Вечно заспанный дежурный, встрепенувшийся за стойкой регистрации гостей, несколько удивился, увидев меня. Видимо, успел забыть, как я выгляжу. Я, улыбаясь, прохожу мимо, уверенно прохожу.
Лифт в гостинице работает бесперебойно, через несколько минут я принимаю душ в собственном номере.
Ночью не спалось, хоть и устала. И показалось на миг, что пропустили меня туда наконец. А может, так все и было.
* * *
Две недели уже суета и все вверх дном в прицерковном доме. Чемоданы и сундуки вещами наполняются, Лидия Ивановна юбки неношеные по соседям раздает, что-то выбрасывает, что-то перешивает, хрусталь с фарфором китайским упаковывает и переупаковывает, суетится днями напролет, ожила наконец-то, давно ее Алексей Павлович такой не помнит. К сыну Александру затеяли переезд, в Омск, тот еще семь лет назад туда уехал. Зовет. Да и кончилось здесь все. Пора.
В воскресенье на пароход всем семейством грузятся, Семен, Алексей и Лизанька с супругом Яковом Ивановичем, и с сенбернаром ее верным Тимошей – огромный состарившийся пес, но ласковый, любимец всего семейства.
Священник Алексий так рясы и не снимает, ходит, печальный, по городу, строгий – и никакие хвори или напасти его не берут. Заколотили Благовещенскую в 1929 году, а до того времени исправно службы отправлял о. Алексий, образцовый настоятель и примерный семьянин. Церковь в чистоте содержал, отчетность образцовая, прихожанам слово Божие нес. Страждущих и сомневающихся умиротворял, и неизменное у него окончание душеспасительных бесед: «На все воля Божья».
Сколько народу по воскресеньям собиралось! Какая там новая власть, есть одна на святой Руси власть, и воля на всех одна – Божия.
Пришли хмурым зимним утром люди в кожанках, свои же тобольские ребята, переодетые комиссарами. Добровольцев с собой привели, в один день заколотили двери и окна. Сноровистые. Одна из последних открытых церквей в городе оставалась. Семье какое-то время дозволили оставаться в прицерковном доме. Георгий давно уже в Омске живет. Семья у него разрослась, двое сыновей, жена строгая – дочка красного полковника, что она скажет, то он и выполнит.
А у Александра квартира просторная, в самом центре. Зовет. Грехи замаливает. Небось ждет, что и заветный чемоданчик к нему перейдет. Не перейдет. Теперь ни к кому не перейдет, никогда. Ничего, переберутся, будут как-то жить. И для детей лучше. Семен и Алексей вяловаты для жизни новой, я им духовную стезю полагал… да какая теперь духовная стезя, была, да вся вышла. А там работу найдут, Александр сказывал, что стране рабочие руки требуются. Александр – вот он как раз не пропадет. Умник, за него не волнуюсь.
А вот Лизанька-красавица, с ней посложней, она хрупкая и чувствительная. Нежная моя, грустная девочка. Лизанька с мужем Яковом едет. Не годится он ей, разве о таком супруге грезилось! Гимназию с отличием, и музыке училась, на фортепьянах играет. Уроки дает, а сама на третьем месяце беременности – я, говорит, папенька, обысками этими перепугана. У меня и фамилия теперь другая, Гребеникова. И ребеночек будет свой. Спрячусь в Омске, как мышка. В подпол. И скрестись не буду, буду тихонько сидеть, а вдруг жизнь по-старому повернется? Не веришь. Вот и я не верю, папенька. Унылая нынче жизнь, нераскрашенная. Маленькая была, ты меня картинки раскрашивать учил и церковные святцы для детей… Я росла и раскрашивать любила. Любила… – Тут она всхлипывает, по обыкновению, слово «любила» для нее только в прошедшем времени. Потому и с ребеночком спешит. (Ребеночек – это мама моя. У Елизаветы Алексеевны вскоре родится собственный «Бэби», и заботиться она о дочери будет с должным тщанием и смирением. Но слово «любовь» с глаголом в прошедшем времени перестанет произносить только после моего рождения. Я для нее свет в окошке, она – мое счастливое детство с ежегодными пансионатами у самого синего моря. Но это будет нескоро… пока что они собираются в Омск, бабушка беременна, а в большой семье переполох, предотъездные хлопоты.)
Как-то устроимся, Лизанька повторяет, не волнуйся, тебе это вредно. Откуда она знает, что мне вредно? Она чувствует. Никому ведь не открывал, что с того дня, как церковь заколотили, дышать полной грудью трудно, будто нож в сердце торчит. Потом отпускает. И опять.
Как мечталось о ясной судьбе для нее! Ласковая дочка, единственная. И к отцу прижалась, вот-вот заплачет. Тот ее по голове погладил, посидели так – и материнский голос раздался, заполошная же баба, что с нее взять? Снова наверх зовет – нам еще занавески перестирывать надо, скорей за водой к колодцу беги!
Да куда ж ей ведра таскать? А где Яков твой? В школе, он же физику преподает, забыл? Ученый у меня муж! – и засмеялась, дареное гнутое коромысло, издалека привезенное, ловко ухватила. Ведра пустые с двух сторон мерно качаются, и вдали ее силуэт…
Ровно спину держит, не сгибается. Будто не поповская дочка, а настоящая королевишна уродилась. Царевна. Осанка иглой, пальцы на руках княжеские, длинные и нежные. Привык Алексей Павлович дочкой любоваться, да только судьба ее не задалась. Так и будет уроками кормиться. Мужа кормить и ребенка поднимать.
Взвалит на себя любую ношу неподъемную – и легко, как это коромысло, понесет: к колодцу с пустыми, обратно – с полными. Лишь слегка бедрами покачивает, виду не подавая, как ей нелегко.
Нет у него доверия к Якову. Вокруг аналоя их успел обвести, радовался-то как! А он разведенный, оказывается. И весь, почитай, доход – бывшей супружнице и детям, с нею прижитым. Сидел бы в своей деревне, так нет, в город его принесло.
Тяжелая будет у Лизы жизнь. Да ладно, теперь времена такие. – Тут священник вздохнул глубоко, лицо стало каменным, только и произнес: – Окаянные времена.
Отплывает пароход «Иртыш», и когда отплыли, жаркий день стоял – вспомнил священник, как двенадцать лет назад прибыл к тобольской пристани огнями расцвеченный пароход «Русь». Весь город на пристани собрался, и стар и млад – Царская Семья вот-вот выйдет! Семья так и не вышла: стражники скопления людей испугались, а дом Корнилова еще не готов оказался, они месяц на пароходе жили. Зато чемоданов, чемоданов сколько вынесли! Вся площадь ими заполнилась, зевакам предложил разойтись. Чай, не торжественный прием, а прибытие в сибирскую ссылку.
Ссыльный город. К нам знаменитости по другим вопросам не жалуют. Святителя Иоанна – сослали, тут и прославился. Епископа Гермогена – отправили сюда с глаз долой, а как все повернулось.
Вспомнил, как верил он, что временное помутнение на русских людей нашло, затаиться надо.
Никто не ждал, что они на погибель приехали. Уверены были – для славы, что ярче прежнего воссияет. Как сказывал детям о Николае Втором, что с семейством в Тобольске появится. И как Лиза рассказу о Цесаревиче обрадовалась: «Он тоже приедет? И он?!»
Ждали гостей, на которых снизойдет милость Господня. Здесь снизойдет, в Тобольске.
Не снизошла.
* * *
«Поправьте волосы». – Я стою у зеркала в одной из комнат Гостиного двора, и она почему-то требует, чтобы я сделала этот жест, хотя я и в зеркало не смотрю, мне ночью ехать в аэропорт, и уже не до чудес и музейных экспозиций. Неуместное Полина Сергеевна затеяла, и вовсе это ни к чему.
«Пойдемте, говорит, Светлана, я вам покажу кое-что, мы же договаривались, что в самый последний день, когда голова ваша будет трещать от переизбытка впечатлений, – у меня будет итоговый сюрприз. Для вас».
Я послушно прикасаюсь рукой к волосам – и в зеркале возникает силуэт приветливой таможенной хозяйки, она в кокошнике и сарафане, у нее такая же загадочная улыбка, как у самой Полины Сергеевны. Таможенница протягивает мне меха, сафьяновые сапожки, я вижу распахнутые резные крышки, ко мне плывут ларцы с драгоценностями, летят шелка и ситцы, танцуют статуэтки, извивается нарисованный дымок над чайными сервизами. Теперь я смотрю в зеркало ошарашенно, пытаясь сообразить, как включается проекция, ведь никто не притрагивался. Новейшие технологии! Еще одно музейное чудо из серии «Неутомимый фонд „Возрождение“». Разнаряженная низко кланяется и исчезает, остается лишь сверкающее стекло, отражающее мое лицо в крайне изумленном варианте.
