Д’Эрвийи с удивлением уставился на того, кто некогда был его наставником в искусстве фехтования, и обменялся с ним несколькими любезными фразами. Затем его взгляд отклонился в сторону, и в мгновенно похолодевших глазах отразилось бесконечное презрение к осанистому хмурому Кадудалю, одетому в серую куртку и мешковатые штаны, и к ухмыляющемуся Сен-Режану с его подвижным большеротым лицом комедианта и нелепым гусарским доломаном. Д’Эрвийи едва удостоил обоих кивком головы и снова обратился к Пюизе:

— Я должен просить вас навести порядок, дабы мне не пришлось больше жаловаться на ваших шуанов.

Пюизе, казалось, опять не заметил высокомерия Д’Эрвийи, которое забавляло Сен-Режана и вызывало гнев Кадудаля.

— Поскольку мы собираемся почти немедленно выступать, — спокойно ответил он, — вам не стоит заботиться о таких пустяках. Я хотел сообщить вам, граф, что мы снимаемся с лагеря завтра на рассвете.

Взгляд Д’Эрвийи стал еще более надменным.

— То, что вы предлагаете, совершенно невозможно.

— Значит, должно стать возможным. И я не предлагаю. Я приказываю. Вы меня премного обяжете, проследив, чтобы все было готово.

Надменность Д’Эрвийи, которая до сих пор еще кое-как держалась в границах допустимого, наконец переступила их:

— Да будет мне позволено узнать, куда мы направляемся?

— Вперед. В Плоэрмель. Это наш первый пункт назначения.

Пюизе повернулся к длинному кухонному столу с разложенной на нем картой.

— Я покажу вам...

— Одну минутку, господин граф. Одну минутку! Неужели вы предлагаете нам покинуть берег до прибытия сил под командованием Сомбрея, за которыми уже возвращаются в Плимут транспортные суда?

Какое-то мгновение казалось, что любезность Пюизе подвергается суровому испытанию. Но он удовольствовался тем, что излил нетерпение в глубоком вздохе.

— Позвольте мне самому судить об этом.

— Не могу.

Пюизе резко обернулся.

— Не можете? Черт возьми! Боже, даруй мне терпение! Едва ли есть необходимость говорить вам, что в подобных делах скорость имеет первостепенное значение. Быстрое, решительное продвижение застигнет Западную армию врасплох, до того как она успеет сконцентрироваться, и послужит стимулом ко всеобщему восстанию, благодаря которому мы получим дополнительные силы, необходимые для похода на Париж.

Скривив губы, Д’Эрвийи невозмутимо покачал головой.

— Ваши слова, сударь, меня не убеждают.

— Боже правый! — вырвалось у Кадудаля.

Пюизе опять улыбнулся.

— Прежде чем мы достигнем Плоэрмеля, вас убедят события. К тому времени наши пятнадцать тысяч шуанов превратятся в пятьдесят, а то и в сто тысяч, что более вероятно. Это число удвоится людьми из Нормандии и Анжу по пути в Лаваль, где к нам присоединится мэнский контингент.

Д’Эрвийи раздраженно пожал плечами.

— На основании того, что я видел, ваши шуаны не вызывают у меня особого доверия, точнее, никакого, если их не разбавить испытанными в бою войсками, которые мы ожидаем.

Пюизе начал терять терпение.

— Полковник, я не признаю за вами права судить о боевых качествах шуанов, которых вы на самом деле совсем не знаете.

— Я знаю, что такое настоящие солдаты, и различаю их с первого взгляда. Но не будем спорить. Я нахожу безрассудным выступать до прибытия пополнения. Я знаю, что говорю. Военная осторожность, а в ней я несколько разбираюсь, требует, чтобы мы оставались здесь, вблизи моря, чтобы обеспечить пополнению безопасную высадку.

— Разве мы хуже обеспечим ее, когда вся Бретань будет принадлежать нам? А я обещаю вам, что так и будет ко времени прибытия Сомбрея.

— Но не в том случае, — осмелился вставить Кантэн, — если вы будете тянуть с ее захватом.

Не обращая внимания на взгляд Д’Эрвийи, которым тот смерил его, словно дерзкого лакея, Кантэн обратился к Кадудалю:

— Почему вы не расскажете им обо всем, что вам известно?

— Про Гоша? Черт возьми, да у меня просто дух захватило, пока я слушал рассуждения этого господина об искусстве ведения войны. Он все знает. Ну да ладно, дело вот в чем: Гош сейчас находится в Ванне с отрядом не более чем в пятьсот человек, остальная часть его Западной армии рассеяна по всей Бретани. Ваша высадка застала щенков врасплох, и я не думаю, что Гош спокойно спит с тех пор, как узнал о ней. Его постоянно преследуют кошмарные видения, как его разбросанным по провинции отрядам перережут глотки, прежде чем он соберет их. Но времени он не теряет, и вызванные им войска уже спешат в Ванн. Сегодня к вечеру у него будет пара тысяч человек, к концу недели, если мы ничего не сделаем, чтобы этому помешать, их будет тринадцать или четырнадцать тысяч. Его курьеры галопом скачут в Париж с требованием срочного подкрепления. Это вызовет такую панику у господ санкюлотов, что дней через десять в распоряжении Гоша будут все мушкеты и все сабли, которые они сумеют разыскать.

Какое-то время Д’Эрвийи в полном молчании не сводил с Кадудаля хмурого взгляда.

— Каков, — наконец спросил он повелительным тоном, — источник ваших сведений?

Кантэн с откровенным изумлением взглянул на Пюизе.

— И он еще спрашивает про источники!

— Такой дотошный господин, — усмехнулся Пюизе.

