Когда добрые прихожане собрали деньги на отправку старца в Иерусалим, в город трех религий и самое святое место на земле, Григорий Богослов туда съездил. Вернулся и оставил такую записку: «Не место приближает человека к Богу, а Иерусалим должен быть у каждого человека в сердце, потому что нет такого места, которое дарует мне святость и силу.

Если я приехал в Иерусалим и там просуетился, прозлился, то гораздо меньше пользы, чем я бы сидел в своей родной деревушке и молился Богу, и все эти воспоминания о рождестве и страстях Христовых были бы у меня в душе».

То же самое можно сказать и про Тобольск. Если заявить, что каждый плохой человек становится здесь замечательным, это будет неверно.

– Груз истории велик – я, находясь здесь не так долго, тем не менее чувствую это… Столько событий, трехсотлетняя история православия в Тобольске…

– В силу того, что здесь исторический центр епархии, ведь до середины восемнадцатого века именно из Тобольска происходило управление епархией вплоть до Китая, представляете? Многие десятки тысяч километров управлялись из Тобольска.

И эта огромная богатейшая территория была управляема – не только управляема финансовыми рычагами, но и духовные рычаги находились здесь.

Вы заметили? Если из Нижнего города смотреть на Верхний город (у нас два холма, на одной стороне стоят церковные сооружения, белые дома, церкви и соборы; на другой – точно такие же здания, но государственного предназначения. Там была государственная тюрьма государственная, казна и дом губернатора. И изначально, когда строился Кремль, он так и задуман. Показать идеальное соприкосновение церковной власти и государственной, они равноправны, имеют равнозначную силу.

Своего рода симфония власти.

Конечно, со временем эта идея симфонии показала и слабые стороны, сейчас ее критикуют. Вы об этом упоминали: церковь старается многое делать в угоду государственной власти.

Но вопрос-то в том, что это на самом деле древняя традиция, и апостол Павел говорил, что всякая власть – от Бога. Вопрос не в прогибании перед властью, не в лизоблюдстве, нет.

В первую очередь речь идет о том, что Церковь учит: власть государственная, если она благочестива, действительно призвана к управлению людьми, – и люди должны воспринимать ее как данную от Бога. И дело не в том, что именно власть поддерживает или не поддерживает. Советская власть расстреливала священников и епископов массово и разрушила множество церквей, но так или иначе ни один священник, кроме отдельных ярких отщепенцев, никогда не призывал к свержению власти. Не было такого.

Потому что первое – власть от Бога, никуда от этого не денешься. Это отдельная и важнейшая в богословии тема. Действительно, здесь исторически сильное место, поскольку сконцентрированы образовательные и управленческие структуры и полнота административной и духовной жизни ощущается наиболее остро.

Кажется, что в деревне какой-нибудь священник тусклой жизнью живет. Но это поверхностное мнение, это иллюзия. На самом деле жизнь моя как администратора среднего уровня, и жизнь ректора как администратора высшего уровня, и жизнь простого священника в самом-самом захудалом селе – по духовной насыщенности и по своей структуре одна и та же.

Главное – какими принципами человек руководствуется, а в случае со священнослужителями эти принципы воспитываются. В ходе образования, в ходе становления священника и в ходе жизни по определенным правилам.

Эти духовные правила были многократно сформулированы разными отцами, разными соборами. Авторитетными людьми. Основы идут из Золотого века письменности, это по времени приходится на четвертый и пятый века, тогда формировались нравственные и законоустановительные документы, то есть на протяжении последних полутора тысяч лет в Византии и в России – везде, где православие имело достаточно серьезный успех, жизнь священника регламентируется общим сводом: «Постановления соборов, апостольские правила».

По нагруженности жизни, по интенсивности дневного распорядка можно провести различия, да. Но и только. Естественно, сельский батюшка попроще живет, но по регламенту и по установке – это абсолютно идентичные вещи.

Действительно, наш Тобольск привлекает. История, архитектурная гармония, предания и сказы – и просто в силу, может быть, своего географического положения.

На обрыве Кремль очень мудро поставлен. Красота и мощь, символ. Особенно если с реки плыть по течению. Когда из-за стрелки выворачиваешь на Тобольск – на самом деле восторг, как это прекрасно.

Определенная строгость, видимо, будущим церковным служителям мила, я студентов наших называю детьми. – Отец Петр улыбается, я понимаю, что годами он мало от студентов отличается. Но зрелость не возрастом определяется, иные – и до седых волос дети. – Сейчас, если так говорить, идет процесс объединения духовного образования со светским. И очень часто звучат со стороны руководителей духовных учреждений призывы максимально приблизиться к государственным стандартам. В плане образовательном это очень хорошо, стандартизация – великолепное дело.

А в плане духовном – отсутствие в светском вузе воспитательного процесса как такового, по сравнению с советским даже вузом, негативно сказывается на подготовке студентов в целом.

У нас в семинарии, я уже об этом говорил, воспитание все-таки идет вровень с наукой и с учебой, даже доминирует. Уничтожение воспитательного процесса на корню убьет духовное образование. Уничтожит семинарию, на мой взгляд.

А во многих современных семинариях – как и в обычных вузах – нередко звучат призывы «оставьте детей в покое». Оставьте в покое, пускай они учатся, потом они повзрослеют, перебесятся, все будет хорошо, станут нормальными батюшками, и ничего страшного.

Но любопытное дело – эта либерализация, на удивление, многих детей смущает и пугает.

Потому что ребенок приезжает – ну какой ребенок, там уже восемнадцатилетний лоб! – приезжает он сюда или в другое место… Как ни крути, а человек, поступающий в семинарию, я по своему опыту скажу, делает такой шаг… Своеобразное отречение от мира. От мирских забав.

Даже уехать из дома – уже непростой выбор. У нас местных ребят тобольских – буквально один или два, все остальные приезжие. И поэтому отказ от домашнего уюта, отказ от привычек, от свободного времени заставляет ребят своеобразный Рубикон перейти. Они здесь начинают новую жизнь, с нуля.

Здесь строятся отношения, здесь зарождаются интересы и так далее. А когда рубежности этой не происходит, не происходит отрыва-то от мира, из которого человек вышел, то получается несколько смазанная картинка. Опять же, это в пользу нашей семинарии говорит. Люди приезжают сюда – в место паломничества, а ребята приезжают в место учебы. И приезжие сообщают месту какой-то особый дух.

Я могу сравнить с Москвой или Киевом, где семинарии располагаются в перекупных монастырях, там то же самое происходит, человек отчасти отрекается от мира, а отчасти принимает принципы монашеской жизни, более суровой, чем в миру.

И я считаю, что наших ребят это привлекает и радует. Тихонечко вот слушаю разговор их, общаюсь – они с удовольствием и гордостью говорят, что здесь куда строже, чем в других местах, поэтому они здесь.

«А так, куда я поеду? В Екатеринбурге все разболтано, вы представляете, там курить разрешают!» – так наши студенты говорят.

Действительно, здесь начинается и шаг за шагом, ежедневно – происходит воспитание нравственное, о котором я вам говорил.

И добавлю о связи времен – все-таки промежуток в семьдесят лет, когда грубо прервана была жизнь православия по всей России, – наложил неизгладимый отпечаток, и можно сказать, что старшее поколение православных для нас является авторитетами, «старцами», у которых мы учимся. Они так же научались, от кого-то брали свои корни, от каких-то закрытых, неизвестных нам источников, от беглых монахов, которых не успели уничтожить или посадить.

Но эти люди старшего поколения, к сожалению, уже уходят, один за другим. Уходят те, что являлись носителями той самой истинной веры, «веры в гонениях».

Но преемственность каким-то образом сохраняется. Необъяснимым образом, можно сказать. Нет обрыва традиции, уже две тысячи лет ниточка тянется.

Если в крупных городах – я сам из Екатеринбурга, там было несколько церквей, которые не закрывались, и эта традиция фактически не прерывалась, если ты хотел прийти в церковь даже через какие-то преграды, так или иначе ты попадал туда – традиция дореволюционная те́плилась постоянно.

У нас в Тобольске очень ощущается, что до определенного времени вообще не было церкви.

На кладбище церковь, по-моему, не закрывалась, но там очень все проблемно было. И только в 50-х годах, после потепления, открыли Покровский собор – и здесь постоянная борьба с музеем, постоянная борьба с местными властями, и по воспоминаниям наших бабушек древненьких, которые тоже уже скончались, – очень ощущалась эта временность пребывания. Успехи, которые достигались, воспринимались как «прожили день, и слава Богу», как на фронте.

В прошлом году один из наших студентов писал дипломную работу «Тобольск по воспоминаниям старожилов», он ходил по старым бабушкам, записывал их рассказы, попытался систематизировать, налагая их на официальную историю. Получилось что-то необычное – я хотел бы лучшего результата, не очень доволен работой – но тем не менее те записи, которые он сделал, те архивные материалы, которые он сохранил, говорят о том, насколько для этих людей – хотя они тоже все приезжие, кто из Омска, кто из Екатеринбург, или из других мест – но для них Тобольск стал городом-святыней.

– Почему? В связи с тем, что здесь были особые события, в том числе с Царем связанные?

– А вот сложно сказать. По этим воспоминаниям судя, они все приехали к Святителю Иоанну, несмотря на то что он уже триста лет как умер, сто лет назад проставлен как святой. Но звучит снова и снова: «я приехала к Святителю Иоанну девятнадцатилетней девчонкой»… Они все приехали к нему.

Евпраксия-матушка еще жива, рассказывала – вот она приехала и пела по храмам, ее всю жизнь гоняли, закрывали в тюрьме, сажали на несколько лет как психически ненормальную, как тунеядку – хрущевские гонения были, а она только пела по церквям, нигде официально на работу не устроена. Вот ее, как тунеядку, в тюрьму посадили тогда.

Но тем не менее, как она сама говорила – она сейчас уже ходить не может, дома сидит, – что ей все равно было, какой владыка, какой священник – молодой, немолодой, старенький, нестаренький, – она со Святителем Иоанном всегда, с ним одним.

Матушка Евпраксия с ним как-то общалась – видимо, опыт мистического общения у нее есть.

Как это происходит – я молодой, ничего об этом сказать не могу.

– Вы молодой, но тем не менее я рядом с вами чувствую удивительное спокойствие, беседую – и мысли упорядочиваются. Уверена, не я первая об этом говорю. Вы умеете материал в последовательности и без усилий по полочкам разложить. Особый дар. Действительно, я в вашем присутствии очень комфортно и хорошо себя чувствую. Редко встречаешь таких людей.

И еще один вопрос у меня, мы уже коротко затрагивали эту тему. Вы сказали: «Я проректор по науке всего лишь, духовность более важна». С тех пор думаю – а духовность эта, она как и в чем проявляется?

Когда вы ощутили бы, что вы уже в состоянии и научной частью, и духовным воспитанием заниматься? Что показатель? Отсутствие сомнений, соблазнов, искушений и греховных помыслов?

– Сложно ответить, вы поймите. Я почему о науке так пренебрежительно…

– Извините, что перебиваю, но я, напротив, чувствую свою ущербность, если есть пробелы в знаниях на ту или иную тему, а в семинарии преподают философию.

У вас накоплен багаж глубоких знаний, и это чувствуется в беседе, что и настраивает определенным образом. При этом рассудительность и доброта в ваших словах. Любую дискуссию выиграете с деликатностью, умея не задеть чувства своего оппонента…

– Хорошо, но пассаж насчет дискуссий оставим на вашей совести, это целый пласт бытия. – Отец Петр задумался, но я о сказанном не пожалела. О сложном он говорит запросто, не боится неожиданных вопросов и на удивление терпелив.

Он снова сосредоточил на мне взгляд и продолжил:

– Чем отличается образованность от духовности, в этом вопрос? Я как могу сформулировать это… Дело в том, что интеллект – такая вещь, один ученый ее сравнивал с мышцей. С наскока возьмешь томик Шлейермахера – никогда в жизни больше трех страниц не прочитаешь. Точно так же, как подойдешь и возьмешь гирю девяностокилограммовую – два-три раза поднял, и все, потом у тебя ни желания, ни сил не будет. Все должно быть постепенно. Интеллект, как отчасти и физические способности, развивается усидчивостью, постоянными занятиями и так далее. Как у знаменитого атлета, так и у научного спортсмена, который имеет серьезные достижения, на определенном этапе возникает ощущение, что «я превзошел других», то есть вопрос в том, что человек достигает высоких ступеней. И кажется естественным, что теперь соревноваться с дилетантом – для чемпиона или общаться со среднестатистическим студентом – для интеллектуала скучно.

Так или иначе, возраст и нагрузка постоянная – и возникает чувство превосходства, вознесенности собственной над другими. По-духовному это называется гордостью.

А гордыня – самый трудно выкорчевываемый грех. Избавиться от гордости, особенно когда есть какие-то для того основания и предпосылки, – от нее избавиться практически невозможно. Всегда остается она на самом пакостном уровне, на генном – и никуда от нее не денешься.

Возноситься священнику ни в коем случае нельзя, кем бы он ни был – никак нельзя. Любому ученому можно хвастаться и гордиться: я доктор наук, только я один могу об этом судить. – Тут отец Петр засмеялся, и странно было бы, если бы сохранял серьезность, причем святой Гермоген, портрет за проректорской спиной висит, мне показалось, тоже саркастически улыбнулся… а впрочем, у архимандрита лицо на портрете довольно издевательское, особенно взгляд. – У меня есть знакомые, которые нередко полемику свою заканчивают словами – ну, в конце концов, я доктор наук, я лучше знаю.

– Это же не всерьез заявляют, наверное.

– Тем не менее нередко так получается. А человек, так скажем, призванный несколько по-другому, оказывается в рамках закона духовного. И если посмотреть – у нас помимо истории, помимо сугубо философских богословских занятий, есть прекрасные духовные чтения, в этих книгах нередко находим жизнеописания тех людей, которые достигли Царствия Божьего.

Спасение – это то, ради чего мы в церкви живем, и вот во многих книгах – жития святых, патерики – описывается образ обычного христианина, который, может, ничего выдающегося и не сделал, но достиг своей духовной цели – и он прославленный святой. Мы здесь, живя на земле, к нему обращаемся, к тому же Святителю Иоанну.

Действительно, жизнеописания святых сейчас являются как бы инструкцией – как жить, чтобы спастись. Ни Кант, ни Гегель к святым не относятся, а вот какие-то простецы, которые ни читать, ни писать не умели, а отдали все свое сердце на служение Богу, – таких сотни, если не тысячи.

Святитель Иоанн Тобольский был ученым, он переводил с латыни на славянский язык многие книги, он профессор Киево-Могилянской академии, в то время она так еще называлась. До того как его сюда отправили, он активно занимался просвещением, у него была своя типография. Очень много трудов и переводов его собственной рукой написаны. Настоящий ученый был, на хорошем уровне.

Тем не менее, когда он оказался здесь, в Сибири, уже в преклонном возрасте, он прославился и достиг Царствия Божьего отнюдь не научными трудами, а тем, что он был очень странноприимный, любил принимать и угощать гостей, он нищих кормил – организовывал социальные обеды. Нагружал обоз обедами и ездил по окраинам города, кормил нищих.

Здесь была тюрьма, вы видели – на соседнем холме тюремный комплекс.

Иоанн ночью подкупал стражников и приходил к заключенным. Это серьезная была тюрьма, каторжные корпуса, он приходил к этим каторжанам – они отребье общества, а он приходил и угощал их, беседовал о Евангелии. Именно этим он прославился, а не ученостью.

Поэтому, когда мы говорим о качествах будущего священника, о качествах хорошего пастыря, то речь не о науке как таковой, не о базовых знаниях, но в первую очередь именно о духовной составляющей. И сказать, что кто-то этого достиг…

Вот сказать про нашего отца Зосиму. Многие уверены, что он будущее видит и что по молитве его люди исцеляются, но поймайте его и спросите – батюшка, вы святой? Он скажет – да какой я святой?

– Я уже спросила. Успели повидаться и поговорить. Не то чтобы так именно и спросила, но сказала, что он общается с огромным количеством людей и, наверное, видит каждого насквозь, знает, как и что с человеком происходило, мысли читает.

То есть да, я спросила: а может ли он так видеть? Это как раз у него бурную реакцию вызвало. Он стал активно возражать. Сказал, что старцы, которые обладали такими способностями, уже давно умерли и было-то их наперечет, в девятнадцатом веке всего трое, они давно уже умерли. Отец Зосима, со мной беседуя, был спокоен и выдержан, голос тих, и те мои слова – единственное, что вызвало у него страсть. Хотя минутой раньше уверял, что человек жесток и ошибок много совершается именно из-за страсти.

И вдруг сам Зосима стал страстен, отнекиваясь от своего особого дара.

В остальное время нашего общения он говорил о том, что христианство – это постоянные молитвы и нужна полнота веры.

У меня вопрос к вам уже после беседы с ним записан. Вы сейчас говорили об особом даре Иоанна Тобольского: доброта прежде всего. Святитель нес веру и любовь, он говорил с каждым человеком, обнадеживал даже отверженных. Это так?

– Ну, вообще, Христос в Евангелии сказал: по тому узнают, что вы мои ученики, когда любовь будете иметь между собой. Самый главный показатель. Не сколько церквей у вас будет, не сколько крестов, машин или чего-то. А когда любовь будет между вами. А получается, что любовь настоящая – недостижимый идеал…

– Так в Евангелии, если правду говорить, между заявленными персонажами любви не было. И ученики ругались.

– Да, и ученики ругались. Но тем не менее это идеал, к которому необходимо стремиться. А Христос – вот вчера буквально Евангелие читали, он вышел и к богатым, и к бедным, он на улице подбирал какого-то прокаженного, от которого все отворачивались, и тут же заходил в дом богатея, которого средний класс осуждал за то, что много нахапал, и говорил: я принес свое слово всем. Сейчас говорить про эту любовь сложно.

Дело в том, что любовь – это в русском языке такое очень простое слово, оно все сразу обозначает. Я маму люблю, это тоже любовь, родину люблю, я не знаю – кого еще я люблю, для примера говорю – и в то же время есть понятие «заниматься любовью» – используют это же слово. И любовь к Богу – это же слово. Слово это у нас очень опошлено.

– Это как в любом языке. Но все, что вы перечислили, – разные формы, разные проявления любви.

– Это ни в каких языках такого нет. Я не знаю, может в европейских, ну как в английском, там love – и все. А вот в греческом, языке богословия, есть пять слов, которые обозначают любовь – Эрос, от которого эротика произошла, – низменная любовь, есть еще Порнос, это еще хуже, есть слово Филия – это больше дружба, есть слово Сторге – любовь, развившаяся из дружбы, а есть Агапи – любовь возвышенная, любовь невещественная. Это та самая духовность, о которой мы говорим.

– Но эта любовь «агапи» – она тоже ко всему? К жизни, к погоде, к людям, та любовь, которую ты несешь в себе, любовь-добро?

– В Евангелии, где сказано, что «любовь будете иметь между собой», там стоит именно агапи. Любовь духовная. То есть не просто любовь в обыденном смысле, ну что такое любовь, любовь это даже не дружба, нет, Христос говорил именно про агапи. Мы часто путаем дружбу и приятные отношения вот с этой любовью.

– Сейчас вообще часто звучит «Бог есть любовь» в самых неподходящих контекстах, как бы там ни было, то, что называется свальным грехом или как-то еще, тоже обозначают как любовь.

– Эти понятия нужно разводить и различать, потому что нужно помнить, что Евангелие написано на греческом языке, это оригинал языка. Поэтому люди путаются. Я всегда говорю, что все проблемы от необразованности. Когда люди не знают элементарных правил языка и начинают рассуждать о богословии, читая только русский перевод того же Священного Писания, то получается просто отвратительно, получаются запутанные вещи.

Вспомнилось… очень давно идет полемика о том, переводить ли славянское богослужение на русский, читать ли его на русском, много об этом говорят, и приводятся всегда такие примеры: вот, вы посмотрите, славянский язык – он такой непонятный, он просто отвращает, вот сейчас придет человек с улицы и услышит некоторые слова, его покоробит, и он убежит.

Приводят в пример слова «сумка», «сума». В славянском языке оно звучит как влагалище, в-лагают что-то в сумку, в Евангелии это достаточно часто читается, это слово в одном чтении повторяется три раза, что «имейте суму такую, чтобы в нее можно было вложить нужное».

И постоянно потом говорят об этом – посмотрите, какой он некрасивый, славянский язык, как же вы можете использовать это слово кошмарное в богослужении, а ведь на самом деле вопрос идет не об извращенности языка, а речь идет об извращенном сознании. Потому что контекст однозначно не позволяет помыслить о свальном грехе, когда говорят «Бог есть любовь», контекст не позволяет об этом говорить. Так же и в этом случае с сумкой – не позволяет контекст говорить, что слово «влагалище» означает что-то иное, нежели сума.

– То есть это вопрос извращенного сознания. Вы читали Библию в оригинале?

– Я преподаю греческий. И конечно, я читал Библию в оригинале. Она написана по-гречески.

– А ваше мнение о переводах Библии на языки разных стран, на которых говорят верующие, не говорящие и не читающие по-гречески? Ведь было строжайше запрещено переводить Библию, Ян Гус сгорел на костре из библий за то, что осмелился осуществить перевод на чешский. И верующие подкладывали сухое дерево в костер, так как библии плохо горели. Но знаменитое «О, святая простота!» произнесено им по-латыни – «O sancta simplicitas»…

– Я скажу так: каждый перевод – это версия переводчика. Шлейермахер говорил, что перевод всегда интерпретация. В любом случае. И поэтому в эпоху Возрождения, когда был издан Эразмом Роттердамским первоначальный греческий текст, возник вдруг массовый интерес к оригинальному тексту, абсолютно повально стали учить язык только ради того, чтобы прочитать, что же там на самом деле в Евангелии написано. Понимаете, когда речь идет о том, что мы опираемся на переводы, нельзя забывать, что одно и то же слово, одну и ту же фразу переводчик всегда переводит так, как ему удобно.

Сейчас на русском языке около 20 полных переводов Евангелия, и, сопоставляя разные переводы, обнаруживаешь – текст «что дышло: куда повернул, туда и вышло».

– А какое из четырех Евангелий – Матфей, Лука, Марк, Иоанн – вы считаете наиболее достоверным и достойным текстом? Они же ведь все разные.

– Я люблю больше всего Иоанна. Во-первых, он мастер слова, а я филолог, и поэтому я его очень люблю.

– Но во всех Евангелиях рассказано одно и то же.

– Понимаете, они рассказывали об одном и том же, но абсолютно с разных позиций. То есть Марк – это самое короткое Евангелие, он писал книжку, жизнь Иисуса как кратенькое повествование для проповедников. Ему нужно было написать инструкцию для тех, кто шел проповедовать. Небольшое повествование читается взахлеб, в один присест.

Матфей писал для евреев, поэтому ему важно было дать обоснования иудеям, которые уже имели определенную религиозную традицию, показать, что Христос – это тот самый мессия, которого все евреи на протяжении многих лет ждали, еще начиная с Авраама. Поэтому Матфей делает много аллюзий на Ветхий Завет, он очень много говорит о древних иудейских традициях, которые сейчас в Христе нашли свое воплощение, он показывает, что Христос – это вершина всей иудейской истории.

Лука, наоборот, писал для греков. Ему важно было показать, что явление Христа вполне вписывается в картину религии Греции, что Христос – пророк, то есть он один из величайших пророков и, более того, он Бог. И поэтому многие явления, которые Матфей красочно описывает, Лука их скрадывает, потому что никому не интересно название какой-то местности иудейской, я себе даже не представляю, где это, например.

А Иоанн писал, во-первых, очень поздно, после всех этих событий; Христос умер примерно в 33-м году, и будем считать, что Иоанн написал свой текст уже около сотого года. То есть прошло много лет, уже сформировалась большая христианская община, и Иоанн, который является автором Апокалипсиса – Книги откровения, Книги о конце времен, – Иоанн писал свое Евангелие с точки зрения мистической.

В его повествовании вроде бы те же слова Христа и те же самые поступки, но он описывает их с позиции Бога, он ярче других евангелистов показывает, что Христос – это Бог, который существовал изначально, который воплотился на земле. Собственно, Иоанн, потому его и называют Иоанн Богослов, зародил ту богословскую традицию, которая позже стала развиваться – и сейчас это огромные сотни библиотек.

Книги, что о Христе написаны.

– Спасибо. Емко, коротко и точно. Виртуозно, я бы так сказала.

Теперь личный мой к вам вопрос остался, хотя я смотрела уже документы, но почему-то есть сомнения. Всегда есть сомнения, а вдруг что-то напутано, неверно записано… Вот прадед мой, уже упомянутый отец Алексий Васильев, работавший в Тобольске в начале прошлого века, какое учебное заведение должен был закончить сто лет назад? Какое он получил образование?

– Ну, он однозначно закончил нашу Тобольскую семинарию. Тут вряд ли возможны сомнения.

– А что такое «колокольные дворяне»? Семьи священнослужителей, это я знаю, и происхождение словосочетания знаю – и серьезное, и насмешливое – поговорка «поп с колокольни упал»…

– Поговорка, да… Тут что отметить нужно: вырваться из священского сословия в те времена было сложно, отчасти поэтому в семинариях до революции наблюдалось достаточно сильное революционное движение. Вы знаете, что и Сталин из семинарии вышел.

– Вышел. Знаю, что его ректор Гермоген Долганов выгнал из Тифлисской семинарии. – Я с уважением вглядывалась в насмешливое лицо на портрете за спиной проректора. Сейчас оно показалось мудрым.

– Да, это правда. – отец Петр усмехнулся. – Молодец! Но вернемся к вопросу, почему в среде семинаристов так сильно было революционное движение. Потому что люди шли в семинарию вынужденно. По необходимости. Они не могли вырваться в университет, они поступить не могли никуда, из простых сословий шли в семинарию, после семинарии давался билет в университет. Поэтому людям необходимо было отсидеть в семинарии какое-то время, получить выпускной билет и дальше идти, в университет.

Была проблема одно время после первой революции 1905 года: из выпускников наших семинарий – Тобольской, Иркутской – ни один человек не становился священником.

Сословные рамки твердые: дети священников, дети дьяконов и церковных служителей никуда не могли идти, кроме как в духовное училище и далее по этой стезе. Но, отучившись в семинарии, человек получал билет на высшее университетское образование и исчезал.

Поэтому наша семинария одна из первых забунтовала, требовала пересмотра сословных ограничений. Иркутскую семинарию закрывали в 1913 году, нашу – в 1914-м, из-за революционных стачек. На год были каникулы.

Иркутскую закрывали из-за того, что там побили преподавателя пения, не знаю, какой он был и что натворил, я просто читал воспоминания, – и через год, когда все бунтовщики немножко успокоились, там заново сделали набор и вот, открыли. Но только до 1919 года она просуществовала, открыли ненадолго. Поэтому конкретно о жизни вашего прадеда ничего не могу сказать.

– Поясню, это важно для меня. Вопрос мой скорее о том, может ли взбунтоваться против несправедливости властей человек солидного возраста, отец семейства? Ведь у священника была семья – жена и пятеро детей… и появляется Царь, сосланный большевиками. Священник Васильев выражает протест против несправедливости заточения. Он заявляет: я верен Отечеству, Богу и Государю. Получается, он не взбунтовался вовсе, а напротив – остался верен долгу православному, духовному закону и вере?

– Начнем с того, пожалуй, что Царь еще не большевиками был сослан, а Временным правительством. И поэтому в первый период ссылки здесь, судя по воспоминаниям, Царю жилось очень неплохо. Он мог свободно ходить по городу. Ему разрешали посещать церковь, все было нормально. Уже когда большевики пришли к власти, начались ограничения. Они запретили Царю куда-либо ходить, они обнесли его дом забором. Даже монашек из Иоанно-Введенского монастыря, которые помогали Царской Семье и привозили продукты, стали обыскивать, дергать, а потом вообще запретили появляться здесь. И, насколько я знаю, они запретили в конце концов и общение с духовниками. И потом встал вопрос, куда делись богатства…

– Я подразумеваю скорее внутренний, человеческий протест. Духовно взбунтовался, может быть.

С обсуждения святости и «особости» места мы начали нашу встречу сегодня. Сибирь, глухомань. И прибывают тремя пароходами Царь, Царица, Великие княжны, Цесаревич Алексей, приезжают с прислугой, многочисленные чемоданы. Приезжают люди из другой жизни, с привычкой к роскоши, к интригам, хоть и сорок человек, а все равно интриговали, кого Царь больше любит.

Продолжаются привычные отношения, никто еще не понял, что это начало конца. А священник Алексий – человек, всю жизнь просидевший в «медвежьем углу», никуда отсюда не выезжая ни разу (собрался в 30-м году переехать с семьей в Омск, да в пути и помер), – понял, что грядет великая беда, трагедия. Понял и ужаснулся одним из первых.

И Многая лета прозвучало, несанкционированный молебен, на Рождество в нарушение всех предписаний.

Особая миссия священника, канонические правила духовности – именно то, о чем вы говорили. В последний путь провожая, так получилось. Ведь Тобольск был не таким, как сейчас. Город, где по весне разливается река, где осенью дожди затапливают, а зимой лютые морозы. 30 градусов ниже нуля считалось «тепло», так Царь в дневнике записывал.

– Нет, вы не правы, как раз вот Тобольск в то время… Сейчас это маленький уездный городок – с красивой архитектурой, конечно… а в то время город был одним из самых больших торговых центров Сибири, и здесь жизнь кипела очень серьезная. Здесь проходил водный путь до Китая, поэтому здесь же, в Тобольске, в Нижнем Посаде, были огромные склады торговцев. Переправные склады, то есть они часть товара завозили и здесь оставляли, а в европейскую часть страны отправляли уже отсюда. Чтобы не весь путь тащить товар, который нужно распродавать. Здесь была именно перевалочная база, вот такой огромный оптовый склад.

Город был очень богатый, это видно по архитектуре, крайне развитой, здесь был шикарный по тем временам драматический театр, здесь элита жила.

В то же время здесь было церковное управление и была семинария.

Поэтому уже тот факт, что человек остался в городе, имел приход в центре Нижнего Посада, прямо напротив губернаторского дома, это свидетельствует о том, что значимость и определенную базу он, несомненно, имел.

И вполне мог быть далеко не бедным человеком. О зажиточности тяжело говорить, потому что священники в то время состояли на государственном содержании.

Сейчас священник, условно говоря, сколько напроповедовал, кто ему как помог, столько он и заработал. Разрыв такой, что кто-то там блестящий пастор и проповедник, живет в центре Москвы, может ездить на большой машине. А кто-то в деревне работает – и слава Богу, на велосипед чтоб хватило, это такой вопрос.

До революции священники состояли на государственном коште, на государственном обеспечении, и было как – церкви имели различные разряды, на церковь отводилось конкретное жалованье, и коль скоро ты занимаешь место в этой церкви, то и жалованье соответственное.

Ваш прадед был настоятелем? Значит, он все эти средства распределял между служителями, но это все можно посмотреть в нашем архиве, у нас есть дореволюционные Тобольские епархиальные ведомости в электронном виде. Они оцифрованы, наш бывший проректор, отец Филарет, провел с архивом такую работу, и теперь в архиве эти данные точно есть. Вы можете даже сами скачать. С торента скачайте, если пиратства не боитесь. Тобольские епархиальные ведомости – это был, можно сказать, дайджест епархиальной жизни, он выпускался до 1918 года.

– То есть до 1918 года…

– Там вся церковная жизнь, все официальные данные были отражены.

– Какие еще книги, издания вы посоветуете?

– Дело в том, что литературы опубликовано мало. Я вам могу дать телефон одного нашего преподавателя, он занимается изучением того периода, по крайней мере архив наш досконально знает.

У нас архив очень современный, повторюсь, все рукописи оцифрованы. С подробностями преподаватель наш ознакомит, кандидат исторических наук Михайло Носов, записывайте телефон (он диктует, я записываю). Михаил подскажет. В каких местах искать, что именно найти, что реально, а что нет.

Потому что архив достаточно обширный, с одной стороны, а с другой стороны – его очень сильно проредили после 1918 года. Когда город большевики взяли, они бóльшую часть архива уничтожили. И по церковным делам наши ребята, которые пишут диссертации по истории, чаще ездят в Петербург, там копии всех отчетов точно есть. Отчеты на протяжении многих лет делаются в трех экземплярах. Один шел в консисторию, другой сдавался здесь в архив, третий отправлялся в Петербургский архив.

Канцелярские наши архивы были уничтожены полностью, также Епархиальные, а наш городской архив, повторяю, был прорежен очень серьезно. А Петербургский не успели проредить, поэтому очень многое по Тобольску наши ребята находят там.

– А книги о том периоде? Что достоверней написано и где книги эти искать?

– Насчет книг – это лучше к отцу Вадиму.

– К отцу Вадиму, прекрасно! (Это тот самый батюшка из Храма Семи отроков на Завальном кладбище, он чинит колеса своей машины в Перми, я помню, но вслух не говорю.)

Зато задаю вопрос, меня давно мучивший:

– Где купить Библию? Достойное и верное издание? Вы же говорили, что переводов много, не все равнозначны, некоторые уводят от истины…

– Да зачем покупать? Давайте я вам подарю. Изданную Московской патриархией Русской православной церкви. За достоверность ее ручаюсь.

И с этими словами он вышел из кабинета, минут семь отсутствовал и вернулся торжествующий, неся в руках огромную книгу в твердом темно-коричневом с золотым тиснением переплете. Солидное издание, увесистое.

Отец Петр надписал книгу и протянул мне фолиант через стол. Я открыла – на первой странице печать в форме ромба с завитушками: «Благословение Архиепископа Димитрия Тобольского и Тюменского».

Чуть повыше – аккуратная надпись от руки:

«Светлане на память о духовной беседе в Тобольске с надеждой на то, что польза от сказанного и услышанного будет в Вашем сердце.

Иерей Петр Поспелов, 17 августа 2015 года, город Тобольск».

Часть III

Михаил

В Тобольске происшествия почему-то объединялись тематически, рифмовались между собой, притягивались – беседа к беседе, книга к книге.

Буквально на следующий день я держала обеими руками увесистый – не менее двух килограммов! – фолиант внушительных размеров с золотым фигурным обрезом. Его сняла с полки и вручила мне Полина Сергеевна, выслушав мой рассказ о монастырских и церковных встречах, я постоянно повторяла при этом, как потрясена великолепием иконостасов, роскошной отделкой лестниц, основательностью реставрационных работ. На всей территории города и в окрестностях его – здания будто готовили для парадных приемов: нам есть что показать; нам есть чем удивить.

– Света, вы не ошиблись, так оно и есть… в какой-то степени, – засмеялась Полина. – Двадцать лет назад у нас возник весьма любопытный благотворительный фонд. Мы работаем для него, фонд работает для нас. Книга тоже образцово-показательно издана – «Возрождение, 20 лет вместе». «Возрождение» – название фонда. Промышленники города объединились, восстанавливают былую славу, ну и сами в истории останутся. Заодно. Книгу с трепетом издавали, хранят ее бережно. Для потомков берегут.

Потому библиотеки особыми предметами обстановки уставлены, и библиотекарши от переизбытка впечатлений сами начинают книги писать. Пожилая сотрудница, окруженная мебелью восемнадцатого века, опираясь рукой на мраморные перила, держит в руках двухкилограммовую книгу о деятельности фонда, где события и карты перемежаются с фотографиями спонсоров, произносящих речи на фоне книжных шкафов. Фамилии новых дворян от бизнеса на каждой странице, наш бомонд новые имена в историю вписывает.

Лет через двести придет настырный исследователь – глядь, а история славного города Тобольска пестрит новыми именами. Здравствуй, племя незнакомое! Что ж, всю жизнь только одного князя губернатора Матвея Гагарина вспоминать? Он многое сделал, фигура спорная… а кто бесспорная?

И новые спорные фигуры обозначились, поди выясни, чем они на самом деле занимаются, попечители наши. Денно и нощно заботит их дума о развитии родного края. Не иначе, только так, фолиант этот томов премногих тяжелей. И вам, Света, есть чтó цитировать – из местного, из свежеиспеченного.

Я смотрю на Полину вопросительно:

– Почему так много иронии? Что-то с фондом не так?

– Нет, все так. Да я и не смеюсь. Я вам потом еще новшества покажу – скажете, деньгами разбрасываются. Для внушительности, Сибирь монументальная. Купола пламенем горят, синим и золотым. Все на их денежки, опираясь на сохранившиеся в веках технологии. А то гуляли бы вы по развалинам, прадедушку своего и представить на той лестнице не смогли б. Как иначе?

Роете, ищете, любой сохранившейся детали, каждому факту рады. Но не землю же копаете, правда? Верно, там ничего и не найдете.

Вы в архив, в библиотеку… А вам и сообщают, кто именно приводит сибирский центр православия в порядок. На века. До следующих скифов. – Полина Сергеевна хитро одними уголками губ усмехнулась. – Ищите и обрящете, и да откроется вам истина.

Спонсоры наши приводят в порядок огромные территории, пожелания президента выполняются еще до того, как высказываются на словах. От этого и городу, и президенту лучше.

Духовный центр. Вдобавок роскошный центр, мне приятно быть одухотворенной именно здесь. – Улыбчивая Полина Сергеевна выглядит совершенно счастливой.

«20 лет вместе». Заголовок читается как «Счастливы вместе».

Как все смешалось! Православие, сила места и власть, фонд «Возрождение» и лица корпоративных боссов на глянцевых страницах, и Полина Сергеевна в ее кабинете, уставленном диковинными книгами и предметами, угощающая меня чаем из специального чайничка, он фарфоровый – и электрический притом.

– Брусничный чай, на местных ягодах настоян, попробуйте. И пряники наши фирменные – и запах, запах тминный!

Я старалась из чашки тихонько отпивать, понемножку и неслышно от бублика откусывать, а Полина Сергеевна прихлебывала и размышляла вслух:

– Отец Петр, говорите, вас к Михаилу Носову адресовал?

– Чтобы рассказ продолжить об архивах… Я там уже была. Над случайно сохранившимся выцветшим портретом суетились три часа, посылали тридцать три справки то оплачивать, то подписывать. Суматоха, и вот-вот конец рабочего дня. Я потом в библиотеку вернулась и айфоном сфотографировала, мне заведующая разрешила. Пока она рассказывала о творческих успехах, мы успели подружиться. Смотрите. – Я протянула Полине телефон. – Качество не хуже, чем на дискете допотопной, каменный век! Все равно не оригинал, мне и думать об оригинале заказали. Так что архивная часть путешествия закончена.

– Можно ее продолжить, Михаил мужик знающий. Удивительный человек.

– Да я только и делаю, что общаюсь с удивительными людьми. Или мне так везет. Картина прежних моих «представлений о месте» поменялась основательно.

– Ох, Света, и не раз еще поменяется. Сибирь так и открывается – одна мелочь за другую цепляется, и понимаешь, что ничего-то ты об этом крае раньше не знал. А все прочитанное – всего лишь легенды. Да и здесь услышанное.

Одно верно – загадочного много у нас. Оттого люди суеверные, сомнения их одолевают… И лучше, если они в церковь идут, чем языческие праздники устраивают. Такое тоже было. К счастью, давно прошло.

А Михайлу нашего я вызвала уже. Сейчас прибудет, у него машина своя. Ничему не удивляйтесь и поосторожнее с ним, хорошо? Молодой и красивый безутешный вдовец, Лариска его два года назад… ну, в общем, вы с ним поаккуратней.

Сходите в «Кофейню Ершова», чайку попейте вместе, чтобы напряжение снять. А то учебный год еще не начался, Михайло по городу угрюмый ходит. Его только занятия и отвлекают от грустных мыслей. Хороший мужик, умный, добрый. Да вот не повезло парню… Это дуракам везет, поговорка неспроста возникла. Ладно, что-то я разговорилась, у меня экскурсия через десять минут.

Полина Сергеевна встала, принялась прическу переорганизовывать, повернувшись к зеркалу на стене. Дверь кабинета отворилась внутрь, с размаху – благо никого под дверью не оказалось, а то и зашибить мог, – и в проеме показался крупнолицый голубоглазый парень, синяя куртка-ветровка, косая сажень в плечах. Выравнивая дыхание от спешной ходьбы, он протянул мне руку:

– Михаил, по специальному вызову прибыл!

– По приглашению, Миша, не по вызову! Вон, погуляй со Светланой по территории, у нее вопросы, у тебя ответы, она все объяснит.

Мы ринулись было к выходу и чуть не застряли, мой новый знакомый смутился необычайно.

Он застыл, уступая мне дорогу, я вознамерилась выйти первой и услышала голос Полины Сергеевны вслед:

– Книгу-то мою, книгу на столе забыли, не оставляйте без присмотра. Я мысленно с ней уже попрощалась, а вам пригодится, вот увидите. Путеводитель по временам, именам и картам – исторически ценный документ! (Конечно, я вернулась – и с почтением к книге уложила ее в полотняную сумку, она для дополнительных и непредвиденных грузов всегда при мне.)

Мы не спеша пересекли площадь, сохраняя молчание, я ожидала, что Михаил первым заговорит, а он, мне показалось, отвлекся и думал о чем-то своем.

Я судорожно искала фразу, ну хоть какую-нибудь, но пауза длилась, слова не находились.

Кофейня упомянутая – как раз наискосок, светлое одноэтажное здание, выкрашенное бежевой краской. В Тобольске Ершова чтут, но каждый знаток осведомлен, что знаменитая сказка «Конек-Горбунок» из пушкинских черновиков украдена. Ну и что?

Авторство Ершова зафиксировано, никуда не денешься. Исторический факт.

Уже не устраивая суету в дверях, мы вошли внутрь простенького кафе – небольшая комната типа «горница». С кофейным аппаратом и бубликами, столы с пластиковой поверхностью и металлическими ножками, никаких изысков. Михаил спросил кофе.

Я, вспомнив слова Полины Сергеевны, предпочла чай.

Наш необременительный заказ был исполнен вскорости.

Чай я пью без сахара, так что не могла, помешивая ложечкой в стакане, обдумывать начало разговора с Михаилом, упорно хранившим молчание. Когда возникает вот такая неловкость – «зависание топора над головой» – я так называю непонятным образом возникающее напряжение, безо всяких на то причин, казалось бы.

На все и всегда причины есть, иногда мы не берем на себя труд их искать, да и некогда.

Нам ведь постоянно некогда, даже в тех случаях, где нет повода для спешки.

В результате нависшей паузы, хотя пауза означает перерыв в разговоре, а в данном случае мы к нему и не приступали, я благополучно поперхнулась горячим чаем, закашлялась на какое-то время, представляю, как покраснело мое лицо, стыд-то какой! Михаил даже встал и обошел стол с другой стороны, чтобы ладонью похлопать меня по спине во спасение. Дыхание восстановилось, лед между нами был сломан.

– Спасибо, Михаил!

– Да ну что вы, я рад, что без скорой помощи обошлись! Во время исторической беседы гостья города по имени Светлана обожгла дыхательное горло и скончалась на руках у кандидата наук, преподавателя духовной семинарии Михаила Носова. Подробности уточняются, мы будем вас информировать. Только этого не хватало!

Он засмеялся, и смех оказался очень приятным, бывают ведь люди гогочущие, а не смеющиеся, даже субтильные фемины иногда как примутся ржать над какой-то невинной и не заслуживающей внимания шуткой, образ тут же теряет обаяние, о чем ржущим неведомо, просто никто им не объяснил этого вовремя.

В сказке о «Красной Шапочке» волку перековывают голос, чтобы звучал потоньше и поубедительней, а главное – чтобы смех вызывал симпатию. Волк тонкости понимал, об имидже заботился – и сверхпопулярная сказка с детства должна бы насторожить: а так ли уж приятен мой собственный голос? А так ли уж колокольчиком заливистым отдается мой хохоток в ушах присутствующих? Не знаю, что и как Михаилу слышится, но я смеялась громко и беззаботно. Отсмеявшись и не сумев стереть улыбку с лица окончательно, я начала говорить длинное:

– Михаил, я приехала сюда…

– Я Михайло, если уж на то пошло. Разгон имен широк – Миша, Михаил, Михаил Топтыгин, Михайло Ломоносов, но это в университете дразнили. За разносторонние интересы, привычку настаивать на своем, а также за любовь к пешим прогулкам без обуви.

Я посмотрела на его ноги – вполне приличные сандалии, для лета в самый раз. Но роскошные кудри бурого цвета закрывали уши, голова у него и впрямь медвежья. Большой и очень привлекательный медведь. Я вспомнила рассказ о трех медведях, что от голода выходили и́з лесу навстречу водителям. И о придорожном ресторане «Медведь». Один мотив – и неспроста, глухое медвежье место, что бы там отец Петр ни говорил.

– Принято, все имена вам подходят. Генерал Топтыгин в особенности.

– Михаил Топтыгин, уточняю, – улыбнулся он снова, глаза в прищуре щелочками – и до чего же брови лохматые!

– Огромная и принципиальная разница, я понимаю, ведь это говорит ученый, для которого любая деталь важна. Итак. Сто лет назад мой прадед Алексей Васильев был последним священнослужителем в жизни Николая Второго и его Семьи, последний русский Царь к нему благоволил. Алексей Павлович отслужил рождественский молебен Многая лета с упоминанием имен всей ектении – с титулами, будто отречения и не было.

– Это я помню, это у нас даже в школе, в курсе истории края, преподают. Незначительный вроде факт, одна строка – но у меня память хорошая, помню.

– А главное – отец Алексий стал чем-то вроде доверенного лица для Государыни. Сын священника Георгий, мой двоюродный дед, учился тогда в Петербургском университете, и ему передавались письма для Анны Вырубовой. А самому отцу Алексию неоднократно – через Кирпичникова, царева писаря, и через монашек Иоанно-Введенского монастыря – вручались царские драгоценности на сохранение. Что, конечно, было очень рискованным предприятием.

Не так опасна процедура передачи из рук в руки украшений Царицы и Великих Княжон или шпаги Цесаревича в окладе из червонного золота, как попытка хранить эти сокровища у себя, доверить-то некому!

Целый чемоданище весом в пуд. Отец Алексий его белой мягкой материей обтянул и под кроватью хранил. А шпагу в перегородку межкомнатную засунул, никого не ставя в известность. Попервоначалу никого. И все спокойно было, никакого шума! Никто не знал! Но ведь страшно – обязанности священнослужителя отправлять невозможно, не думая о том, все ли в целости. Дети – Семен, Алексей, Георгий, Александр и младшенькая Лиза – сообразно возрасту себя ведут, жена, Лидия Ивановна, любопытна, и ничего ей не объяснить, и служка церковный, при переписи учтенный как член семьи, в доме пыль вытирает…

Алексей Павлович обысков ждал, два или три визита пережил, но обошлось. Про обыски мне и Елизавета Алексеевна рассказывала, бабушка моя. Мол, постоянно искали, но ничего не нашли. А священник измаялся весь. И к надежным людям чемоданчик уносил, в семью прихожан Егоровых, те тоже недели две страху натерпелись. Простые крестьяне. В конце концов Егоров-сын упросил Егорова-отца возвернуть чемоданчик священнику, что тот с извинениями и сделал.

Дальнейшая судьба чемоданчика в белой обивке неизвестна, равно как по сей день остается неведомым – выкрал ли часть камней и драгметаллов сын Александр, самый взрослый и ловкий из поповских детей, переехавший вскоре в Омск.

А шпагу Цесаревича отец Алексий потом в крыльцо Благовещенской церкви спрятал, там она долгое время и оставалась. Но уничтожили церковь в 1929 году, и никакой шпаги в крыльце уже не было.

– А вы сами как считаете, Света? В нашем городском архиве, где все оцифровано, – были?

– Драгоценности, Михаил, не оцифруешь. Я и в архиве была, клировые ведомости переписывала, да какой в них прок? Был такой священник, содержание 770 рублей в год, капитал церкви такой-то, свечной капитал… перечислены церковные служащие, причем они вместе со священником записаны, дом при Благовещенской церкви очень велик. Отец Алексий – голова большого хозяйства. И службами занят, и молитвой. Исповеди по расписанию, отчеты вовремя, чистота в церкви… и воспитание собственных пятерых детей. Жена у него тихая была, по некоторым слухам даже тихопомешанная…

Милая и добрая, но иногда «не в себе».

Алексей Павлович терпел, священнику развод запрещен, есть ответственность и обязанности. Он человек глубоко верующий. Прихожанам важно, что батюшка ничем не запятнан. Отец большого семейства.