– Света, волшебную «таможню Гостиного двора» мы ввели в действие совсем недавно. Мой обещанный сюрприз. Таможня всея Сибири, конечно, находилась не здесь. В Гостином дворе располагались заезжие и проезжие купцы, кладовые для хранения товара. Вот портрет таможенного головы – рад-радешенек, но на лице строгость и служебное рвение. Такая ответственность! Центр евразийской торговли на три века! Великий шелковый путь, Большой чайный путь – шли через Тобольск. Драгоценные камни, золото, меха, китайские товары.
И на картине ехидится «себе на уме» целовальник – ответственный мужичок, от него многое зависело! Вроде и простачок по виду, но простачки там не приживались, таможня – крупнейшая в Сибири на протяжении трехсот лет!
Комната – имитация в полный размер. Тут всего понемногу и атрибуты обстановки представлены: сундук-подголовник с особо ценными сборами, ларь с таможенной казной, а в углу под образами стоял аналой с иконами и крестом для принятия присяги. Перед рабочим столом ставили скамью, в одном из углов построена печь.
Я оказываюсь перед стеной с огромным плакатом, напоминающим верительную грамоту:
«В 1590 году Тобольск стал столицей Сибири, поставляющей в государственную казну перечень общероссийских богатств, и в течение трех веков удерживал этот статус.
В 1620 году была учреждена самая большая Сибирская епархия. К концу XVII века Тобольск превратился в один из важнейших духовных центров России.
В 1708 году, согласно реформе Петра I, Тобольск стал административным центром Сибирской губернии, включавшей Урал, Сибирь и Дальний Восток. В начале XVIII столетия каменное строительство велось только в трех городах государства: в Москве, Санкт-Петербурге и в Тобольске. Здесь функционировала таможня, вручались грамоты иностранным послам и находилась малая государственная печать».
Полина Сергеевна комментирует:
– Обстановочка точь-в-точь, как в семнадцатом веке. За исключением зеркала, конечно. Впечатляет макет таможни? Приглашаю, посмотрите в зеркало еще раз, поправьте волосы – ну зачем вы пугаетесь? Что женщина делает, если зеркало есть и никто не видит? Она поправляет прическу. Поправляйте!
Я повиновалась, ожидая подвоха: вдруг это приведет в движение скрытый механизм и меня на этой таможне арестуют, чтобы подвальные казематы показать? Например.
Но нет, возникла уже знакомая мне разнаряженная, теперь я привередливо удивилась, почему она не трехмерная. Девица дивная махнула правым рукавом – возникли ватрушки, блины и пончики, махнула левым – поплыли чайные принадлежности, затанцевали вокруг девицы в расшитых нарядах. Виртуальные распорядительницы – красавицы на подбор!
– Но рисованными пряниками не ограничимся. Приглашаю вас отведать выпечку в кафе Гостиного двора, там все настоящее. Пойдемте!
Входим в простенькое помещение, самовары хороши, разогреты, предъявленные мне цифровым зеркалом-самобранкой высококалорийные мучные изделия – в наличии, но только, к счастью, мест для нас нет, посетителей хватает. Нам либо в очереди ждать, либо…
– Зато диковинное показала, так? Сувенирные лавки вы еще не видели, но мы мимо них пройдемся. Предлагаю чай на посошок у меня в кабинете пить. Не откажетесь?
– Да ну что вы, как раз там я себя лучше всего и чувствую. И к чаю кое-что припасено.
– Я тоже позаботилась о последней встрече. Простенький подарок у меня, но все-таки.
Мы идем по коридору, справа еще один плакат в стиле верительной грамоты:
«В период с XVII по начало XX в. г. Тобольск представлял собой крупнейший культурный, образовательный и духовный центр Сибири. Здесь функционировала администрация, управляющая всеми сибирскими делами, велись летописи и формировался огромный сибирский архив. В Тобольске воздвигнут единственный в Сибири каменный Кремль, открылась первая в Сибири школа, первый в Сибири театр и был издан первый в Сибири журнал».
– Полезное чтение. Мы первые! Раньше с тобой говорили об этом, сейчас могу кое-что из нерассказанного сообщить.
Я обернулась – за спиной стоит мой не позабытый, но временно исчезнувший из поля зрения Кот Бегемот в полном обмундировании. В темных очках и котелке, рукой тросточку вертит, весь в черном. Хорош! Я даже на шею к нему кинулась:
– Володь, я этой ночью уезжаю, хотела попрощаться, да не знала, как и когда, и вообще…
– Что «и вообще»? Вообще, я для тебя выписку одну интересную сделал. Держи! – На белом листке круглым, будто женским почерком, написано:
«Во время ссылки Царской семьи и проживания в Тобольске в 1917–1918 гг., был вырыт небольшой прудик для уток. Рабочие зачем-то насыпали груду песка по краям и оставили. Позже бортики из дерева укрепили пруд, но вокруг него оставался толстый слой песка, поэтому пруд напоминал замысловатую песочницу на детской площадке. Утки использовались в хозяйстве, а цесаревич Алексей частенько сиживал на деревянном бордюрчике с детьми, которым дозволялось с ним общаться. Они строили из песка большие крепости и сказочные города».
– Как здорово! Недаром у меня возникло желание кинуться тебе на шею! Бабушка мне именно так и рассказывала, а я никак не могла понять, откуда же там песочница, что за ерунда?
– И тут возникаю я, приготовивший беленький листочек размером А4. Это выписка из работы семинариста, он воспоминания жителей собирал. Там вообще невероятные вещи есть, я в следующий раз доложу. Ты ведь приедешь снова? Когда-нибудь?..
Ответа он не ждал. Володя умный, он – как и Кот Бегемот – прекрасно знает, что будет то, что будет. Возможно, когда-нибудь. Возможно, никогда.
– Ты очень нужные мне слова написал. И вообще, Полина Сергеевна права: Владимир Цыбушкин человек незаменимый. Кстати, есть и электронная почта, можно по имейлу сведения отправлять. – Я чмокнула его в щечку, которую мне, кстати, никто не подставлял, и к другой дотянулась губами, мой расцелованный на прощание гид не на шутку смутился.
– Володенька, я бегу к Полине Сергеевне, у нас в программе чай с конфетами. Присоединишься?
– Много работы. Документы, документы, и коллеги, все, как одна, совета моего ждут.
– И все, как одна, прехорошенькие девушки, Полина сотрудниц выбирает, как на конкурс красоты. Я одной из них адрес для тебя оставила. Удачи в научных изысканиях!
Тут совсем недалеко, двести шагов.
В кабинет к моей благодетельнице я влетела, изрядно запыхавшись, на ходу вытаскивая шуршащую целлофаном коробку конфет «Ассорти».
– Полина Сергеевна, это свежие конфеты, я точно знаю, что свежие! В торговом центре меня убеждали всем отделом! Принесла, и не в благодарность, просто так. Будто знала, что чай будем пить. Благодарить – как? Вы щедры на широкие жесты, за вами все равно не угонишься. И спасибо вам преогромное!
– Спасибо… Приятно было с вами поработать. И хорошее может воспоследовать, видимся не в последний раз.
– Как вы можете знать?
– Знать не могу. Мы, сибирские жители, знать ничего не знаем, но ведать про все ведаем. – Она сдвинула свистящее стекло серванта, заполненного всякой всячиной, книгами в том числе, и извлекла из глубины эмалевую миниатюру в резной деревянной рамке. – Это мой главный подарок. Хорошая работа, сибирскими умельцами сделана, владейте!
Я всмотрелась – и сердце заныло.
На бледно-голубом фоне – надвигающийся паровоз с составами. Из трубы дым клубится, вокруг заснеженный простор. Время года, возможно, не соответствует, но мне подумалось, что мчится этот поезд прямиком к станции Дно. И вот он, этот момент, когда манифест об отречении еще не подписан и все еще может перемениться…
Мы еще долго беседовали за чаем, но я смотрела на нежную эмалевую поверхность и не могла оторвать глаз.
* * *
Палубная труба издала боевой клич, и отданы швартовые концы, резвились водные барашки по смоляной краске внизу парохода «Иртыш». Алексей Васильев стоял на корме, держась за поручни крепко, и глядел, не отрываясь, на верхушки сосен.
Никогда не покидал он родной город. В нем жизнь прошла, сорок пять с лишним лет после окончания духовной семинарии отдано Благовещенской церкви.
Закрыта церковь.
Вся жизнь от самого рождения отдана вере в Бога и прославлению имени Его.
Закрыли имя Божие от людей, спрятали – как и он спрятал сокровища царские до лучших времен. До тех времен, что неминуемо придут, и воссияет новая слава над головой российского Императора. Тогда извлечет из земли священник сбереженные им ценности и вручит Царской Семье, благодарности не требуя – ибо счастлив, что порученное выполнил в точности, ибо веровал в восстановление Богом освященного царствия. В спасение верил, в справедливость.
А нету ее среди людей и не будет. Клад сибирские недра берегут, он никому не откроется, до лучших времен пролежит под березой высокой и гибкой, как дочка его Елизавета.
Лизанька, которой лучшее даровано уже. Видел он встречи ее с царевичем у дворового пруда. Наблюдал из окна за длинными разговорами. И как смотрели дети друг на друга – помнит.
Государь Император Николай Второй свою суженую Александру встретил, когда она Лизаньке ровесницей была. И на всю жизнь полюбил. Ждал ее и дождался. Сочетались браком по взаимному чувству и умерли в один день.
Любовь такая для небес предназначена. Не для юдоли скорби и страстей.
На пароходе «Русь» Лизанькин Принц приплыл, на нем же и отбыл, известно, в каком направлении. Не вернулся.
И не потому, что позабыл. Не потому что…
Не вернется он никогда, потому что его убили…
Убили… Их всех убили, и никто не вернется назад. Никто не вернется на…
Грудь как тисками сжало, да так сильно, что только и успел он прошептать: «Лиза, доченька!» Сердце левою рукой накрыл, потом и правую возложил, тело его отяжелело вдруг, стопудовое стало – и грохнулся Алексей на палубу замертво.
Люди на шум сбежались, заголосили, заохали, приподнять старика пытались, Лидия Ивановна над ним хлопотала, Лиза в слезах: «Папенька родимый, да на кого ж?..»
И доктора откуда-то привели: маленький пузатенький человечек, он фельдшером Омского военного госпиталя оказался.
Фельдшер долго мял кисти высокого человека в черной рясе, распростертого недвижно на кормовой части, обтирал лоб платком – жара! И Алексею Павловичу лоб вытирал, и себе – одним и тем же платком, хотя понял уже, что пациент его помер. Растерялся. Пульс не прощупывался. Глаза закрыты, руки на груди сложены, и как это он успел подготовиться, удар ведь внезапным был.
«От сердечного приступа преставился раб Божий», – провозгласил перепуганно. «По всем признакам, сердце бывшего священнослужителя разорвалось… от жары», – подытожил он важным голосом и перекрестился трижды.
Но Лиза его тихо поправила:
– От боли. От боли, земным человеком непереносимой, разорвалось сердце отца моего, настоятеля Благовещенской церкви священника Алексея Павловича Васильева.
Растолкав толпу на пароходе, что закрывала от нее мужа, Лидия Ивановна со всего размаху споткнулась о лежащего, упала на него сверху и запричитала резким голосом, перешедшим в визг: «Да на кого ж ты меня покинул, родимый, да на кого ж ты меня оставил…». Ее увели, поддерживая за локти с двух сторон, сама не шла: ноги ослабели, не слушались.
Алексей и Семен подхватили недвижное отцовское тело и понесли вниз, в каюту. Застыли у братьев лица, медленно шли сквозь толпу, отстраняя предлагающих помощь. Разойдитесь, люди добрые, Христа ради, нечего руками всплескивать и представление из поповской смерти устраивать.
Так он в черной широченной рясе, цепь крупная до пояса с крестом желтым и сияющим, до самой смерти и ходил. Верный Богу, Царю и Отечеству.
Аминь.
Да, на все воля Божья. Лиза неподвижным изваянием застыла на палубе, огромный старый сенбернар ластился к ней, не издавая ни звука. Она присела, обхватила Тимошину лохматую голову и крепко прижала к себе, плечи то поднимались, то опускались, но рыдания не слышны.
Яков Иванович топтался рядом в крайней растерянности, не понимая еще до конца, что произошло.
Пароход «Иртыш», разворачиваясь, выруливал к станции Тара.
Отъезд
Ссылка в Сибирь и безропотное, слепое повиновение, молитвы, молитвы, молитвы – затем столь же безропотное согласие переместиться и вовсе неведомо куда, ведь Царь понятия не имел о конечной станции назначения, комиссар Василий Яковлев/Константин Мячин в историю вошел прежде всего тем, что организовал по поручению большевистских властей перевозку царской семьи из Тобольска в Екатеринбург. То ли двойной агент, то ли тройной, но приказал – и отправились в путь с Александрой Федоровной и дочерью Машей. Навстречу судьбе. Цесаревича с Анастасией, Ольгой и Татьяной оставили на какое-то время в Тобольске, они для неминуемой расправы прибудут позже – это все еще смирение?
Царь верил, что каким-то образом они в конце концов окажутся в Мурманске и уплывут к двоюродному брату, британскому королю Георгу V, с которым они похожи как две капли воды. В это самое время Царица убеждена, что покидать Россию нельзя, она свято верит в «триста надежных всадников, верных царских офицеров», что мчатся во весь опор вызволять семью монарха. Но тиха дорога. И не слышен цокот подков.
Условный Яковлев с тайными надеждами, что удастся изменить направление поезда, направить не в охваченный жаждой расправы Екатеринбург, но вывезти пленников в Японию или Китай. Каким образом? Смекалка выручит, сколько раз сухим из воды выходил этот безбашенный то ли разбойник, то ли авантюрист, которому необходим постоянный риск.
Не оправдались смутные надежды, да и как могли оправдаться?
Ни четких планов, ни организованной подготовки спасения не было и в помине.
Фейерверк-история с появлением в Тобольске фрейлины Маргариты Хитрово, нелепые планы верной подруги Ее Императорского Величества Анны Вырубовой. Маргариту Хитрово тут же разоблачили и выслали. Единственный осуществленный план «по спасению», юношеский и наивный, – сорвался в один день.
Счастливая Риточка, приехавшая «вся упакованная в документы и деньги». И тут же высланная обратно. Веселое развлечение, а трагедия так близка! У надвигающейся смерти тоже есть запах, и земля сибирская в то время, должно быть, этим запахом напитана повсюду, предупреждая отчаянно: «Торопитесь! Будьте решительны! Действуйте!»
Но нет. Непротивление злодейству и ожидание расправы. «Бывший царь», как его величали охранники, впал в прострацию. И даже участь горячо любимой семьи не волновала настолько, чтобы взбунтоваться.
Благородный узник читает газеты по утрам, благодаря за своевременную доставку, не всегда ведь такое везение.
Тихие радости – единственное, о чем он мечтал. Тихие радости, что и есть для него счастье. Но на это Божий помазанник не имеет права – ни царствующий, ни бывший.
«Валтасар в эту ночь был убит своими подданными» – надпись на немецком языке и четыре странных каббалистических знака нашел следователь Соколов на стене ипатьевского подвала. Написанные теми же чернилами, что и строки Гейне. Позже их расшифровали: «Здесь, по приказу тайных сил, Царь был принесен в жертву для разрушения Государства. О сем извещаются все народы».
«За это и послана от Него кисть руки и начертано это писание.
И вот что начертано: мене, мене, текел, упарсин.
Вот и значение слов: мене – исчислил Бог царство твое и положил конец ему;
Текел – ты взвешен на весах и найден очень легким;
Перес – разделено царство твое.(…)
В ту же самую ночь Валтасар, царь Халдейский, был убит…» (Даниил, 5:24–28, 30).
Николая Второго, как и сына Навуходоносора, убили ночью. Прямая линия династии Романовых кончилась: она началась в Ипатьевском монастыре Костромской губернии и кончилась – в Ипатьевском доме города Екатеринбурга (кстати, в имени халдейского царя на стене расстрельной комнаты подвала – три ошибки, вместо «Bulthasar» стояло «Beltazsar», в результате слово можно читать как «Белый царь» – так иногда называли последнего русского царя).
Я собираю вещи, это мой последний день в неудобном, но ставшем за это время привычным номере гостиницы. Регистратор Даша принесла мне несколько книжек из своей библиотеки – фотографии гравюр с видами старинного Тобольска, документы о пребывании здесь Царской Семьи: «Берите, берите, пусть у вас память останется, у меня целая коллекция дома, наизусть выучила!»
Пригодится, спасибо!
В один из дождливых дней я купила в торговом центре в этом же здании яркие резиновые сапожки, последнюю пару. Почти бесплатно отдали.
Сильных дождей с тех пор не было, они так и лежат без применения. Я с трудом запихиваю дополнительную пару обуви в разбухшую от вещей и книг сумку, облачаюсь в дорожные доспехи, в кои-то веки готова к выезду заранее: Даша только что сообщила, что Максим задержится на полчаса. Но приедет? Приедет точно, вы не переживайте, он обещания держит. Но переживаю, конечно, жду его на улице. В эти незапланированные полчаса я начала как-то странно нервничать. Максим появился, но продемонстрировать спокойствие у меня не выходит.
– Успеем, успеем, я сегодня утром внепланово съездил в аэропорт и обратно, друзья попросили гостей отвезти. Вернулся, пришлось машину слегка подреставрировать, но все окей, в общем! – Он взмок от дневных хлопот, а теперь еще ночью не спать, выдержит?
Уснет за рулем, и будет неожиданный финал, чего доброго.
Максим точным движением отправил мою сумку в багажник, открыл мне дверцу – запыхавшийся, но изо всех сил галантный. Все по необходимости, без причин не объявлялся. Не надоедал. Занятой человек, дела, дела.