— Пресвятая Дева! — Кадудаль едва не задохнулся. — Сударь, неужели все, о чем я говорю, само не бросается в глаза? Разве ваша хваленая опытность в военных делах не подсказывает вам, что только так Гош и будет действовать?

— Именно поэтому, — сказал Пюизе, — так важно совершить быстрый переход, одним ударом стать хозяевами Бретани и призвать ее верных сынов под наши знамена, пока республиканцы, собравшись с силами, не успели им помешать и посеять неверие в победу.

Лицо Д’Эрвийи было непроницаемо.

— Повторяю, сударь, вы меня не убедили, — проговорил он.

Пюизе пожал плечами.

— В таком случае — к черту убеждения! Вы получили мой приказ. Этого достаточно.

— Я не обязан выполнять ваши приказы.

— Сударь! — в мгновение ока Пюизе преобразился. Его голос звучал жестко, в глазах сверкал грозный огонь. — Кажется, я не все понял.

— Полагаю, вы понимаете, что ваша власть распространяется только на ваших шуанов. Командование экспедицией поручено мне.

— Кем?

— Британским Кабинетом.

Пюизе потребовалось некоторое время, чтобы справиться с собой.

— Если бы сказанное вами было правдой, а я утверждаю, что это не так, ваши полномочия не могли бы превысить полномочий, которыми меня наделил король. Тогда не было бы необходимости напоминать вам о том, о чем вы принуждаете меня напомнить. Вам прекрасно известно, что его величество, еще будучи регентом, назначил меня главнокомандующим Королевской католической армией.

— Почему вы остановились? — огрызнулся Д’Эрвийи. — Приведите свой титул полностью, дабы устранить непонимание. Главнокомандующий Королевской католической армией Бретани. Армия, с которой я высадился, не входит в это узкое определение. Ваше командование, как я и сказал, ограничивается командованием над вашими бретонцами, вашими шуанами. Вы...

— Послушайте, сударь. Помимо прочего, я имею звание наместника королевства и сохраню его за собой до тех пор, пока не прибудет господин Д’Артуа и не примет его на себя.

— Мне об этом ничего не известно. Мне известно только то, что относится ко мне лично и что подтверждают мои полномочия, британское правительство поставило меня во главе организованной им экспедиции, и я никому не позволю диктовать мне, как проводить операцию, ответственность за которую возложена на меня. Я объяснил все достаточно ясно?

— Ясно! Тысяча чертей! Как может быть ясным подобный вздор? Я организовал это дело, я его вдохновил, я подготовил почву, я убедил британское правительство помочь нам. Уж не пьяны ли вы? Разве могли поручить командование кому-нибудь другому?

— Если этот другой обладает военным опытом и способен обеспечить успех дела.

— Боже правый! — снова пробормотал Кадудаль.

— И вы обладаете этими данными? Господи, помилуй нас! Полагаю, вы приобрели их в Америке, где служили адъютантом. И этим оправдана ваша власть над человеком, командовавшим армией на полях сражений, создавшим ту самую армию, которую теперь надо возглавить? Изволите смеяться, господин граф. Ваши полномочия обозначены нечетко. Иначе вы не посмели бы так разговаривать со мной. Вы, должно быть, сошли с ума, если воображаете, будто ваша власть распространяется на кого-нибудь, кроме эмигрантского контингента из Англии.

Д’Эрвийи побагровел от ярости, вены у него на лбу вздулись.

— Я считаю ваши слова крайне оскорбительными. И крайне безрассудными. Эмигрантский контингент, как вы его называете, это армия. Ваши необученные, нетренированные, недисциплинированные шуаны должны выполнять не более чем вспомогательную функцию.

Кадудаль разразился гневным смехом:

— Армия из четырех тысяч человек! И вы собираетесь брать с нею Париж! Святые угодники!

Д’Эрвийи словно не слышал Кадудаля:

— Я больше не буду попусту тратить слова, сударь. Армия не покинет Киброн до прибытия Сомбрея.

— Если вы останетесь, то к тому времени успеете угодить в ад, — сказал Кадудаль. — Гош об этом позаботится.

Наконец Д’Эрвийи снизошел до того, чтобы заметить бретонца.

— Я не позволю говорить с собой в таком тоне! Господин де Пюизе, я вынужден требовать, чтобы вы уведомили об этом ваших сторонников, — он круто повернулся, кивнул своим офицерам. — Идемте, господа.

И, звеня шпорами, величественно вышел.

Четверо оставшихся в кухне мужчин переглянулись. Пюизе скривил губы и рассмеялся.

— Ну и что теперь? Кадудаль метнулся к двери.

— И вы еще спрашиваете! — воскликнул он. — Арестуйте этого Полишинеля. Пусть им займется военный трибунал.

Пюизе уставился на Кадудаля невидящим взглядом. Всю его уверенность и щегольство как рукой сняло. Будто почувствовав внезапную усталость, он тяжело опустился на стул.

— А последствия? Такими действиями я неизбежно расколю лагерь на две партии. Эмигранты — а за ними сила авторитета — почти все до единого встанут на сторону этого интригана. Они не любят меня. Не доверяют мне: по их мнению, я, видите ли, не совсем чист. В Генеральных штатах я голосовал за конституционалистов и в свое время командовал республиканской армией. Д’Эрвийи сыграет и на том, и на другом, — Пюизе подпер голову рукой, его лицо потемнело. — Если мы начнем ссориться друг с другом, то конец экспедиции, крах всему, ради чего я положил столько сил.

— Если командование армией останется за этим полковником, то так или иначе всему конец, — сказал Сен-Режан, и Кадудаль поклялся, что согласен с ним.

Пюизе устало вздохнул.

— Такой оборот следовало предвидеть. С самого начала этот человек был источником всяческих осложнений. Я давно занялся бы им, если бы не был уверен, что господин Д’Артуа отправится с нами и, приняв на себя верховное командование, все решит за меня.

— Вы должны заняться им сейчас, — заявил Кадудаль.

— Мы в тупике.

— Ни в коем случае! Если вы не можете приказать расстрелять его и не вызвать тем самым мятежа, если из-за его упрямства эмигранты не выступят с нами, мы выступим без них. Малейшее промедление обернется роковыми последствиями.

— Неужели я этого не понимаю? Но мы обещали бретонцам принца крови. Они ждут его как мессию. Он не приехал. Но, по крайней мере, у нас есть эти воинственные эмигранты, эти дворяне, эти офицеры королевской армии и военно-морского флота, чтобы придать нашему наступлению романтический ореол и привлечь к нам тысячи крестьян. Если мы выступим без них, кто поверит в эту армию заморских спасителей? Наши крестьяне не бросят свои поля. Неужели вы полагаете, что если бы я не понимал этого, то стал бы долгие месяцы трудиться в Англии и разрабатывать план кампании?

Дав волю своим чувствам, Пюизе поднялся со стула и стал размашистыми шагами мерить каменный пол.

— Силы небесные! Чтобы все мои труды, все усилия пошли прахом из-за пустого тщеславия этого проклятого щеголя!

Он остановился рядом с Кантэном и, взглянув на него, продолжал, словно смеясь над самим собой:

— Упорством и настойчивостью в достижении цели я всегда выходил победителем из схватки с Фортуной. И вот, похоже, она берет реванш.

Находчивость Кадудаля истощилась, и ему нечего было добавить к тому, что сказал Пюизе. Он сел и излил душу потоком проклятий по адресу Д’Эрвийи. Сен-Режан, со своей стороны, буркнул, что никогда не был высокого мнения о придворных сводниках и танцмейстерах. Кантэн молча наблюдал за Пюизе. Душу молодого человека переполняли глубокое сочувствие к графу и гнев на бездарных интриганов, изменивших ему в самую минуту его торжества.

Заложив руки за спину, склонив голову так низко, что его подбородок касался шейного платка, Пюизе задумчиво вышагивал по кухне.

— Да, это тупик, — проговорил он. — Доводы разума бесполезны, сила — тем более. Выход должны найти англичане.

— Англичане?

— Экспедицию организовали они, и британский Кабинет должен рассеять заблуждение Д’Эрвийи относительно объема его полномочий. Мистер Питт сократит их настолько, что полковник лишится возможности с высокомерным видом высказывать свои сомнения.

— Но время, которое уйдет на это! — с отчаянием в голосе возразил Кадудаль. — Необходимы быстрые, решительные действия!

— Знаю. Знаю. Но ничего не поделаешь. Будем надеяться на лучшее, надеяться, что задержка с выступлением не окажется для нас губительной. Я сейчас же напишу мистеру Питту. Сэр Джон Уоррен отправит тендер, чтобы доставить мое письмо. Дней через десять — самое большое, через две недели — мы получим ответ.

— Две недели! — на лице Кадудаля отразился ужас. — А что в эти две недели сделает Гош?

— Все, что позволит ему господин Д’Эрвийи. Вы же видите: я ничего не могу изменить.



Глава II

ЗАПАДНЯ



Написав письма, господин Пюизе посетил Д’Эрвийи и сообщил ему об этом.

— Я говорю вам о них, полковник, чтобы вы также могли написать в Англию, если пожелаете.

Особенно выразительно Пюизе произнес звание Д’Эрвийи.

— Я не премину воспользоваться возможностью довести до сведения мистера Питта, что у меня имеются основания жаловаться на вас, и изложу, в чем они заключаются.

Д’Эрвийи побелел от ярости и, возможно, от страха столь унизительным образом утратить узурпированную им власть.

Пюизе холодно поклонился и вышел. Вновь они увиделись лишь через два дня, когда Пюизе разыскал Д’Эрвийи, чтобы ознакомить его с новостями, полученными из Орэ. Вобан сообщал, что Гош собрал в Ванне тринадцать тысяч человек и с минуты на минуту двинется на Орэ, который не удастся удержать, если Вобан не получит подкрепления.

Когда Пюизе подошел к Д’Эрвийи, окруженному группой офицеров в шляпах с белыми плюмажами, тот проводил смотр полка «Верные трону». Солдаты в красных мундирах, белых брюках и треуголках маршировали по прибрежному песку.

— Вот вы и пожали первые плоды нашей бездеятельности. Тринадцать тысяч человек, с которыми можно было легко справиться, пока они были разбиты на отдельные отряды, объединились в единую армию.

— Вы должны вызвать своих шуанов, — резко ответил Д’Эрвийи на предъявленное ему обвинение.

— Лишь в том случае, если мы можем оказать им поддержку.

— Я уже говорил, что их надо вызвать. Вы заставляете меня повторяться.

— Тогда мы должны вызвать также и Тэнтеньяка из Ландевана. Отвод отрядов Вобана откроет его фланг неприятелю.

— Разумеется, — презрительно фыркнул Д’Эрвийи. — Вы говорите об очевидных вещах.

— Позвольте мне продолжить в том же духе, — сухо проговорил Пюизе.

Он показал рукой на дюны, за которыми находился форт Пентьевр, массивная твердыня, возвышающаяся справа от них над самой узкой частью Кибронского перешейка.

