– Знаю! Я ей так и сказал. Эй, а тебе, кстати, сколько лет?

– Одиннадцать.

– Хочешь, чтобы у тебя тоже была девчонка?

– Конечно. Только не Ирем!

– Мальчики, не будьте такими злыми, – покачала головой Гита. – Ирем только что потеряла отца.

– А какое оправдание у нее было до этого? – шепнул Архан Раису, и тот захихикал.

Гита не стала ничего объяснять. Возле глиняного домишки пришлось остановиться, да так резко, что мальчики, занятые разговором, чуть не врезались в нее. Из-за угла на дорогу выруливал трактор; огромные колеса пересекли дренажную канаву, подняв фонтаны брызг.

Перед домом Фарах на самом солнцепеке Ирем вышагивала туда-сюда, качая на руках хнычущего младенца. Было воскресенье, но она надела школьную форму, накинув поверх ярко-голубую дупатту, концы которой свисали на тщедушную грудь. Узнав Гиту, девочка округлила глаза:

– Ох ты ж блин! