла на танцпол. Вернувшись на место, смогла лицезреть, как Ритка агрессивно работала ножом над стейком: то ли мясо было суховато, то ли ярость ее переполняла сверх меры.

— Все, сейчас доем, вытащу вон того брюнета напротив из-за стола и пойду на танцпол, покажу класс. И пусть Аникеев удавится, увидев меня в объятиях другого. Шут гороховый. Усики, костюм… Дон Корлеоне. Надеется произвести впечатление на эту жужелицу. Ну да ладно. С ней я тоже побеседую, открою глаза, так сказать…

Я повертела головой, высматривая Дона Аникеева через толпу танцующих. И смогла констатировать, что обзора нет: к этому часу народу в зале набилось пруд пруди.

Мне жаль великия жены, Жены, которая любила Все роды славы: дым войны И дым парнасского кадила… Старушка милая жила Приятно, понаслышке блудно, Вольтеру лучший друг была, Писала прозу, флоты жгла И умерла, садясь на судно… Россия бедная-держава: С Екатериною прошла Екатерининская слава. Александр Пушкин
Тут тщедушный шансонье не к месту помянул повод, по которому мы собрались, и предложил организовать веселые конкурсы для дам и их спутников. Народ, взбодренный алкогольными возлияниями, бурно возликовал.

Сначала добровольцы лопали шарики попами, потом несчастные мужчины пытались попасть карандашом, привязанным за ниточку к ремню брюк, в горлышко бутылки, а женщины демонстрировали шпагат. Треск от порванных колготок стоял невероятный. Словом, тамада попался хороший, а конкурсы у него были интересные.

Мы с подружкой было приуныли, но тут дородная помощница ведущего зычно объявила танцевальный конкурс для прекрасных дам, которым есть что показать. Ритка хищно осклабилась, а я поежилась: ее взгляд не сулил ничего хорошего, да и показывать я ничего никому не желала.

— Пошли, это наш звездный час, — скомандовала Ритка. — Уж нам точно есть что и кому показать. Сейчас как спляшем!

Я упиралась, но на ногах стояла нетвердо, что дало Ритке преимущество. Ухватив меня за руку и ходко потащив к сцене под одобрительные возгласы мужчин, она сама взобралась наверх и, втащив меня на Олимп, стала победоносно оглядываться.

В лучах софитов публику было сложно разглядеть, глаза слепило. Но это меня, признаться, радовало. Несмотря на танцевальную профессию, плясать прилюдно я стеснялась: одно дело с детишками, а тут… Тем более в таком коротком платье. Да и колготки рвать в шпагате я не желала. Но Ритка была полна решимости утереть нос Аникееву, а я поняла, что бежать с позором уже поздно. На сцене рядом с нами радостно визжала еще пара молодых девиц и степенно пританцовывали две колоритные дамы слегка за пятьдесят.

Нужно ли говорить о важности, о необычайном интересе «Записок» той женщины, которая более тридцати лет держала в своей руке судьбы России и занимала собой весь мир, от Фридриха II и энциклопедистов до крымских ханов и кочующих киргизов… Как будто великая женщина сама поддалась гнусностям, столь живо ею изображаемым… омерзение, но не к ней: ее жалеешь, как женщину, ей сочувствуешь. Александр Герцен
Конкурс оказался замысловатым: чахоточный ведущий включал хаотичные отрывки из песен, а мы должны были разнообразно и уместно вытанцовывать под доносящуюся из колонок музыку. Выбывающую леди в каждом раунде выбирали путем зрительского улюлюканья. В процессе я расслабилась и даже вошла в азарт, тем более песни были сплошь по мне: калинка-малинка, казачок, цыганочка, во поле березка стояла, греческий танец сертаки. Словом, все то, чему я учила нерадивых чад на занятиях по танцам.

Видимо, танцевали мы на самом деле неплохо, потому что к концу конкурса на сцене остались я с Риткой, да рыжая девица в длинном вечернем платье. Тщедушный грянул польку-бабочку, и мы заскакали козами. Но тут что-то пошло не так: рыжая запуталась в своем шлейфе и рухнула прямо на толстую ведущую, зацепив при этом рукою Ритку, которая в этот момент зачем-то подпрыгнула. Наверное, имитируя знаменитый прыжок грузинских горцев. Под радостное хрюканье зала вся троица повалилась на пол, а я по инерции продолжила незамысловатые, но весьма глупые в данной ситуации движения.

Ведущий закашлял и поспешил возвестить залу, что перед ними победительница. Я радостно ойкнула, а ведущая-тумбочка, кое-как поднявшись и отряхнувшись, надела мне на шею гавайский венок из искусственных цветов. Да, чуть не забыла: еще она вручила шампанское. Ритке за второе место преподнесли коктейль, и она кинулась обниматься, а я порадовалась, что подруга себе ничего не сломала во время прыжка горцев.

— Ну что, съел, крысеныш? — злорадно прищурилась Ритка, спускаясь вниз с моим шампанским под мышкой и высматривая Аникеева за дальним столиком. Я тоже метнула взгляд в нужном направлении и смогла констатировать, что Аникеева на месте нет. Дама его сидела на своем стуле и вяло ковыряла что-то зеленоватое в своей тарелке.

— Куда это он свалил, а, Аська?

— Может, в туалет… — предположила я.

— Так он что, не видел мой фурор? — оскорбилась подружка, потрясая кулаком в воздухе. — Да я ему…

Тут мы обе слегка пошатнулись, но устояли и даже благополучно добрались до столика. Приз нужно было обмыть. Шампанское явно было лишним: к тому времени и я, и подружка уже и без того были хороши, а понижение градуса и вовсе сыграло с нами злую шутку.

Смею сказать о себе, что я походила на рыцаря свободы и законности. Я имела скорее мужскую, чем женскую душу. Но при этом была привлекательной женщиной. Да простят мне эти слова и выражения моего самолюбия; я употребляю их, считая их истинными и не желая прикрываться ложной скромностью… Хотя в голове запечатлены самые лучшие правила нравственности, но как скоро примешивается и является чувствительность, то непременно очутишься неизмеримо дальше, нежели думаешь. Я по крайней мере не знаю до сих пор, как можно предотвратить это… Поверьте, все, что вам будут говорить против этого, есть лицемерие. Екатерина II
Лично у меня спустя 20 минут начались видения: мне всюду мерещился Аникеев, и я пыталась показать его Ритке, тыкая в толпу пальцами. Но он тут же исчезал, так что было непонятно, был он на самом деле или только казался.

Уставшая от видений Ритка, пошатываясь, прогулялась вдоль танцпола и констатировала, что за столиком ни Аникеева, ни его пассии не наблюдается, что позволило сделать ей скоропалительные выводы:

— Зуб даю, этот гад пошел с ней в номера. Небось ходил договариваться, разжился горницей и повел туда свою красну девицу. Уж я знаю, мы с ним, собственно, так и познакомились, ты же помнишь…

ПРОЛОГ

— Погоди-погоди, — высунув шею из плеч на максимальное расстояние вверх, как черепаха, я пыталась заглянуть поверх пляшущих передо мной восточных мужчин. — Смотри, вот же он, вернулся к столику…

Судя по всему, вновь возникший в нашем поле зрения Аникеев о присутствии в зале Ритки не подозревал, потому что вел себя чересчур спокойно. И в нашу сторону даже не поглядывал.

— Где? Не вижу! — встрепенулась Ритка.

В вьпуклых главах его стояло спокойное бешенство. Бот, неумело повернутый поперек к приливу, приподнимало и било о каменное дно. Волны катились из-за ровного горизонта такими же ровными серыми линиями. Они казались невысокими, без обычной белой пены, и лишь в том месте, где маленькое судно застряло с наклоненной в сторону берега мачтой, набухала зеленая гора. Волна подтягивала бот до своего уровня, потом отпускала, и он медленно падал деревянным бортом на томные обнажившиеся камни. Тяжелая стылая вода прозрачно переливалась через него, смывая обломки весел, связки канатов, ведра. Это было совсем рядом с берегом, и хорошо виделся малый бачок, сорвавшийся с места и равномерно ударявшийся в переборку рубки. Треска не было слышно: только крупные желтые щепки откалывались после каждого удара днища о камни и потом взлетали на гребень продолжавшей свой путь волны. Матросы в мешковых робах цеплялись за рубку, за уходивший в воду леер. Их было человек пятнадцать, но лишь двое что-то делали, удерживаясь возле мачты. Кричал офицер у рулевого колеса на юте. Голос его слышался здесь, на берегу, глухо, будто проваливался между рядами волн, увязая в мокром прибрежном песке…

— Да высунься чуть вперед…

— Точно, он! Явно что-то забыл или расплатиться вернулся. Так, Аська, дуй за ним, проследишь, куда он ее повел, запомнишь номер, а там уже я появляюсь во всей красе. Мне нужно подготовить эффектный выход.

Он стоял и смотрел не отрываясь. Тупая неистовая боль вдоль поясницы сразу отодвинулась, как только вьпрыгнул он из возка и увидел в десяти шагах от берега тонущий бот. Соскочил с передка и флигель-адъютант в заляпанных грязью рейтузах. Шестеро конногвардейцев эскорта сошли с коней и, держа их в поводу, молча стояли среди мокрых, с облетевшей листвой деревьев. Флигель-адъютант подошел, остановился чуть позади. Это был молодой человек, который уже привык к ровному непреходящему бешенству в глазах царя, поражавшему всех, кто видел его в первый раз. Будто остановившаяся вода, и где-то в бездне яростный звездный огонь. Взгляд этот был таков от природы и никогда не менялся. Говорили, мальчиком царь так же смотрел, как стрельцы секли бердышами его дядьку и всю родню. Так смотрел он и потом, когда собственной рукой отсекал стрельцам головы…

— Может, ты сразу за ним и проследишь? — робко пискнула я, пошатываясь на стуле.

Тяжело заскрипел песок, перемешанный с корнями и прутьями жесткого прибрежного кустарника. От стоящей на пригорке мызы шел чухонец в вязаном колпаке и высоких сапогах из грубой кожи. Один из гвардейцев сделал шаг к нему, но старший разрешительно махнул рукой. Царь знал этого человека, даже ночевал как-то проездом в его доме. Чухонец остановился, посмотрел на тонущий бот, на свою лодку, крепко привязанную к выложенной камнем пристани, и подошел прямо к царю. Тот оглянулся, ничего не сказал и продолжал смотреть на тонущий бот.

— Не, он меня заметит, и фееричного появления не выйдет. Этот гад еще меня виноватой выставит. А что? С поличным я его не ловила, скажет, встречался тут с одной по работе, наплетет с три короба. Мне надо взять его на живца! Точнее, на живце.

— Но как я…

Без звука, ровно и сильно дул от залива холодный ветер, не поднимая ни листка, ни пылинки с приглаженного сырого берега. Где-то в бесцветной водяной дали, откуда двигались волны, был Кронштадт. Бот плыл оттуда, как видно с фурштадской стороны…

— Вот, возьми мои солнечные очки, накидай волос на лицо, венок этот дурацкий… Да тебя родная мать не признает. Тем более, он не видел тебя всего раза два. И то мельком. Потихонечку за ним, а там звони мне…



— Ритка, я пьяная, меня шатает во все стороны, — заныла я, надеясь на помилование, но подружка сурово нахмурилась:

— А помнишь, как я в школе за твоим Капыловым следила, когда он со старшеклассницей под лестницей целовался? И ты сказала, что век не забудешь.

Боль не оставляла тела. Она лишь ушла из сознания, как только явился этот бот. Сначала он наблюдал за ним из-за слюдяного окна. Судно неумело дрейфовало к берегу, подставляя то один, то другой борт упругой приливной волне. Так и должно было случиться. Там, где каменная гряда обозначала мелководье, бот вдруг дернулся и встал поперек волны. Тогда он выскочил из катившегося возка.

— Помню. Это запрещенный прием, — пробормотала я, поднимаясь и пошатываясь.

Протолкнуться к выходу оказалось сложнее, чем я думала. Пришлось имитировать восточный танец и плавно лавировать сквозь любвеобильную мужскую и недружественно настроенную женскую публику. Удавалось мне это плохо: пару раз отдавили ноги и дважды пнули локтем в область живота.

Второй месяц боль словно впаяна была в поясницу, железные клещи стискивали низ живота, не давая вздохнуть. Он кричал по-русски, по-немецки, по-фризски облегчающие слова, бросал в стену что было под рукой. Лекарь Блюментрост привел еще двоих — в париках, с линзами на цепочках. Битый час стояли они у его изголовья, говорили значительным полуголосом латинские речи. Латынь всегда раздражала его. Вскочив с лежанки, он закричал неистово, обозвал их ослами. Кажется, пнул одного.

К тому времени, как я оказалась возле выхода, Аникеева уже нигде не было. Я припустилась из ресторана, сбежала вниз по лестнице и оказалась в холле. В конце коридора мелькнул знакомый костюм в полоску, и я приободрилась. Справа был гардероб, далее следовала бильярдная и прямо напротив лестницы — новый коридор, по которому и шел Аникеев.

Я засеменила в ту сторону, добежала до конца, спотыкаясь о ковровую дорожку, и уже совсем сбилась с ориентира, но внезапно коридор закончился поворотом и крутой лестницей наверх. Там, судя по всему, располагались номера для постояльцев.

Старость была всему причиной. Ее он почувствовал сразу, встав однажды с постели. Все было такое же, никто ни о чем не говорил, но что-то изменилось в мире. Он тогда остановился посреди связок кож, мешков и сваленных бревен на торговой пристани, долгим взглядом посмотрел вокруг. Грохоча железом о камень мостовой, проезжали через таможню казенные фуры, запряженные широкозадыми немецкими битюгами, спешно бегали по сходням грузчики с тюками шерсти на спинах, датский шкипер учил нанятого матроса морскому правилу, отирая потом о штаны кровь с кулака. А между стоящими плотно большими и малыми судами струилась отливающая смолой невская вода, за гладью ее вблизи и вдали поднимались шпили, расчерчивая низкое небо. И гул стоял в воздухе, пропахшем свежестью залива: многоголосый, деловой, европейский, с внятным, настойчивым присутствием русских слов. Все уже делалось помимо него, и тогда подумал он о старости. Недавно лишь поздравляли его с полувеком, но он забыл об этом к утру другого дни. Что же произошло? Медленным, сбивающимся шагом прошел он в свой дом, достал из шкафа голландское зеркало, при котором брил его денщик. Чужое набухшее лицо смотрело на него из оловянной рамки: нос в порах, глаза навыкате. Старик это был, вроде сторожа на артюховских складах, куда ходил он пить квас.

На лестнице было тихо, но я на всякий случай затаилась и прислушалась. Ничего не предвещало беды или хотя бы чьих-то шагов. Я было запаниковала, что провалила Риткино задание — думай теперь, где искать этого блудного попугая, — но внезапно сверху послышался приглушенный разговор, и я, прислонясь к стенке и крадучись, как в шпионских фильмах, потопала наверх. Представив, как смешно я выгляжу со стороны в солнечных очках и в венке, я сдавленно хихикнула, но очень скоро смеяться мне расхотелось.

Когда я вплотную подобралась к темному пролету между вторым и третьим этажом и попыталась аккуратно выглянуть в коридор, сзади вдруг раздался резкий шорох, кто-то зло засопел, а мой рот тут же зажала чья-то мозолистая рука.

С того дня ни минуты не забывал он о своей старости. Бросился в Персию, гнал по степям, плыл по рекам, вернулся здоровым, но знал, что это лишь вид. Припадки были такими же, как раньше: цепенело тело, пропадало сознание, шла пена, и не в том было дело. Когда схватило первый раз поясницу и железный вкус появился во рту, он только покривился. Потом лежал с неделю, принимал снадобья, что давал Блюментрост, стало полегче. Но боль оставалась. Невидимая, неощутимая, присутствовала она при нем постоянно, днем и ночью. Он ездил в ялике по Неве, сам греб до устатку, шел смотреть спуск фрегата, ходил но саду своими бегущими шагами, и была лишь слабость в теле. Когда снова явилась боль, он знал, что она и не уходила.

От неожиданности я не успела даже оказать сопротивление (хотя кого я обманываю, сопротивление вообще представлялось мне туманно: кусаться, бить в пах?), а разом обмякла и покорилась судьбе. Может, маньяк? Ох, уж лучше бы это Аникеев заметил слежку и решил проучить меня, чтобы не повадно было…

Он яростно вскочил, отбросил ногой тяжелый корабельный табурет, закричал запрягать. Сквозь хлещущий осенний дождь скакал смотреть Ладожский канал. Вода стояла в нем темная, недвижная, даже не пузырилась от дождя, но ею можно было проехать вглубь: к Ильменю, к Волге, к Хвалынским берегам, где горячее солнце. Потом на Олонецком заводе, отодвинув боль, долго и тяжко ковал он трехпудовый железный брус. Роями летали искры из-под тяжкого молота. Железо поддавалось постепенно, не уступая первому удару. Сначала обозначилась пушка-болванка, потом что-то круглое, безымянное; и наконец столб для судовой крепежки — точно такой, какой он в первый раз увидел в Антверпене. Несколько таких тумб выковал он когда-то самолично, и они стоят, вкопаны в низкий берег на Котлине и у Торговой гавани. Проходя там, он знал, какие столбы от его руки…

Стерев пот, он упал в возок и поскакал в Старую Руссу посмотреть, как варят соль по новому способу, взятому от англичан. Снежная крупа сыпала на Валдае, когда водой поехал он назад, в град святого апостола, чьим именем звался. Не доезжая Лахты, не выдержал — пересел в возок. Ехал полдня и тут увидел залив и тонущий бот…

Судьба в лице моего нападавшего меж тем легко подхватила меня и поволокла по коридору, но в другую сторону. Впрочем, коридор там почти сразу же закончился выходом на общий балкон. Дверь была открыта, собственно, туда меня невежливо и впихнули. Я ойкнула, ударившись об косяк, потерла локоть и, наконец, повернулась.



К моему удивлению, сзади стоял не Аникеев, а какой-то незнакомый мне мужик среднего роста с плоской, круглой и очень злой физиономией, которую я едва могла разглядеть в свете тусклой лампочки.

Царь дернулся и пошел к лодке. Чухонец ждал этого и тоже пошел вперевалку, однако поспевая за длинным, быстрым его шагом. Неторопливо отвязал он лодку, налег животом с одной стороны. Царь занес длинную ногу с другой стороны, и, приподнятая волной, лодка устойчиво закачалась на зеленой воде.

— Так ты танцовщица?

Чухонец плечами надавил на противящиеся весла. Флигель-адъютант бросился, ухватился за корму. Царь нетерпеливо махнул рукой, но тот не послушался, влез тоже в лодку. Тогда царь повернулся, стал смотреть на скачущий в волнах бот. Лицо его было по-прежнему подвижно, и глаза не мигали от летящих навстречу брызг.

— Ну…

Бот был уже совсем рядом. Лодка опускалась и взлетала между волн с подветренной стороны. Были видны напряженные лица матросов, их вцепившиеся в канат посинелые руки. Офицер уже не кричал, а лишь со страхом смотрел на приближающуюся лодку. Когда ее в очередной раз подтащило к боту, царь длинной рукой ухватился за кнехт и уперся ногой, не давая смыть себя текущей с палубы воде. Потом в два шага достиг юта, потянул рулевое колесо. Офицер, у которого вырвал он штурвальную рукоять, схватился за леер, заскользил по мокрым доскам, не находя опоры ногам. Чухонец в это время, привязал конец с лодки к лееру, стал с помощью матросов освобождать замотавшийся около мачты парус. Большие короткие руки его все делали медленно.

— Что ну?

— Эй, поживее, ты, чухна белоглазая! — закричал царь.

— В каком смысле танцовщица? — проблеяла я. — Если по работе, то да, а так…

— А, скоро только кошка свой тело телает! — спокойно отвечал чухонец.

Мне не дали договорить:

Он махнул матросам, чтобы отпустили канат, выбрал часть его из воды. Толстые пальцы неспешно раскручивали намокшую парусину, передавали матросам.

— Какого хрена ты поперлась туда без предупреждения? Понаберут с улицы… Слышь, Толян, еле успел стриптизершу ухватить, велено же было ждать моего сигнала на улице, и только потом…

— Крути, Питер! — сказал чухонец, и царь с силой завертел штурвальное колесо.

— Да ладно, девчонка из новеньких, да? — усмехнулся Толян, который сидел здесь же, в углу балкона, на корточках, и дымил сигаретой. В темноте разглядеть его было сложно, поэтому о его присутствии я узнала только по голосу.

Приподнятый от палубы парус вздулся, бот сразу накренился, лег на бок. Заскрипели переборки, кто-то из матросов полетел за борт.

— Из новеньких… — все кипятился мой обидчик. — Обещали брюнетку прислать, а тут белобрысая. Да и прикид какой-то дурацкий: цветочки. У нас тут что, Гаваи? Но ноги вроде ничего, сойдет.

— Куда крутишь, дурья голова!.. В море крути! — погромче сказал чухонец. Царь послушно завертел штурвал в обратную сторону. Бот выровнялся, парус лез все выше, давая судну устойчивость.

Что-то кричал флигель-адъютант из лодки. Царь отдал штурвал офицеру, шагнул к борту. Там среди бурлящей воды серым пузырем вздулась бесформенная мешковина. Из пены на миг поднялась судорожно сжатая рука.

Выпитое за вечер негативно сказалось на моих умственных способностях, и я не сразу сообразила, что меня, видимо, с кем-то перепутали. Набрав в легкие воздуха, я даже было открыла рот, чтобы прояснить свою гражданскую позицию, но тут где-то внизу под балконами два раза протяжно свистнули.

— Э, твою душу!..

— Тихо, — прижал палец к губам плосколицый. — Это сигнал. Слышала? Все, пошла.

Царь прыгнул в воду, поддел рукой тонущего матроса и сразу оказался далеко от бота. Чухонец отвязывал конец от лодки, неторопливо брался за весла.

Он красноречиво подпихнул меня к выходу с балкона, продолжая инструктировать:

— Да тут стоять можно!

— Крайний люкс слева. Вот корзина, здесь вино и фрукты, оставишь все, где договаривались, потрясешь перед ним немного своими прелестями, а потом сматывайся. И дальше все по инструкции.

Царь встал по грудь в воде и, лишь когда набегала волна, приподнимал рукой обмякшее тело матроса. Это был юнга с веснушчатым лицом и длинной худой шеей, торчащей из мокрой робы. Глаза его помутнели, а голова качалась но волне туда и сюда. Лодка подплыла, флигель-адъютант протянул руки царю. Тот протолкнул вперед матроса, потом влез сам, сел на весла. Чухонец деловито принялся катать от банки к корме безжизненное тело утопленника. Еще не доплыли до прибоя, как матрос дернулся, открыл бессмысленные глаза. Потом его стало рвать. Царь самолично выволок его на берег, бросил с отвращением на песок. Тот сел, замигал глазами, ничего не понимая…

— Я, собственно…

Царь пил ром из фляжки, расставив длинные ноги в мокрых синих подштанниках. Денщик тряс ботфортами, выливая из них воду.

— Все, ни звука, а то своими руками придушу, понаберут с улицы… — снова прошипел этот придурок, а я, на негнущихся ногах и с корзиной в руке, поплелась в конец коридора, по пути размышляя: заорать сразу или сначала броситься бежать?

— Ему дай! — приказал царь, кивая на матроса.

Судя по физиономиям и повадкам этих типов, шутить с ними не стоило. Картина складывалась и впрямь дурацкая: из-за короткого платья и этого злосчастного венка меня приняли за девицу легкого поведения, которую, судя по всему, хотят вручить в подарок некому типу в люксе.

Флигель-адъютант поднес тому флягу к самому рту.

Осознав это, я малость протрезвела и даже попыталась свернуть в сторону лестницы, но тут сзади раздался звук возводимого курка и злобное шипение. Звук курка я, конечно, могла нафантазировать с перепугу, но в тот момент мне показалось, что слышу я его отчетливо. Это придало сил, и я припустилась в конец коридора, решив, что из двух зол следует выбирать меньшее.

Матрос беспонятно глотал, проливая желтый ром по обе стороны рта.

Вдруг человек в люксе окажется адекватным, и я смогу объяснить ему, что я это не я? А там, глядишь, и реальная девица подоспеет. В конце концов, здесь есть люди, буду орать и звать на помощь. Все лучше, что пытаться что-то объяснить этим двум придуркам на балконе. Сейчас главное — оказаться как можно дальше от них.

— Э, пойдем, Питер, — сказал чухонец, показывая на свою мызу. — Греться надо при огне, сушиться.

Дверь крайнего номера возникла в полумраке коридора. Откуда-то сверху доносилась оживленная музыка и громкие голоса: судя по всему, этажом выше все еще отмечали праздник, что в очередной раз вселило надежду. Мы здесь не одни, вокруг люди… И вот тогда я постучала, но ответить мне не пожелали: дернув за ручку, с удивлением обнаружила, что дверь открыта.

Я осторожно просунула голову в образовавшуюся щель и мысленно присвистнула: люкс поражал роскошью, несмотря на непрезентабельный внешний вид гостиницы. Огромная комната, судя по всему, гостиная, тонула в мягкой подсветке, из нее вглубь вела еще одна дверь, неплотно прикрытая.

— Тороплюсь, Якоб. В другой раз… Если бог даст!

Оттуда косой полосой на пол падал неяркий, смешавшийся с лунным, свет. И мне почему-то стало жутко. А ну как попаду в лапы какого-нибудь маньяка? Вдруг он там сидит на кровати голый и в бархатной маске? Что там плосколицый болтал про инструкции? Может, он произнес какое-то стоп-слово, а я с перепугу не услышала, а сейчас он на меня накинется, не дав объясниться. Ну чего я сразу… Вдруг этот неведомый дядя спит? Меня бы такой вариант устроил…

Денщик надел на царя запасную одежду. Тот стоял на одной, потом на другой ноге, пока ему наматывали сухие портянки. Ноги у него были худые, с длинными искривленными пальцами…

«Так, мне нужно оставить тут корзину, а дальше попытаться свалить отсюда как можно быстрее. Проскользнуть бы на балкон, а там можно перелезть в соседний номер или спуститься по водосточной трубе. Ну, Ритка, я тебе этого не забуду. Это же надо, втравить меня в такую авантюру из-за своего Аникеева».

Злость придала мне сил и уверенности в себе, и я, наплевав на дрожащие коленки, бойко распахнула дверь в спальню.

Бот с выправленным парусом дрейфовал вблизи берега. Люди оттуда смотрели на берег. Царь погрозил им кулаком и махнул рукой. Потом посмотрел на нелепо мигающего матроса, который стоял, по-мужицки расставив ноги, и мелко дрожал. Чухонец взял его за рукав, повел, не оглядываясь, к себе.

На шикарной кровати под балдахином, который колыхался ветерком, доносящимся с балкона, кто-то действительно лежал. Причем этот кто-то явно имел внушительную комплекцию и яростно храпел, прикрывшись простыней. Я облегченно вздохнула и, приткнув корзину в углу комнаты, бесшумно юркнула на балкон. К счастью, он выходил не на центральный вход, а совсем наоборот. То есть вид с него открывался прекрасный — сад, луна, — хотя любоваться красотами мне было сейчас вовсе не с руки.



Осторожно выглянув вниз, я смогла констатировать, что там темно и вроде бы пусто. Сбоку очень кстати для меня проходила водосточная труба, дотянуться до нее, в принципе, будет несложно…

Возок покатил дальше, накреняясь временами там, где корни деревьев проступали на дорогу. Царь сидел, глядя прямо перед собой, в глазах его стояло все то же спокойное бешенство.

Сегодняшние алкогольные эксперименты сыграли со мной двойную шутку: с одной стороны, я опасалась за свою нарушенную координацию, с другой — была полна отваги и решимости. Сумочка и туфли, конечно, затрудняли движение, поэтому я аккуратно сбросила их в траву, решив таким образом проверить наличие врагов в кустах. Никто не отозвался, я перемахнула через кованую лоджию и, продемонстрировав темноте свой шпагат, ухватилась за трубу обеими руками и ногами.

Нещадная боль при каждом шаге ударяла в позвоночник, а он шел от возка с широко открытыми глазами, лишь опираясь на флигель-адъютанта и прибежавшую жену. Та охала по-немецки: тихо, с деловитым сочувствием. Это он любил в ней: хоть сам обычно гремел голосом, но не переносил громкого русского крику.

Раньше лазить по трубам мне не доводилось, но хорошая физическая подготовка не дала мне повалиться на лужайку кулем. Стараясь максимально не шуметь, я слегка съехала вниз, а потом просто спрыгнула в траву, аккуратно сгруппировавшись.

Все качалось перед глазами, от горизонта продолжали набегать ровные серые линии. Беззвучно прыгал бот в волнах, испуганные глаза матроса смотрели на него сквозь непонятную прозрачность…

Оказавшись на воле, я чуть не прослезилась от радости. Складывалось ощущение, что в плену я провела минимум четырнадцать лет, как граф Монте-Кристо. Решив, что никакие силы небесные не заставят меня вернуться в этот ресторан, я ухватила свои вещи и, пользуясь темнотой, устремилась подальше от балкона.

Рот извергался криком, и не могло уже вместить сознание эту боль. Но матрос не уходил: с широким носом на веснушчатом лице и вопрошающими глазами. Он все тянул утопленника из мутной ледянистой воды: голова на длинной шее болталась в волнах, тело росло, увеличивалось, становилось непомерно тяжелым…

Сначала мелкими перебежками я покинула парковую зону, которая окружала отель, вышла на проспект, освещенный фонарями, и устремилась в ближайшую подворотню. Только там я, наконец, перевела дыхание, сорвала с шеи цветочный венок и со злостью запихала его в урну у подъезда.

Криком укрощая страдание, он вставал, давал одевать себя, выходил в сенат и в ассамблею, подписывал бумаги, не ведая ни к кому снисхождения. И кругом: в доме, на улице, там и здесь — виделся ему матрос. Тысяча одинаковых лиц была у него…

Зябко поежившись, я вспомнила, что кардиган оставила в ресторане. Быстро пошарив в сумочке и обнаружив там ключи, я возликовала: сейчас вернусь в квартиру и сразу же позвоню Ритке. Пусть берет такси и дует домой. Включив навигатор на телефоне, я определила местоположение нашего жилища и, стараясь держаться в тени деревьев, осторожно, но очень решительно поспешила по указателям.

Он возвращался, разрешая боли терзать себя, не в силах держать уже ее в повиновении. Каленые клещи впивались в позвоночник. Крутило мокрым снегом за расчерченными в квадраты голландскими стеклами. Снег липнул к ним, так и не оставляя на этой стороне узоров. Все вдруг ушло куда-то: шумы, блики, цветные кафели печи. Матрос сидел рядом и ждал. И тогда он понял свою обязанность объяснить кому-то все это. Для чего-то же тащил он этого матроса из темной, не знающей смысла пучины. Что двигало им, когда прыгнул в ледяную волну?..

По дороге я все же не выдержала и набрала номер подружки: нечего ей ошиваться там со всякими психами. Отвечать мне никто не спешил, я чертыхнулась, споткнувшись о выбоину в асфальте и мысленно прокляв свои высоченные каблуки. Чуть впереди стояли два такси, поджидавшие ночных клиентов. Оглянувшись по сторонам и наплевав на осторожность, я быстро юркнула во вторую машину, плюхнувшись на заднее сидение.

Все делал он так, сразу, начиная от того первого бота, что плавал в озере посредине немыслимой, без конца и начала равнины. Всякую минуту жизни бросался он и воду, ковал железо, рубил сплеча. И теперь вдруг с удивлением понял, что не сам по себе делал это. Нечто помимо воли его и мысли руководило им. Даже то, что этот матрос оказался здесь, тоже его дело. Но что же заставляло его самого стремиться к этому низкому, оглаженному ветрами берегу? По некоему высшему закону вместе с равниной, где явился на свет, лесами и нолями ее до гиперборейских льдов и пылающих жаром пустынь, явился он сюда, как является перегретая, расплавленная твердь из стиснутых тяжестью земных глубин. Такое многократно уже здесь происходило, и выплескивались на все четыре стороны к берегам океанов неисчислимые народы.

— Улица Чернышевского, дом шесть, квартира сорок пять.

Что же смущает его во взгляде матроса?.. Боли уже не было, лишь свет и вселенская тишина. Рука поднялась, остановилась невесомо перед глазами. Он увидел пальцы с обкусанными ногтями, бугры и шрамы, неровно дергалась синяя жила. Что-то еще пропущенное, едва различимое было в том прошлом, которое никогда уже не произойдет.

Квартира мне без надобности, — буркнул водитель, видимо, недовольный тем, что я заняла машину со своим невыгодным заказом.

— Петя!.. Петруша!

— Я заплачу в два раза больше, ногу натерла каблуками, сил нет идти. Выручайте.

— Слово клиента — закон, — дядька немного повеселел и, сделав радио погромче, неспешно тронулся с места.

Он дрогнул, явственно услышав этот вечно живший в нем голос, частью которого был он сам. Голос негромко звал, а он лежал посредине все той же равнины и глядел в небо. Чистое золото рассьшалось там, белый цветок кашка трепетал возле самого уха.

Пока водитель кружил подворотнями, накатывая деньги по счетчику, я еще пару раз позвонила Ритке. Не получив ответа, начала волноваться. Учитывая, что ключей у нее не было, отправиться домой она не могла. Зная подружку, можно было предположить, что телефон Ритка потеряла, но я решила ограничиться версией, что из-за громкой музыки звонок она просто не слышит.

— Петенька!

Расплатившись с водителем, я побрела к подъезду, радуясь, что мои злоключения на сегодня окончились. Сейчас приму ванну, выпью чаю, дождусь Ритку и залягу спать.

Ввалившись в квартиру, я первым делом скинула ненавистные туфли и плюхнулась на диван в прихожей, блаженно вытянув ноги. В сумочке зазвонил телефон, и я вздохнула с облегчением: звонить в такое время мне могла только Ритка, а это означало, что она цела и невредима, как ядовитый гриб.

Он раскрыл глаза. Потолок белел в обитой дубовым тесом комнате. Свеча горела ровным восковым светом. Жена, уснувшая рядом на пуфе, приткнулась к его руке. Размеренно и гулко стучали где-то шаги: меняли караул. Матроса уже не было…

— Ты куда подевалась? — набросилась я на подружку, едва нажав кнопку ответить. — Звоню тебе, звоню… Со мной тут такое приключилось!

Но он все теперь знал. Некогда читал он книгу — латинскую или еллинскую — и махнул тогда рукой, прочитавши. Писалось там, что есть две стороны мудрости у музы Клио, знаменующей Историю. Как бы на колеснице о двух лошадях несется она во времени. Сказано было с примерами, что на необходимом принуждении и силе возрастает великая держава, но без духа каменеет и рушится, обращается в песок, как всякий камень. Явившийся с нею народ погребается под прахом, и не остается даже имени его в мире. Куда девались Навуходоносор и фараоны, где их народы? Не значились ли на вершине мира великий македонец и Атилла? Сколько было подобных языческих царств, что ушли в небытие.

— Сама-то куда пропала? Я тебе искала в ресторане, потом вышла на улицу и тут познакомилась с мужчиной моей мечты, — весело икнула Ритка, а на фоне послышался мужской голос, затянувший что-то наподобие серенады.

— Ничего себе! Сама послала меня следить за своим Аникеевым, подвергла мою жизнь опасности и при этом умудрилась забыть о подруге. Хороша!

И для того вторая ипостась музы Клио, которая есть милосердие. Непреходящи народы, чей дух возвысился. Сия хрупкая для недальнего взгляда категория есть главный якорь, каковым укрепляется и находит себя народ среди других народов земли. Надежнее самых высоких стен огораживает это от всех ветров истории. Что в камне построилась держава, то еще начало дела. Чтобы не сгинуть ей без смысла в прорве времени, должно установить равновесие, о коем свидетельствует многознающая еллинская муза. Нельзя погонять одну только лошадь, ибо свернет колесница в бездну…

— Ну, извини, я была не права, — заканючила Ритка, временами радостно хихикая. Видимо, мужчина мечты щекотал ее или делал еще что-то в высшей степени неприличное.

Возможно, что сейчас уже над пропастью колесница? И своей рукой обрубил он постромки другой лошади? Сколько еще катиться ей так, одноконь, безрассудно силясь догнать кого-то? Век, два или три скакать с пеной на губах, при худом корме и с шорами на глазах? Грядет ли кучер, что опытной рукой придержит смертельный бег, впряжет другую лошадь? А то и эта оборвет постромки…

Разозлившись на безответственность Ивановой, которая, впрочем, славилась ею со времен школы, я вкратце ввела ее в курс недавних событий, героиней которых я, к несчастью, имела место побывать. Во время рассказа я немного преувеличила грозящую мне опасность, потому что стало ясно: со стороны мои злоключения не выдерживали никакой критики.

Когда же явится такая твердая, разумная рука? Дастся ли ей эта несущаяся галопом лошадь? Захочет ли принять рядом с собой другую или самого кучера потянет с собой, увлекая своей бессмысленной и беспощадной дикостью?..

Приди мне в голову идея отправиться в милицию, меня бы высмеяли и в лучшем случае попросили бы отправиться восвояси. Или в вытрезвитель. Теперь я уже не была уверена ни в пистолете, ни в том, что типы, схватившие меня, были так уж опасны. Каким-то придуркам захотелось развлечься, а я, как последняя идиотка, пошла у них на поводу, изрядно повеселив ребят своим перекошенным от ужаса лицом.

Рука упала неслышно. Может быть, со стрельцами и сыном ему надлежало поступить иначе? И с многими другими тысячами, имени которых не ведал?.. Пальцы собрались в кулак. Нет, то была его часть работы. И матроса ему надлежало вытащить из бездны, а не кому-то другому. Силой тащить всю жизнь — таково было ему назначено от той самой музы. Ничего не осталось для себя: ни сына, ни мягкой теплой травы, куда мог бы опустить свое изболевшееся тело. И некому принять от него рвущиеся из рук вожжи…

На Ритку мой рассказ, видимо, произвел впечатление: на несколько секунд она замолчала, переваривая услышанное. Хотя вполне вероятно, что подружка просто задремала с трубкой у уха. На всякий случай я бодро гаркнула ей пожелание быстрее оказаться дома и не шляться в компании сомнительных личностей. И отключилась с намерением отправиться в душ.



Вода всегда действовала на меня благотворно. Укутавшись в мягкий белый халат, я потопала на кухню за чаем. На подоконнике у балкона увидела Риткины сигареты и решила, что сегодняшний стресс надо снимать. Прихватив чашку с чаем и сигарету, я вышла на балкон и поежилась. Затянувшись пару раз, я тут же пожалела о своей затее: курец из меня был никакой, поэтому голова тут же закружилась. Благо, в дальнем углу балкона стоял диванчик с подушками и пледом, на который я устремилась.

Царю сделалось хуже. Пять дней назад по велению его поставлена была возле спальни подвижная церковь. Сегодня он исповедался и приобщился святых тайн. Сам владыка молился тут, с осторожностью посматривая через открытую дверь на лежавшего царя. Тот не двигался и лишь изредка коротко стонал.

Едва присев на диван, я сразу поняла, что здесь что-то не так. Так как обе руки у меня были заняты, ощупывать то, на чем я сижу, мне пришлось попой. Едва сдерживаясь, чтобы не заорать, я все-таки поелозила в разные стороны, как вдруг подо мною что-то резко зашевелилось. Дальнейшее я помню смутно: кажется, я громко заорала, расплескав чай, и тут же подскочила.

Через три дня над больным совершено было елеосвящение. И тут по именному указу освобождены были от каторги все преступники этой державы, кроме повинных в смертоубийстве.

С утра другого дня прощены были осужденные на смерть и каторгу по военным артикулам, но снова исключались из помиловательного списка изверги всякого рода и звания. Шептались, что вместо завещания сии указы.

Шевелящаяся масса на диване тоже заорала, потому что чай был горячий, и я поняла, что это точно не собака. Четвероногие не могли так отборно материться. Оравший скинул с себя покрывало, резко сел и в свете, падающем из кухонного окна, оказался лохматым мужиком. Это не прибавило мне оптимизма: я немедленно подумала, что сегодняшний день определенно стоит занести в копилку худших в моей жизни.