— Республиканцы переименовали его в форт Санкюлот. Стоит нам удалить наши аванпосты из Орэ и Ландевана, армия Гоша не замедлит появиться здесь, и как только это произойдет, наш фланг будет находиться под постоянной угрозой со стороны крепости. Позиция станет для нас крайне невыгодной.

В группе офицеров, которые поняли грозившую им опасность, началось движение и чуть слышное перешептывание. Кровь бросилась в лицо Д’Эрвийи, и он поспешно, пожалуй, слишком поспешно, ответил:

— В случае необходимости мы погрузимся на суда.

Смех Пюизе привел полковника в еще большее раздражение.

— Такие действия весьма обнадежат наших бретонских друзей. А что дальше? Полагаю, вы вернетесь в Англию?

— Господин де Пюизе, вы становитесь невыносимы. — Полковника душила ярость. — Послушаем, какой выход из этой ситуации предлагаете вы.

— Из нее есть только один выход. Форт должен быть взят.

— Вот как? Более несостоятельное предложение трудно себе представить.

Д’Эрвийи снова улыбнулся, думая, что ему подвернулся удобный случай выставить напоказ некомпетентность Пюизе в военных вопросах.

— А как, позвольте узнать, можно взять форт без осадной артиллерии? Или вам неизвестно, что у меня ее нет?

— Известно.

— Ну так как же?

На сей раз Пюизе показал рукой на английские корабли, стоявшие на якоре в бухте.

— А вот как. Пушек сэра Джона Уоррена вполне достаточно, чтобы справиться с санкюлотами.

— О... о! — чтобы скрыть смущение, Д’Эрвийи задумчиво почесал подбородок. — Это мысль, — согласился он.

— Из тех, что не требуют излишнего умственного напряжения.

— Я понимаю. И все же одна артиллерия не справится с такой задачей, нужны штурмовые бригады, а я не склонен подставлять свои полки под огонь людей, находящихся за каменными стенами.

— Эту роль возьмут на себя шуаны Кадудаля.

— В таком случае, — снисходительно проговорил Д’Эрвийи, — я готов принять ваш план.

Нельзя было терять времени, и Пюизе назначил штурм на следующее утро.

Сэр Джон Уоррен обрушил на Пентьевр методический огонь своих пушек, под прикрытием которого Кадудаль повел три тысячи мербианцев на штурм.

С высоты обрыва Д’Эрвийи, окруженный офицерами своего штаба, наблюдал за боевыми действиями, и все, что он видел, вызывало у него отвращение. Вид прижавшихся к земле и ползущих разомкнутым строем шуанов возмущал все его чувства, отчаянно противореча укоренившимся представлениям о военных приличиях.

— Что это за тактика? — взывал он к небесам. — Только посмотрите на этих дикарей! Совсем как гуроны в саванне. Мне кажется, что я снова в Америке.

— К сожалению, это не так.

Д’Эрвийи вздрогнул от неожиданности. Не веря своим ушам, он стремительно обернулся и увидел молодого человека в зеленом рединготе, который стоял рядом с его офицерами.

— Господин де Морле! Вы из какого полка, сударь? Устрашающий голос полковника и устрашающие взгляды офицеров его штаба не произвели на молодого человека ни малейшего впечатления.

— Ни из какого. Я — человек сугубо штатский.

— В таком случае, что вы здесь делаете?

— Наблюдаю за этими отважными парнями, восхищаюсь их действиями и удивляюсь тому, что их доблесть оставляет равнодушным того, кто считает себя настоящим солдатом.

— Сударь, вы грубиян.

— Сударь, вы невежливы.

Один из офицеров, желая успокоить Д’Эрвийи, дотронулся до его руки. Он хотел изменить тему разговора, и случай предоставил ему такую возможность.

— Посмотрите, полковник! Они сдаются. Трехцветный флаг пошел вниз.

Грянул победный клич шуанов.

При столь безоговорочном успехе британских пушек и охватившем всех радостном волнении Д’Эрвийи позволил, чтобы ему помогли спуститься по склону.

Однако в тот же вечер он ворвался в дом, где остановился Пюизе.

— Итак, сударь! Мы дошли до того, что вы отправляете ко мне этого убийцу, этого задиру-фехтовальщика, чтобы он своими оскорблениями вызвал меня на ссору!

Пюизе, который до того стоял, склонившись над бюваром для депеш, выпрямился во весь рост.

— В чем дело? — резко спросил он. — О ком вы говорите?

— Об учителе фехтования, о Морле, выдающем себя за маркиза де Шавере. Или вы станете отрицать, что ответственны за его возмутительное поведение?

— И не подумаю. Нет. Я лишь позволю себе заметить, что не только способен, но и привык сам заниматься своими ссорами. Если вы этого обо мне не знаете, то, клянусь, вы знаете еще меньше, чем я предполагал.

Казалось, полковник оглох от ярости.

— Я желаю, чтобы вы наконец поняли: только опасаясь бунта ваших дикарей, я не приказываю арестовать вас и не поступаю с вами так, как вы того заслуживаете.

Пюизе на миг онемел от удивления. Когда же он наконец обрел голос, то все, что он имел сказать, заключалось в трех словах:

— Идите к черту.

— Господин граф, я не потерплю подобных оскорблений.

— У вас есть лекарство.

Д’Эрвийи едва не задохнулся.

— Вам, сударь, повезло, что мой долг перед королем заставляет меня забыть о моем долге перед самим собой. Но предупреждаю: если вы позволите себе нечто подобное еще раз, то даже оное соображение меня не остановит. Но в любом случае вы еще услышите об этом деле. Вас предупредили.

Д’Эрвийи торжественно удалился. Пюизе вошел в комнату Кантэна.

— Что вы сделали с Д’Эрвийи?

Кантэн все ему рассказал.

— У этого дурака хватило наглости заявить, будто я послал вас завязать с ним ссору. — Пюизе был еще бледен от гнева. — Думаю, в один прекрасный день, когда все кончится, я возьму на себя труд убить господина Д’Эрвийи. Но прошу вас запомнить, что я даю себе слово — это обещание — отнюдь не из желания получить сатисфакцию.

— Я не забуду. У меня тоже нет ни малейшего желания, чтобы меня принимали за забияку-фехтовальщика.

Пюизе взял Кантэна за плечи.

— Дитя мое, не надо обижаться. Я вас не упрекаю. Да и как может быть иначе, ведь вы так великодушно приняли мою сторону в этой ссоре.

— Великодушие здесь ни при чем. Просто я не мог поступить иначе. Этот человек — преступник. Кроме того, я сам затеял ссору, а не принял участие в вашей. И не без удовольствия: этот негодяй слишком многое себе позволяет.

— В самом деле! — Пюизе лукаво улыбнулся. — Ну-ну! Так-то лучше, — и, отвернувшись, добавил: — И все же я, как глупец, надеялся, что все будет иначе.

— Но почему?

— Почему? Кто знает... Возможно, потому что я никогда не чувствовал себя более одиноким, чем теперь, когда мои планы расстроены, мое командование узурпировано, а мой авторитет среди тех самых господ, что я привел сюда, подорван. Меня согревала мысль, будто я приобрел друга, который вступился за меня. — Пюизе рассмеялся. — Вот и все. Не думайте больше об этом.

— Но я буду думать об этом, сударь. — Кантэна тронул проблеск сердечности под алмазной броней, и в помпезной внешности Пюизе он неожиданно для себя разглядел доспехи стоической доблести. — Если хорошенько поразмыслить, то ваше предположение было недалеко от истины. На мое поведение с вами повлияла бесцеремонность, допущенная по отношению к вам Д’Эрвийи.

В гордом, жестком взгляде Пюизе затеплилась поразительная мягкость.

— Вы — славный малый, Кантэн. У вас есть сердце. Вы многого заслуживаете.

— Если я хоть чем-нибудь могу служить вам...

— Мне нужен адъютант, на которого я могу положиться. Тэнтеньяк и Вобан командуют своими отрядами, а среди остальных едва ли найдется хоть один человек, которому я рискнул бы довериться.

— Я не солдат, сударь.

— Но и не глупец. Вы доказали, на что способны, и обладаете именно теми качествами, которые мне нужны.

Так просто, без лишних слов, возникла связь, объединившая этих двоих накануне событий, подвергших стойкость Пюизе несравненно более тяжелому испытанию, нежели те, которыми была насыщена его исполненная превратностями жизнь.

Неприятности начались через день после занятия форта Пентьевр полком, по-прежнему носившим имя Дрене, несмотря на то, что сам Дрене отказался выступить с ним, лишь бы не служить под началом Д’Эрвийи.

С рассветом по узкому перешейку, что связывает полуостров Киброн с материком, потекли полчища отступавших из Орэ. Это были не только шуаны Тэнтеньяка, но и местные крестьяне-беженцы — до тридцати тысяч мужчин, женщин, детей, стариков и священников. Они захватили с собой свое имущество, чтобы уберечь его от грабежа и уничтожения, — стада волов, овец, коз, повозки, груженные домашним скарбом, фураж и даже священные сосуды из церквей. То было паническое бегство: республиканская армия приближалась к Орэ, который сделался полностью беззащитным после ухода шуанов.

– Пожалуйста, поговори со мной.

К полудню в поток беженцев из Орэ влились беженцы из Ландевана, гонимые тем же ужасом перед местью за радостный прием, оказанный ими авангарду Королевской армии.

С крепостного вала Пентьевра, куда он перенес свою квартиру, Пюизе, бледный, поникший, с потухшими глазами наблюдал за нескончаемым потоком крестьян, которые бежали от армии, собранной Гошем благодаря бездарности Д’Эрвийи. Для него это зрелище было предвестием краха. Почти не оставалось надежды, что однажды упущенный благоприятный случай представится вновь и в крестьянах удастся возродить энтузиазм, который сменился разочарованием.

– Сейчас не могу.

Перейдя перешеек, толпы людей растекались по полуострову миль до пяти в длину и двух в ширину с расположенными на нем полудюжиной деревень и поселком Киброн. Оказанный им прием едва ли мог умерить их отчаяние. Господа из Англии стояли на квартирах во всех деревушках; они занимали все дома и отказывались потесниться ради этих дикарей, чье присутствие, казалось, оскорбляло их обоняние. Пришельцам оставалось искать пристанища в\' хлевах и конюшнях, но большинство из них осталось под открытым небом. К счастью, июльская жара делала такое положение более или менее сносным.

– Я просто должен был тебе сказать. Я не хотел ничего скрывать.

Грубый отказ уступить жилье больным женщинам и слабым детям, равно как и высокомерное презрение дворян-эмигрантов к несчастным крестьянам, не замедлили породить враждебность между шуанами и теми, кого еще неделю назад они приветствовали как своих спасителей. Часто вспыхивали ссоры, и все кончилось бы открытым столкновением, если бы не отчаянные усилия Пюизе. Немало усилий к сохранению порядка приложили и его лейтенанты Тэнтеньяк, Вобан, Буабертелло, а также Кантэн и предводители шуанов Кадудаль, Сен-Режан, Гиймо и Жан Роу. Но ни один из них не отдавался этому так, как Кантэн.

Слава о нем уже распространилась в рядах эмигрантов; некоторые из них, как Белланже — ныне капитан в полку «Верные трону», и Д’Эрвийи, были завсегдатаями академии на Брутон-стрит. К тому же стало известно, что этот волшебник шпаги убил Буажелена и сорвал конференцию в Ла Превале. Его одновременно боялись как фехтовальщика и уважали как стойкого монархиста, последнему, по общему мнению он представил более чем убедительное доказательство. Поэтому его вмешательство неизменно приносило плоды, и он всегда будто каким-то чудом оказывался там, где оно было необходимо. Естественно, он создавал себе врагов, вызывал ненависть, но мало кто осмеливался открыто проявлять ее; когда же такое случалось, его стальной взгляд охлаждал пыл зарвавшегося наглеца.

В дверях Сара обернулась к Нейтану и проговорила, понизив голос:

Лишь однажды Кантэн утратил обычную невозмутимость, когда виконт де Белланже в ответ на его упрек за оскорбительное обращение с шуанами осмелился назвать молодого человека маркизом де Карабасом — прозвищем, которым его окрестил Констан де Шеньер.

– Я доверилась тебе, впустила в дом. А ты до сих пор молчал? Молчал, пока не умерла Абигейл Лангдон?

— Шавере, сударь, — ядовито поправил виконта Кантэн. — Шавере. Таково мое имя. Если вы еще раз забудете это, вас научат произносить его по буквам. И едва ли такой урок придется вам по вкусу.

Он круто повернулся и ушел, прежде чем опешивший виконт обрел дар речи.

– Все совсем не так.

Кипя гневом, Кантэн вернулся в Пентьевр к Пюизе и стал свидетелем перепалки, которая заставила его забыть о личных огорчениях.

Предметом обсуждения был Д’Эрвийи; он тоже перебрался в форт и разместил там свой штаб. Кроме офицеров-эмигрантов Д’Аллегра и Гаррека, в разговоре принимали участие трое других лейтенантов Пюизе.

– Я хочу, чтобы вечером тебя здесь не было!

Говорил Тэнтеньяк, его голос звучал громко и выразительно, а сам он, стройный, подтянутый, дрожал от возбуждения. Полученные им новости заключались в том, что Гош, которого известили об отсутствии шуанов, когда его армия двигалась по направлению к Орэ, пробудет там лишь до тех пор, пока с ним не соединится пятитысячный корпус Умберта, выступивший из Лаваля.

И Сара вышла из дома с Максом на руках.

— Когда они соединятся, против нас выступит двадцатитысячная армия, и ни один человек в Бретани не решится встать под королевское знамя.

Тэнтеньяка поддержал Вобан, порывистый, могучего сложения молодой человек.

Нейтан застыл в прихожей.

— Снявшись с занимаемых позиций, мы допустили непростительную ошибку. Теперь это совершенно очевидно. Отчаянный план господина де Пюизе отдал бы в наши руки всю Бретань, вместо этого мы попались в ловушку, и положение наше безвыходно.

— Если, — добавил Д’Аллегр, — мы не примем решительных мер.

– Мама, ты сказала, мне можно взять шоколадку! – крикнул Макс.

По расстроенному лицу Д’Эрвийи, Кантэн понял, что тот осознал всю меру грозящей им опасности. От его былой агрессивности не осталось и следа. Он как будто старался оправдать себя в глазах окружающих. Ему не хотелось, объяснял он, отводить войска от моря до прибытия контингента Сомбрея.

— Теперь нас сбросят в него, если мы останемся здесь, — резко возразил Буабертелло.

– Мы ее купим в магазине, – ответила Сара, осторожно спускаясь по ступенькам.

Пюизе, сытый по горло спорами с Д’Эрвийи, хранил равнодушное молчание. Д’Эрвийи сам обратился к нему:

– И еще одну для Алисы?

— Вы не высказываете своего мнения.

— Неужели оно вас интересует? — саркастически проговорил граф, словно пробудившись. — Неужели в нем есть необходимость? — он пожал плечами. — Положение должно быть ясно даже вам. Либо нас сбросят в море, как вы только что слышали, либо мы выполним трудную задачу, которая была бы крайне проста всего неделю назад. Вот и весь выбор. Необходимо выступить и встретить Гоша, прежде чем он успеет соединиться с Умбертом.

– И еще одну для Алисы.

Д’Эрвийи в пространных выражениях высказал свое недовольство тоном и манерами Пюизе, после чего принял единственно возможное решение и на следующее утро возглавил движение полков «Людовики Франции» и «Верные трону».

Нейтан видел, как она поцеловала сына в лоб и крепко прижала к себе, будто заслоняя от неведомой опасности. Потом она быстро, не оглядываясь, пошла через Хадли-Коммон.

С развевающимися знаменами, под бой барабанов они двигались, образуя передовой отряд армии, флангами которой служили десять тысяч шуанов под командованием Тэнтеньяка и Вобана. Но не дойдя до Плоэрмеля, Д\'Эрвийи получил сообщение о том, что объединение Гоша и Умберта свершилось, и, к ярости шуанов, тотчас же приказал отступить без единого выстрела.

Пюизе с Кадудалем и Буабертелло выстраивал резерв для поддержания основных сил, когда с высот Карнака увидел возвращение эмигрантских полков, по-прежнему марширующих с той восхитительной военной четкостью и точностью, которая была источником гордости их недалекого командующего. Пюизе охватил неописуемый ужас, Кадудаля — неукротимый гнев.

— Почему, — заорал шуан, — море не поглотило это чудовище до того, как он высадился на Киброне, чтобы погубить нас? Боже милосердный! Да он не только дурак, но и трус!

Глава 64

Немного позже к ним подошел разъяренный Вобан.

— Что это за человек? Трус или предатель?

И он сердито потребовал, чтобы Д’Эрвийи был отдан под трибунал за государственную измену.

Сент-Марнем просыпался: начиналась новая рабочая неделя. Холли отступила в сторону, пропуская зеленщика, который должен был расставить перед магазином лотки с рассадой. У следующей двери пекарь укладывал в корзину свежие булочки. Утренний час пик закончился, и центральную улицу заполнили мамаши, освободившиеся после утреннего забега с детьми к школе. Теперь они, смеясь и болтая, устремлялись в угловую кофейню. И забота у них была только одна – прожить очередной обычный день. Как бы Холли хотела оказаться одной из них.

Когда же наконец появился сам Д’Эрвийи, было заметно, что спеси в нем, по меньшей мере, поубавилось.

— Мы прибыли слишком поздно, — объявил он.

Кэтрин позвонила ей поздно вечером в воскресенье и снова обещала помочь. Стоило ли на нее полагаться? Холли и рада была бы поверить свекрови, но она знала, насколько сильна над ней власть Фрэнсиса. Свекровь годами позволяла мужу контролировать свою жизнь. Что если и сейчас действиями Кэтрин руководит он?

— Слишком поздно? — презрительно бросил ему Пюизе. — Умереть никогда не поздно. Но вы всегда подводили смерть. И сейчас подвели.

Задетый упреком Пюизе, Д’Эрвийи обрел былую решительность, а с нею и упрямство. Он заявил, что бесполезно советовать ему продолжать выступление и убеждать, что при создавшемся положении не остается иного выхода, нежели немедленно вступить в бой с армией Гоша. Возможно, на стороне республиканцев и есть незначительное численное превосходство, но он отказывается принять в расчет уверения Пюизе и его лейтенантов в том, что боевые качества шуанов его сбалансируют. Их шуаны — сборище бандитов, понятия не имеющих о правилах ведения боя, — произвели на него самое неблагоприятное впечатление.

Подойдя к пруду с утками, Холли увидела Кэтрин, одиноко сидящую на скамейке Лили. Она ускорила шаг и села рядом. Какое-то время обе молчали, пока наконец Кэтрин, глядя через пруд на свой дом, не сказала:

Чем дальше он говорил, тем больше проявлялось в его словах и манере держаться его обычное высокомерие. Вчерашние споры был начисто забыты. Теперь он настаивал, что был прав, оставаясь вблизи моря и не желая выступать до прибытия подкрепления из Англии. Он сожалел о минутной слабости, из-за которой, вопреки здравому смыслу, уступил их уговорам. Но это не повторится. Он знает, что делает. И не позволит дилетантам учить его военному искусству. Он укрепится в Пентьевре и будет ждать республиканцев там.

Д’Эрвийи так и поступил, и в результате менее через неделю Гош смог написать в Конвент: «Англичане, эмигранты и шуаны заперты на полуострове Киброн, как крысы в ловушке».

– Я рада, что ты пришла.

В донесении Гоша не было преувеличения. Он расположил свои батареи таким образом, что дюны скрывали их от пушек британского флота. Затем продольным огнем изгнал роялистов с ближайшей к материку части перешейка, после чего занял и укрепил траншеи, которые, пересекая перешеек, окончательно захлопнули ловушку, в которой оказались роялисты.

– Извините за лампу, – откликнулась Холли.

Лишь после того, как республиканцы завершили операцию, Д’Эрвийи осознал, какая опасность нависла над его армией, хотя, возможно, и не понял, что ей грозит неминуемая гибель. Просветить его на сей счет пришлось Пюизе, что он и сделал в самых безжалостных выражениях, продиктованных яростью и отчаянием. Шуаны, окончательно разочарованные в тех, кого совсем недавно приветствовали как своих освободителей и в ком обнаружили только несостоятельность, начали дезертировать. Они сотнями переправлялись морем на неохраняемые участки берега и пробирались в родные места. Их рассказы, разлетаясь по провинции, гасили в людях последние искры монархического пыла, и тысячи тех самых крестьян, что в любую минуту были готовы взяться за оружие, возвращались на свои брошенные поля.

В те дни отчаяния Пюизе изменился до неузнаваемости. Две недели тщетной борьбы с узурпатором сломили графа.

– Жаль, что ты его ею не стукнула.

От его сдержанной учтивости не осталось и следа, и, поскольку невидимую беду он сознавал столь же ясно, как видимую, он с несвойственной ему грубостью заставил Д’Эрвийи также осознать ее.

— Мы брошены на морскую скалу во время прилива, — заявил Пюизе. — Вот куда привела нас ваша похвальба своими воинскими познаниями и проницательностью. Но, клянусь Богом, это пустяк по сравнению с совершенством, которое ваша армия демонстрирует на смотрах. Вы, полковник, прирожденный командующий для коробки оловянных солдатиков.

– Тогда извините, что промахнулась.

Саркастичные упреки графа де Пюизе Д’Эрвийи принимал то смиренно, то с подчеркнутым высокомерием. Они обменивались оскорбительными замечаниями, и однажды в пылу ссоры рука Пюизе потянулась к шпаге. Но тут же опустилась.

— Это может подождать, — сказал он. — Сейчас и без того есть чем заняться. Точнее, что исправить.

Кэтрин улыбнулась.

Возмущенный Д’Эрвийи мог бы использовать узурпированную им власть и приказать арестовать Пюизе. Но у него хватило ума понять, что этим он поставил бы себя в патовое положение. Он истощил бы терпение шуанов: отлично понимая, кто прав, кто виноват, в свой безграничной преданности графу Жозефу они не остановились бы ни перед чем. Поддайся он настроению — и все эмигранты на Киброне были бы уничтожены. Более того, Д’Эрвийи теперь не мог рассчитывать даже на поддержку эмигрантов. Недавние события открыли им глаза на его бездарность, и многие из них именно в ней видели причину своего бедственного положения. Даже члены его штаба, которых он приглашал на совещания, чтобы получить дополнительную поддержку, теперь, как правило, становились на сторону его противников. Единственным человеком, сохранившим неколебимую верность командиру, был виконт де Белланже.

– Лампу можно купить новую. Брак без любви не приводит ни к чему хорошему. Господи, да кому же, как не мне, знать об этом?! Все могло сложиться совсем по-другому, если бы я с самого начала не обманывала себя. Говоришь себе столько всякого разного, лишь бы сделать жизнь выносимой…

Вскоре над ними нависла новая угроза. На переполненном людьми Киброне подходили к концу запасы продовольствия.

В канцелярии форта Д’Эрвийи созвал совет и в окружении нескольких дворян, на чью поддержку он безоговорочно рассчитывал, принял приглашенного им Пюизе, который явился в сопровождении не приглашенных графа де Контада, — главы его штаба, Кадудаля — предводителя шуанов Морбиана, и шевалье де Тэнтеньяка. В качестве адъютанта Пюизе на совещание пришел и Кантэн, одетый в красный британский мундир, ставший теперь формой армии роялистов.

– Вначале вы с Фрэнсисом были счастливы? – спросила Холли.

Д’Эрвийи принял их, сидя за письменным столом; его офицеры стояли рядом. Он вопросительно посмотрел на пришедших с Пюизе, но воздержался от замечаний и сразу приступил к делу.

Кэтрин задумалась.

Д’Эрвийи коснулся серьезности положения с недостатком продовольствия, после чего предложил участникам совещания одобрить его предусмотрительность, поскольку, оставаясь вблизи моря, они могли рассчитывать, что запасы продовольствия, имеющиеся на британских. кораблях, позволят спасти полуостров от голода. Он был бы весьма признателен господину Кадудалю, коль скоро тот присутствует на совещании, если бы последний употребил все свое влияние и убедил крестьян Киброна сохранять спокойствие.

Пюизе свирепо рассмеялся. Его лицо посерело, глаза были мутны от бессонницы.

– Хороший вопрос. С тех пор как я замужем, я никогда ни в чем не нуждалась. Всегда могла пойти и купить все, что захочу, – без единого упрека от мужа. С чьей-то точки зрения это и есть счастье. Фрэнсиса ничуть не трогало, если я шла и тратила сотни или даже тысячи фунтов. Он не спрашивал, как я ими распорядилась. Ему доставляла удовольствие сама наша возможность тратить деньги. Она давала ему власть над людьми, власть надо мной.

— Тридцать тысяч шуанов, тридцать тысяч беженцев и около тридцати тысяч местных жителей, не считая полков эмигрантов. Чтобы провианта иностранных моряков хватило на прокорм ста тысяч ртов на берегу не только враждебном, но и совершенно пустом! Я нисколько не сомневаюсь, что вы говорите серьезно, сударь. Оттого и смеюсь.

То было начало новой бури.

Кэтрин сделала паузу.

Кадудаль, словно разъяренный бык, шагнул к столу.

— Голод, господа, скоро завершит работу господина полковника — еще одного союзника генерала Гоша, — он бросил гневный взгляд на пожелтевшее лицо Д’Эрвийи. — Клянусь Богом, сударь, республиканцы должны поставить вам памятник за спасение Республики.

– И в то же время за всю нашу совместную жизнь Фрэнсис ни разу не сделал мне подарка. – Кэтрин посмотрела на Холли. – Ты понимаешь, о чем я?

Дворяне из окружения Д’Эрвийи не могли спокойно выслушивать подобные слова из уст крестьянина, сам же Д’Эрвийи буквально застыл на стуле.

– Понимаю.

— Господин де Пюизе, должен ли я просить вас защитить меня от подобных оскорблений или мне следует самому защитить себя?

— Защитить! — взревел Кадудаль. — Кто защитит нас от вас? Кто вытащит из ямы, в которую нас ввергла ваша дурацкая спесь? Кто...

– Я вспоминаю нашу первую годовщину свадьбы, – продолжала она, взяв Холли за руку. – Я начала готовиться к ней за несколько недель: накупила Фрэнсису целый набор подарков – каждый был как-то связан с годом, прожитым нами вместе. Заказала раскрашенную вручную копию парусника, на котором мы провели медовый месяц, модель нашего дома с его ярко-синей входной дверью, крошечную детскую кроватку, гребную лодку, в которой мы катались по реке. Все очень личное. А Фрэнсис купил мне самую дорогую микроволновку и сказал, что эта модель только что появилась в продаже.

— Спокойно, Жорж! — остановил шуана Пюизе, положив руку на его мощное плечо. — Брань здесь не поможет.

Женщины рассмеялись.

— Это не брань, а ужасная правда, — возразил Кадудаль. — Терпение моих парней на пределе. Они уже спрашивают меня, не для того ли они пришли сюда, чтобы погибнуть ради честолюбия какого-то фигляра! Возможно, они не умеют ходить в ногу, возможно, не владеют секретами построения и прочей казарменной показухой, без чего для господина полковника нет настоящего солдата; но, видит Бог, они знают, что такое настоящее сражение. За тем они и пришли сюда и не намерены, как стадо баранов, дожидаться, когда их поведут на бойню. Похоже, сражение — последнее, что входит в планы господина полковника.

Д’Эрвийи подался вперед, жестом усмиряя негодование своих друзей. Его голос дрожал от сдерживаемой ярости.