Лидия Ивановна Сеньтяшева – дочь преподавателя семинарии, от ее отца Алексей Васильев сытный Благовещенский приход в приданое получил. Сеньтяшевы – древний род, люди духовного сана. Колокольные дворяне, что еще от Владимира Святославовича счет поколений ведут. Я в архивной публичной библиотеке была, фото прадеда нашла. Оцифрованное. Печатный оригинал не сохранился, а может, раскапывать залежи не хотят.

Но это присказка, чтобы вас, Михайло, в курс дела ввести.

Что было, что есть.

И то и другое туманно, несмотря на мою теперь, казалось бы, максимальную осведомленность.

Александр, прыткий и жизнелюбивый сын священника, смог и в Варшавском университете отучиться… то ли после семинарии в Тобольске, то ли вместо нее. В России дети священников к обучению допускались со справкой о курсе гимназии – или со справкой о полном курсе семинарии.

Потом Александр переехал в Омск – задолго до закрытия Благовещенской церкви в 1929 году, после которого отец и мать с остальным детьми погрузились на пароход и отправились к сыну насовсем. На том пароходе отец Алексий, прадед мой, внезапно и преставился. Сердечный приступ.

– Мои соболезнования, – серьезно сказал Михаил.

– Миша, это 85 лет назад было. Елизавета Алексеевна, моя бабка-красавица, к настоящему моменту тоже умерла давно. И даже долгожитель Константин, сын ее брата Георгия, свято уверенного в честности Григория Распутина и самолично передававшего Анне Вырубовой письма Царицы из тобольской ссылки, 99 лет от роду скончался.

– Мои соболезнования, – еще серьезней прогудел Михаил.

На этот раз я приняла соболезнования как должное. Константин Георгиевич пять лет (ученый-эпидемиолог, бессменный завкафедрой …ского мединститута в течение десятилетий) находился в овощеобразном состоянии, не в силах воспринимать элементарные звуковые сигналы. Сын его, тот самый Котя, до последнего дня ухаживал за отцом. В доме сиделка приходящая, когда она отсутствовала – Константин-младший сам, как за ребенком малым, смотрел. Досмотрел – хватило терпения, а главное, денег – на медикаменты и нянечку.

– Спасибо. Ушедшие от нас достойны доброй памяти, в каком бы состоянии они ни покинули юдоль скорби и страданий. Все, что я рассказала, – возможно, не так интересно само по себе – у каждого есть своя история, но как разговор за чашкой чая…

– Кофе. Кстати, давайте еще закажу? – спохватился Миша.

– Ага, конечно. Но дайте договорить, я мысль потеряю. Тут все так запутанно. В общем, как уже упомянуто, мой двоюродный дед Георгий активно действовал, несмотря на стихийность революционных событий и большое количество обысков на дому; я даже встречалась с ним в Одессе, когда он был еще в здравом уме, хотя, возможно, чрезмерно эмоционален. Написал книгу «Записки динозавра», я ее читала, разумеется. В ней внешность отца Алексия описана, автор отметил необычайное достоинство облика, одухотворенность… 2–3 листочка рассуждений о царских драгоценностях и большевистских обысках, всего-то (остальные 150 страниц – о собственных трудовых победах и подвигах).

Но любопытно, в самом начале мемуаров он подчеркивает несомненное внешнее сходство Алексея Павловича и Григория Ефимовича, что и послужило, на его взгляд, причиной особого расположения государыни к последнему духовнику.

Александра Федоровна приняла его появление как особый знак судьбы: праведный дух убиенного Григория – с Нами! Ну, и о посланиях для Аннушки Вырубовой Константин Георгиевич: были. Его отец доставлял письма и посылочки Царицы в Петербург.

Но странно! Никто из семьи Васильевых не пострадал от репрессий.

Священник умер своей смертью, благополучно доработав в церкви до ее закрытия… Бабушка моя учила детей музыке. В 23 года вышла замуж. Сгоряча вышла, иной дороги перед собой не видя. Дед мой – астроном и физик, трудяга, учитель и ученый муж… Но кто без греха? Прекрасный пол его притягивал магнитом. Все деньги, что зарабатывал, – тратил на бывшую семью и… ну, не буду уточнять; об ушедших либо хорошо, либо молча.

Жили они довольно зажиточно, дочка Людочка, моя мама, ну да – отличница и умница. Я помню огромную херсонскую квартиру – в самом центре города, напротив церкви, они из Омска переехали и там поселились.

Елизавета Алексеевна и Яков Иванович. И дачный домик на Днепре помню, и сад. Это мое счастливое детство. Пианино с пяти лет, чтение с пяти лет – книжки с картинками читаю по складам. На гобеленовом диване. А чуть на улицу нос высуну, тут же: «Кофточку, Светочка, кофточку не забудь, простудишься! Тут оладьи с яблоками горячие, хватит по двору бегать, остынут!..»

И бесконечные рассказы о том, как бабушка играла с Цесаревичем, как с короткострижеными Царевнами виделась. О том, что драгоценности в доме священника были как детские игрушки или зерна для птиц. Это мне больше всего запомнилось, но она о золоте говорила как о чем-то само собой разумеющемся, простом и ненужном. В ее собственном доме золотые вещи напрочь отсутствовали, будто они беду несут.

Только мамина золотая медаль об окончании школы, но никто и не подозревал, что она вправду из золота. У бабушки своя жизнь, хлопоты.

И прошлое – Цесаревич Алексей. Старые люди многое рассказывают. А бабушка моя как о прошлом заговорит – так о Царской Семье непременно вспомнит. Не кому-то чужому и взрослому, нет. Только мне. Я любимая, меня баловали.

Я документы читала, протоколы допросов. Мои-то все как заговоренные, ничего с ними не сделали. Пострадавшие были в том деле, но Васильевых беда стороной обошла. Старший Александр, тот самый, которого в 34-м году допрашивали с пристрастием, – жив остался и здоровехонек, самый успешный из поповских детей. После смерти матери – Лидии Ивановны, что «часто бывала не в себе», он в Казахстан уехал.

Директор одного из медных заводов, жена его Валентина – миниатюрная Валю́шка, дама в соболях и перманенте, я ее такой в Москве застала, – некрасивая, но ухоженная, как богатая иностранка выглядела.

Называла себя «старой коммунисткой», жила в одной квартире с сестрой Зиночкой, сбежавшей из сибирского городка от мужа-алкоголика. Сестры поселились в самом центре столицы: на Солянке, дом номер пять. Уютный двор, вход в квартиру отдельный, полуподвальный этаж, но окна достаточно высокие. В прошлом густонаселенная коммуналка, а сестры умудрились с единственной соседкой, профессоршей, так сдружиться, что получилась одна женская семья, почти идеальная.

Вначале беглянка Зиночка нанялась горничной с проживанием в профессорскую семью. Она крепко подружилась с Катей, профессорской женой (ее муж, профессор университета, репрессирован в 37-м), та прописала обеих сестер в свою квартиру. И Зину и Валюшку, уж так ее называю, как бабушка моя звала.

Обе у меня смех вызывали – обеспеченная женщина Валя с огромным количеством шуб и дорогих безделушек, постоянно вздыхающая о любезном ее сердцу директоре завода Александре, безвременно ушедшем в мир иной, и легкомысленная машинистка Зиночка, что в Москве, конечно же, беззаветно полюбила седеющего светского льва, руководителя самодеятельного театра (сходство со Станиславским необыкновенное!). Я девочкой приезжала к «московским тетушкам» и часто с ним встречалась в том полуподвале, да и на стенах фотографии висели. Он к Зиночке два раза в неделю днем приходил. По вечерам спектакли, но ночам семья.

Жив остался и сын Семен, рожденный Лидией Ивановной четвертым по счету. Он был беден и немощен, уехал с женой-еврейкой в Магадан – по собственному, кстати, желанию, где и пропал из виду зоркой родни.

Об Алексее, втором сыне священника, честно говоря, сведения противоречивые, то ли учительствовал в школе, то ли преподавал в университете. Перебрался в Питер, дважды женат, обзавелся непутевым потомством, но особо не бедствовал. Марина, вторая его супруга, дымила папиросами «Беломорканал» и была отъявленной диссиденткой, я с ней в Петербурге встречалась.