Невысокий, ладный, небольшая круглая голова с короткой стрижкой, четкие, как бритвой вырезанные черты лица, татарские черты. За это время я привыкла – типы внешности в Тобольске четко различаются – славянский, татарский или ненецкий; смесь того, другого и третьего тоже встречается, но не так часто, причины так и остались неведомы. Казалось бы, различия должны стереться, должен появиться единый усредненный вариант. Но нет. Славяне к славянам тянутся, а татары к татарам, хотя Максим утверждает, что в роду у него только русские. Родители в Москву перебрались, а ему дом оставили. Хороший дом.
– Под горой, на самой окраине. Изучили нашу местность? Там лучшее место. Дом и гараж. Я здесь пока, но не уверен, что надолго. Экология наша портится, химический комбинат строится, пусть и в двадцати километрах от города, но воздух будет другим. Президент ведь не только музеи и монастыри в порядок привел. Тут теперь и крупное строительство в разгаре, турки там работают. Пожар не так давно был в их рабочем поселке. Опасно это.
Я в Тобольске из-за чистого воздуха живу.
– А в Крым зачем ездил? Присматривался? – Я вспомнила его рассказы в первую ночь знакомства, целая вечность прошла, как кажется.
– Да нет, Крым – это бизнес. Задание, да и здесь пока дела не закончены. Думаю пока.
– Здорово, дом и гараж в Нижнем Посаде, сам себе хозяин!
– Зачем? Полгода назад женился. Медовый месяц решили отложить, дела закончить, денег поднакопить. С женой хочу под Новый год дней этак на сорок на Бали уехать. Будет у нас там настоящий honeymoon. – Заговорил о загранице и медовый месяц называет соответственно. Забавный он, – подумалось мельком.
– А пока пассажиров в Тюменский аэропорт возишь, средства на Бали откладываешь? Круто! Дом, две машины, с утра до вечера торговым центром занимаешься – и пассажиров за пять тысяч рублей к аэропорту в любое время дня и ночи!
Поняла, вы с женой на Бали переезжать собираетесь, а пока присмотреться решили. Бали нынче в моде. – Весело, я даже на какое-то время оживилась, а перед его прибытием почти засыпала от усталости.
На нервной почве, наверное.
Он еще что-то говорил – для него сон необязателен; деньги мужчина обязан зарабатывать, ничем не пренебрегая, ни от какой работы не отказываясь, в этом он видит свое призвание. И экологию семье обеспечить должен, жить там, где чистота воздуха гарантирована. Родители его приучили к мысли, что это самое главное.
Сколько лет в тобольских лесах медитировал, колдовал над грибами и ягодами. Выискивал их пешком и ползком. Родная земля силу придает, это так.
Но главное – чистота дыхания. Ясность и перспектива. Вот на Бали…
Я отвлеклась, остров Бали – это перегруз, явно. Бежали назад, проносились освещенные дорожными фонарями тощие сосны, могучие кедры, иногда березки стайками, и бесконечен, бесконечен лес.
Позади остается нагромождение образов и легенд. В Питере все виделось совсем иначе. А здесь – немыслимые подробности, плоть и кровь земли Русской. С запахом таежным и едва различимыми тропинками, широкими и узкими, уводящими куда-то в бесконечность, откуда не выбраться никогда.
И любая судьба вот так же теряется за горизонтом, который и разглядеть невозможно из-за частых туманов и дождей. Ни причины не важны, ни следствия. Одни поступки имеют значение.
Неважно, кто и что в момент совершения поступка думал. Пустое.
История – это факты, которые мы выбираем.
Может, и прав был Митя, похожий на попа-расстригу, ничего и никому не простивший парень в книжном магазине «Буквоед», свитер бы ему постирать, конечно.
Сейчас мы приедем, немного совсем осталось, и Михайло Носов ждет меня там, перед аэропортом, как хорошо! – успела подумать я и уснула, видимо. Перед глазами плыли комнаты виртуальных музеев, мраморные лестницы, резные книжные шкафы восемнадцатого века, и склонился надо мной Гришка Распутин с колеблющимся свечным огоньком в правой руке, вперился всепроникающим взглядом, борода у него и правда спутанная.
И Полина Сергеевна хитро́ улыбается: вот теперь, наконец-то! – я в царских хоромах служу и на работу хожу как на праздник. И Кот Бегемот Владимир Цыбушкин, ночующий в карцере Тюремного замка под огромным портретом семьи Николая Второго – жена и дочери в кружевных платьях, Цесаревич в матроске, строгий и совершенно счастливый царь в самом центре, он вдруг оживает и озадаченно произносит: «Что-что?!!»