Бросаться вниз с балкона было бы глупо, учитывая пятый этаж, поэтому я просто всхлипнула и промычала что-то вроде:

В тот же день, вскоре после выстрела полуденной пушки, царь велел подать перо и бумагу, взялся писать. Но перо упало и разобрать можно было лишь два слова: «отдайте все…» Чуть слышно сказал он позвать дочь Анну, которая писала обыкновенно ему под диктовку. Она пришла, но царь только смотрел и больше не говорил. Никак не могли потом закрыть ему глаза, сколько ни прикладывали тяжелые медные пятаки. Совсем детское беспечальное выражение стояло в них, и люди крестились, оглядывались на висящую в углу богородицу в темных суровых красках…

— Какого черта?

Так умер Петр Великий.[1]

Облитый кипятком тип потряс головой, два раза фыркнул наподобие лошади и зачем-то потер лицо руками. Наверное, надеялся, что я ему приснилась. Кто бы возражал?

Я стала медленно отступать к балконной двери, прикидывая, за сколько смогу добежать до входной. Очевидно, вид у меня был донельзя испуганный, потому что лохматый, резко выкинув руку вперед, вдруг произнес человеческим голосом:

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

— Стой, да стой ты! Ну, чего дрожишь? Да не боись, я не маньяк какой-то.

Я икнула, а он застонал и потер виски:

— Башка трещит, ничего не соображаю. Ты кто? И как тут оказалась? Да еще в халате? Соседка, что ли?

— Это я у вас хотела спросить, — дрожащим голосом завела я, продолжая отступать.

Первая глава

— А что меня спрашивать? Со мной все и так ясно. Друг я хозяина, Ваньки Лямцева, это его квартира. Знаешь такого?

I

— Не знаю я никакого Ваньку, эту квартиру мы с подругой сняли на сутки.

— Сняли? Ну да, он квартиры сдает, бизнес у него такой. Только эту квартиру он обычно не сдает, она у нас про запас.

— Ах, Каролинхен!..

— Про какой такой запас?

Невероятное, горячее томление разливалось по телу. Где-то от низу, из неведомой глубины поднималось оно мерными толчками, приливало к груди, и не властна уже она была над этим. Все трепетало в ней, тело наполнилось сладкой мукой, стало невозможно дышать от счастья…

— Ну, там, гульнуть по-мужски, сама понимаешь. Мужчинам нужно иногда расслабиться: девочки, выпивка. Ладно, что-то меня понесло…

Но она уже проснулась. Женщина на лошади с хлыстом в руке и гордо посаженной головой оставалась еще какой-то миг в памяти. И судорожное сплетение в некоей комнате, что повторялось всякий раз во сне, оставляя после себя томительную слабость. Ах!..

— У нас все оформлено документально, у меня и ключи есть.

Ни звука не произнесла она. Второй раз за дорогу случается с ней это. Все так же произошло три дня назад, когда выехали из Шведта. Отца уже не было с ними, и она заснула, освобожденная от его укоряющего присутствия. Равномерное покачивание на рессорах по неровной промерзшей дороге вызывает это сладкое чувство, от которого хочется умереть. А еще — неудобную влажность в белье.

— Удивила. У меня тоже ключи есть, если что, — заявил в ответ нахал.

— Да плевать мне на ваши мужские дела, хоть на голове со своим Лямцевым стойте. Но какого лешего вы тут делаете сегодня, когда квартира оплачена нами, и тут должны быть мы с подругой?

Она осторожно посмотрела на свою мать: та сидела неподвижно, прижавшись спиной к большой перине, устроенной еще в Цербсте от поддувающего сзади ветра. Лица матери не было видно из-за теплой вязаной маски, такой же, как у нее самой, у фрейлины госпожи фон Клйен и у камер девицы Шенк, сидящих напротив. Морозы стояли столь сильные, что волки появлялись на улицах селений. Нет, никто не узнал о том, что происходило только что с ней.

— Так тут еще и твоя подруга? — заинтересовался лохматый и зачем-то пакостно заулыбался, а я мысленно пожелала ему провалиться к чертям.

Колеса застучали помедленней, карета качнулась еще раз-другой и остановилась…

— Да, и она сейчас придет. С парнем. Он у нее бандит. — Для убедительности я решила приплести к истории Аникеева, а про себя стала читать все известные мне молитвы.

— Графиня Рейнбек с дочерью… Королевская подорожная!

— Бандит, говоришь? Это интересно! — Лохматый хлопнул себя по коленкам и, потянувшись, попросил у меня сигарету. Опешив от человеческой наглости, я машинально протянула ему пачку из кармана халата.

Простуженный голос выкрикивал это при каждой остановке. В слюдяное окошко был виден темный каменный дом с такой же темной черепичной крышей, железная решетка, сложенный на пороге торф. Человек в старом капральском мундире кланялся со ступеней дома. Дверь кареты отворилась, протянулась рука: помогла сойти на землю матери, потом ей и другим. Ледяной обжигающий ветер дул из-за дюн, за ними угадывалось море. Толстый господин Латорф, которого она привыкла видеть в расшитом полковничьем мундире с ангальтдорнбургским гербом, был теперь в обычной одежде с суконной накидкой от ветра. Он провел мать в дом, и они вошли следом.

Затянувшись, этот гнусный тип выпустил кольца дыма и жестом указал мне на выключатель:

Теплая спертая духота ударила в лицо. Только потом при свете тусклой масляной лампы, висевшей на вьпирающем из стены бревне, она все разглядела: спящих на широкой деревянной кровати пятерых детей — маленьких и больших, в длинных полотняных рубахах, еще ребенка в самодельной люльке-качалке, другую незастеленную кровать с ветхой периной, привязанного за ногу голенастого петуха, собаку у двери. На веревке сушилось белье. За печью на рваном полосатом туфяке недвижно лежала старуха с костистым высохшим лицом и длинными желтыми волосами. В печи стоял котел, в котором булькала вода. Хозяйка, лет сорока женщина в грубом домотканом платье, резала крупными кусками репу и бросала в котел. Увидев входящих, она выпучилась на них, остановившись с недочищенной репой в руке. На раскрашенной спинке кровати, где спали дети, был нарисован ангел, играющий на трубе. Мать брезгливо оглядывала комнату.

— Тут на балконе свет включается, чего сидим в темноте? Давай знакомиться, раз уж встретились.

— О сиятельная фрау, там есть еще одно помещение, но над ним повреждена крыша и оно не отапливается, — заговорил содержатель станции, по всей видимости, бывший солдат. — У нас редко останавливаются господа, а зимой проезжие ночуют тут с нами.

Вспыхнувший свет заставил мне прищуриться, но я сразу же впилась глазами в лицо лохматого. К сожалению, ничего особенного оно мне не явило: темные глаза с прищуром, прямой, в меру длинный нос, кривящийся в усмешке рот. Словом, не лицо — а наглая морда. Единственной достопримечательностью незнакомца была темная густая шевелюра, давно не стриженная и отдававшая медным оттенком.

— Мы лишь поедим здесь! — раздраженно сказала мать, обращаясь к Латорфу.