Если подытожить, потомки отца Алексия, причастного к более чем успешному утаиванию изрядной доли царских драгоценностей, – все до одного жили долго и счастливо. Жили не тужили (благосклонность судьбы четко в соответствии со способностями и потребностями каждого из них), бесхитростно ответив на все чекистские вопросы по принципу «да оставьте вы нас в покое, ничего не знаем, ничего не ведаем».

Хотя авторы некоторых текстов, едва наткнувшись на факт передачи сокровищ немногословному православному сибиряку, тут же поспешили священника и всех его домочадцев причислить к невинно убиенным: расстреляны в затылок на заднем дворе ЧК (знаменитый способ «пинок под зад»).

Отнюдь, не было этого.

Отец Алексий умирает своей смертью в достаточно преклонном возрасте, его жена Лидия с церковнослужительской генеалогией, истоками уходящей в глубь веков – тоже. Похоронены оба в Омске, на главном кладбище, могилы рядышком, на них слегка покосившиеся от времени памятники, сооруженные детьми.

Дети, нисколько не пострадав, разлетелись по стране, самостоятельно решая, где жить и чем заниматься.

Моя сибирячка-мама с отличием закончила знаменитую Одесскую консерваторию, но настояла на распределении в сибирский почтовый ящик. Нет названия у города, есть номер, Михаил, вы ведь знаете, что это такое? Она туда ехала с воодушевлением, будто вытащила счастливый билет! Впрочем, это оказалось правдой, билет и правда фартовый вышел.

Ученица ассистентки Генриха Густавовича Нейгауза, натренированная мазурками и прелюдиями Шопена, напичканная сюитами Баха и сонатами Бетховена, – едет учить детишек в засекреченный поселок городского типа. К тому моменту Людмила Гребеникова уже успела развестись по принципу «едва отзвучал вальс Мендельсона» и пребывала в грусти и личной неопределенности.

И – о чудо! – встретила в том самом сибирском почтовом ящике, я номера его не знаю, моего отца Владимира Михайловича. Замуж выскочила мгновенно и не раздумывая.

Избранник ее умопомрачительно красив, восторжен и молод, а самое главное, до глубины души потрясен Людмилиным муаровым платьем, черным, разумеется, – истинным шедевром знаменитой одесской портнихи Фиры. Завзятые модницы с обширным классическим репертуаром в том медвежьем углу раньше не появлялись.

Романтическая история с чтением стихов вслух (поэзией жених увлекался изрядно), ноктюрнами Шопена (будущая супруга на пианино соловьиные трели выщелкивала) и декольтированными по последней парижской моде произведениями портнихи Фиры происходила, не будем забывать, на фоне обилия тех самых, неоднократно упомянутых, сибирских тюрем, острогов etc.

«А я кидаю камешки с крутого бережка» – любимая песня моего детства (медленное воскресное утро, мой папа – большой начальник, и он поет про камешки, бережок и неведомую Мурку в кожаной тужурке, принимая душ).

Через полгода после свадьбы Владимир Козинцев поступил в строительный институт, а еще через полгода родилась я.

Не удивляйтесь, мама постоянно навещала мужа в его студенческом общежитии, преодолевая невзгоды раннего токсикоза, не обращая внимания на расстояния, потому что за такими кудрявыми и гармонично сложенными молодцами глаз да глаз нужен.

Недосмотрела. Вовка умудрился влюбиться в тамошнюю секс-бомбу Алечку, но мама меня отстояла. Алевтине пришлось спешно прерывать незарегистрированную беременность и уносить ноги из Ростова-на-Дону подобру-поздорову.

«Любить чужого мужа грех!», – объяснила Людмила несостоявшейся разлучнице Але в разговоре тет-а-тет. И была права.

Отец – человек крутого сибирского нрава – за долгие годы совместной жизни вымотал мамину нервную систему окончательно. Казалось бы. Но не будем забывать, что мама тоже была человеком крутого сибирского нрава, к тому же она преподавала игру на рояле будущим обладательницам «прекрасной профессии для девушек» в местном музыкальном училище (тогда так назывался нынешний музыкальный колледж).

Музыка невероятно развивает умение эмоционально откликаться на происходящее и частенько доводить происходящее до абсурда.

Но про сибирячку-маму, отличницу и умницу, и сибиряка-папу, так же похожего на медведя, как и вы, Михаил, – это лишнее и к делу не относится. Это я так, по инерции (хотя мне показалось, что именно это «по инерции» вызвало у него живейший интерес. Начало рассказа вышло длинным и путаным, долгое время мой собеседник был подчеркнуто безучастен – во всяком случае, с виду).

Я ехала сюда в уверенности, что мне предстоит узнать о расправах, познакомиться со страшными документами, которые вызовут рыдания, ан нет. Еще перед отъездом, собирая сведения, я смутно понимала, что рыдать мне о Васильевых не придется. С ними все благополучно.

Пострадала Царская Семья. Будто кроме них никто и не должен был пострадать. Непонятно.

– Светлана, на самом деле я вас слушал, как зачарованный. Тема моей, уже защищенной, диссертации – именно судьбы и переплетения жизненных линий тех, кто жил в нашем городе в ту эпоху. Мы находили самые разнообразные истории, корнями уходящие еще ко временам взятия Сибири Ермаком!

Я к этому еще вернусь, а пока выделю главное, как специалист по теме, ведь не только для архивных консультаций отец Петр вас со мною связал. Обычно он знает, что делает. Могучий человечище! Эрудиция сумасшедшая! И вглубь роет, не по верхам.

Так вот. Что перво-наперво унаследовали сибиряки от предков своих и чему научила их жизнь, полная неожиданностей? Хитрости. Чуткости к переменам и хитрости: люди прекрасно умели дурачками прикидываться. Сибиряков всесильная рука ЧК не испугала. Здесь и звери дикие по лесам бродят – и от них нужно что? – спастись! Как Бог укажет. Сбежать преимущественно.

Вы же мне столько наименований городов перечислили, и я уверен, что список неполный. Вы же, Света, тоже бегаете? Город проживания ни разу не упомянули. По наследству передалось, вполне объяснимо. Инстинкт.

Что до судеб… ЧК ведь не сразу в силу вошла, долгий период формирования, хаос и неразбериха, железные руки все эти, наполовину придуманные, чтоб народ запугать или сплотить… Цели со временем меняются.

Видите, по вашим словам, никто Васильевых до 1934 года толком и не допрашивал. Приходили с обысками, уходили ни с чем. В 1929-м ваш дед еще трудился в церкви, а считается, что все они к этому времени были закрыты. Благовещенская уничтожена только в пятидесятые годы, а считалось, что взорвана еще в 1919-м. Факты, факты…

Я историк, мое дело вглубь копать, но только в определенных точках копаем. История к одной версии не сводится, тем более здесь, у нас. И представьте себе – беспорядок, кровь, произвол, новоорганизованные структуры работают со скрипом, плюс фирменная «сибирская хитрость»… и поговорка наша излюбленная «дальше Сибири не сошлют».

Люди биографии себе меняли по счету раз-два-три. Вы говорите, пергаментная Валюшка – жена Александра и «старая коммунистка».

Тогда и не проверить ничего нельзя было. Заслуженной большевичкой себя объявить? Нет ничего проще, я не в обиду, ни в коем случае. Страна большая, из конца в конец переедешь – концов не найдешь. И концы в воду.

– Вы правы. Мой дед по отцу возглавил колхоз в селе Токарёво, это в Алтайском крае. Он сам этот колхоз основал, до него тамошние жители и слыхом о колхозах не слыхивали.

А Михайло Козинцев к ним из Петрограда по разнарядке приехал. Будто бы. А позже мы пытались выяснить – кто он да по какой разнарядке… Непонятно.

Сбежал он откуда-то – может, действительно из Питера. Скорее всего, исчез для одних, для других родился заново. Но это предположения и догадки. Доблестный председатель колхоза долгие годы, награжден за трудовые подвиги неоднократно.

– Вот очень яркий пример! И не будем углубляться, дело семейное. Но вполне для Сибири типичный пример. Те смутные времена. В Москве чиновников, может, и проверяли. А тут, как вы сами говорите, в «медвежьем углу»?..

Одно правило, как в остроге: не верь, не бойся, не проси.

Что за пределами тюремной зоны означает: сиди тихо, держи язык за зубами, переместись в безопасное место вовремя. Люди, за которыми «что-то числилось» – а тогда за каждым что-то да числилось, – надолго не оседали.