А вокруг великолепие свежеотремонтированных церквей и соборов, сияющие золотом купола – и постоянный, нескончаемый колокольный звон, переливы разнотонных колоколов, и тяжелые металлические языки бьют по окаемам бронзовых чаш – бомм, боммм, бомммм…
Максим трясет меня за плечо: «Приехали!» В полусне-обмороке я еще несколько мгновений не понимаю, что я пассажирка, – сумку мой водитель помог до дверей аэропорта донести, руку на прощание пожал. Я машинально двигаюсь, очертания реального мира медленно восстанавливаются.
Регистрация моего рейса вот-вот начнется, я нашла соответствующую табличку – это важно, потому что в Тюмени все самолеты в крупные российские города отправляются ночью. Может быть, чтобы «стряхнуть Сибирь в одно мгновение» – жизнь продолжается, вокруг так много людей с чемоданами, они озабочены и целеустремленны, многие с детьми – дети, кстати, не плачут, и никто не выглядит сонным. Кроме меня, наверное.
«Улыбнись, а то они начнут что-то подозревать», – будем считать, что шутка меня разбудила окончательно, во всяком случае, я автоматически выполняла необходимые действия, не потеряла паспорт, крепко сжимала в руке посадочный, позабыв, что для этой важной бумаги у меня есть специальная мягкая сумочка со шнурком.
До посадки еще целых двадцать минут, я благополучно преодолела ненавистные процедуры проверки пассажиров.
Еще восемь минут я металась по залу ожидания в поисках подходящей зарядки, у меня айфон, но я постоянно путаюсь, какая именно версия, и бегаю от одного угла до другого, иногда кругами, с телефоном в протянутой руке – все понимают, чтó случилось, но пассажиры отрицательно мотают головами еще до моего приближения. Наконец невозмутимый японец сделал мне знак – сюда! Из бриф-кейса он достал белый проводок, я многословно благодарила и взглядом сканировала розетки в стенах – подходит или нет?
Уладилось, но последние 10 минут скучать не пришлось. И японца я потом искала по всему залу, успела позабыть, как он выглядит.
Зарядку вернула, возможно, это был китаец, ночь глубокая и кружится голова. Еще несколько минут – и батарейки сядут не у телефона, а у меня и ни японец, ни китаец мне не помогут.
Держись, Света, держись! – уговаривала я себя. – Еще немного. Слышишь, уже объявляют посадку!
Я уже в самолете, я улетела из Сибири – и о́жил неотключенный телефон, голос в трубке взволнованный.
– Вот ты говорила о любви, я не знаю – это возвышенная любовь или земная, но не понял, почему слова Гришки, ну хорошо, Григория Ефимовича (все в Тобольске замолкали и отводили глаза, когда я пыталась рассуждать о его святости и поиске истины), для тебя так важны.
– Важны. «А любовь – это такая златница…», – зачем-то произношу, звучит красиво, но времени на цитаты уже нет, голос меня перебил, резко:
– И я не понял, почему ты так решительно нас, меня и тебя – отметаешь. Ты меня в некрофилии обвинила. Я не могу любить умершую женщину, но я храню память о ней, это нормально. Почему ты мне не веришь? – Михаил. Будто мы минуту назад расстались, сейчас откроется дверь – и он войдет сюда, как ни в чем не бывало. Договорить нерассказуемое.
Ему трудно, мне трудно. И как объяснишь? Да меня попросту ничего не интересовало в том, что происходит сегодня… и потому я стала копаться в далеком прошлом, где ничего не понять и все перемешано на века. И может быть, единственное, что имеет значение, – это наша с ним встреча. На земле моих предков, на моей земле.
Может так быть?!!
Я не готова. Мне надо подумать…
……
– Миша, я тебе напишу! – говорю я в телефонную трубку. – Я тебе напишу, напишу! Ты – это самое важное, что случилось со мной в Тобольске!
Какая я смелая, однако, самолет-то уже летит. Да, у меня настойчивое желание выпрыгнуть из иллюминатора, но вряд ли это получится. Я борюсь с этим желанием, я плачу от всего сразу – и оттого, что в прошлом все так перепутано и силуэтов не различить, и от любви. Я ведь сбежала от любви, чтобы не плакать. И плачу теперь навзрыд.
– Я тебе напишу!! – реву я во весь голос, и стюардесса, блондинка и писаная красавица – сибирская, уж точно, – выдирает у меня трубку из рук силой, я пытаюсь не отдавать, но отдаю в конце концов.
– Я тебе напишу, Миша! – продолжаю я всхлипывать безо всякого телефона и вжимаюсь носом в стекло иллюминатора, будто смогу разглядеть его фигуру там, внизу, где силуэтов не различить, где прошедшее время неотделимо от настоящего и где колеблются, дрожат и расплываются от слез огни покинутого мной аэропорта.