Слуги внесли корзины с провизией, стали хлопотать посредине комнаты у стола. На грубые некрашеные табуретки постелили холсты, положили дорожные подушки. Они ели разогретую телятину, запивали пивом, которого в Цербсте погрузили на дорогу целых два бочонка. Слуги ели у двери что-то свое. Она быстро освоилась и с интересом смотрела на котел, где булькала вода. Сладко пахло репой…

— Ну что, как я тебе? Зовут Антоном. Конечно, я сегодня немного не в форме. Пил, чего уж там… Но в обычной жизни я очень даже. Скажу по секрету, я не женат. Так что…

Отдохнув и согревшись, они поехали дальше. Опять неровно стучали колеса, встряхивая по временам карету на смерзшихся комьях грязи. Она пробуждалась от толчков и тут же снова впадала в полусон, пригретая периной сзади и другой периной, которой были накрыты ноги. Чаще всего вспоминался ей отец. Специально для нее написал он наставление, как вести себя в предназначенном ей великом и неопределенном будущем. Тетрадь лежала в особой сумке из коленкора, которую подарил ом ей два года назад, к ее тринадцатилетию. Отец писал так, что в каждой строке было равное количество букв. Когда выезжали из Шведта, мать передала ей эту тетрадь…

Тут он пошел вразнос, расхваливая себя, вкратце описал свой жизненный путь и даже упомянул про спортивную школу, которую посещал в детстве и юности.

Обязательно раз в неделю, в субботу после полудня, отец звал ее к себе. Он был уже без мундира, в мягких сапогах и домашней куртке с бранденбурами. Сидя в кресле, высокий и прямой, он ровным голосом читал ей истории про нерадивого Штрубльпейтера. Так прозвали этого мальчика за то, что он не слушался родителей, вовремя не стригся и не мылся, водил дурные компании. Поэтому мальчик переносил всяческие неприятности.

Я возмутилась:

— Да мне какое дело до вашей жизни и жены? Я вообще в этом городе впервые. И, надеюсь, больше никогда не доведется. Сегодня не день, а сплошное горе…

Когда на ратуше снова играли часы, отец откладывал книгу, целовал ее, и она уходила к себе. Там, на четвертом этаже штеттинского дома, она сколько хотела играла сама с собой. Мощные удары колокола с городской кирхи сотрясали старое здание. Привставая на носки, смотрела она через окно вниз на расходящихся после службы людей, на загадочное и сумрачное море вдали.

Тут мне стало по-настоящему жаль себя, и я зашмыгала носом:

Командир Восьмого королевского полка и комендант городи, ее отец, всегда склонял седеющую голову, когда говорила мать, но и ее считал как бы старшей своей дочерью. В Цербсте, чье имя сочетается с ее именем, стоял старый замок с прямоугольным двором. В линию с ним шли ряды домов с фронтонами, ровные межи разделяли поля на бурой земле.

Она слушала отца и думала о другом. Некие золотые и пурпурные цвета представлялись ей в будущем. С матерью и морем было это связано. Берег моря источал загадочную силу. Оно намывало мелкие россыпи золотого камня, и куски его тускло отливали солнцем далеких времен.

— Восьмое марта называется. Приехали, называется… Такой стресс, а тут еще… ты! Я как села — так чуть не поседела. Развалился на чужом диване. Ничего, что я на «ты»?

Населяющие этот берег люди обладают умением видеть будущее. Так говорила старшая прислужница в Читинском замке, куда она ездила с матерью. А мать ее происходила от владетелей этого берега, чьи корни значились и по другую сторону моря. В ней была часть их крови. Это должно было в чем-то проявиться!

Антон одобрительно кивнул и скроил сочувствующую мину, приглашая меня поделиться своим горем. Даже зачем-то подкурил мне еще одну сигарету, а я, как последняя дура, расплакалась и выложила ему всю историю сегодняшнего дня.

Когда гостили они в Брауншвейге, как бы из пелены тумана возник монах с желтым неподвижным лицом. «Патер из Менгдена» называли его и просили рассказать о судьбе красивой девочки-принцессы этого дома. Монах мельком посмотрел и равнодушно отвернулся. Вдруг глаза его остановились на ней. Он быстро подошел, положил руку ей на лицо. «Я вижу по меньшей мере три короны на голове у этого ребенка!» — сказал он в наступившей тишине. Мать задержала монаха, и они долго о чем-то говорили у высокого, идущего почти от полу окна. Она услышала, как тот сказал: «У каждого человека, мадам, есть своя звезда, и раз в жизни он должен увидеть ее. Только нельзя говорить об этом во избежание несчастья…»

Закончив, я утерла нос рукавом халата, ничуть не заботясь о том, как выгляжу. А вот сам Антон выглядел озабоченным. В процессе рассказа он даже задал мне пару вопросов, то есть показал себя в высшей степени чутким слушателем. Несмотря на абсурдность ситуации, я к нему даже слегка подобрела и перестала бояться.

Нет, мать ничего не понимала в будущем. Она резко двигалась, смеялась, зло кусала губы. Все и про всех она знала, но только в настоящем. Даже откуда появились тонкие кружева в наряде побочной принцессы Саксен-Кобургской. О монахе мать не вспоминала. А вот ей запомнились желтая холодная рука на ее лбу и короткий проницательный взгляд. Подобно человеку из Менгдена, она старательно вглядывалась в лица людей, но видела у них только нос, рог, складку возле губ. Это ей ничего не говорило. Тогда она оставалась одна в комнате и думала о себе, золотые и пурпурные полосы являлись от долгого смотрения на стену.

— Да уж, дела… — протянул мой собеседник, задумчиво глядя куда-то вдаль, а я вздохнула.

И еще в эйтинскую поездку красивый шведский граф заговорил с ней. Потом он сказал матери: «Это непростое дитя: посмотрите, сколь серьезен у нее взгляд. Напрасно вы не уделяете ей внимания, княгиня!..»

Бессчетное количество раз повторялись в дороге видения… Полная радости прыгала она в длинной белой рубашке по кровати. А мадемуазель Бабетта хохотала с ней вместе, ловила и целовала: «Ah, ma petite oiseau!»[2]. Это не был добрый и строгий поцелуй отца, пахнущий сукном и ремнями. И не беглый поцелуй озабоченной собой матери. Веселое тепло источал он и был подобен многоцветной французской сирени…

— Хорошо, что выговорилась. Даже полегчало. Сейчас Ритка придет, и вообще, уже поздно, — я тактично кашлянула, намекая, что гостю пора бы и честь знать, но он был непоколебим.

Еще раньше, в оперной ложе сидела она совсем маленькая: ей подкладывали одна на другую три атласные подушечки, чтобы могла видеть сцену. Красивая женщина с длинными волосами все кричала там, растягивая слова. Необычное золотое с голубым платье было на ней. Потом женщина заплакала, вытирая слезы, а она закричала что было сил вместе с ней. Седая, с буклями и большим носом старуха успокаивала ее, передавала на руки лакею. Ей рассказывали, что это случилось с ней в Гамбурге, где она гостила у гроссмутер[3].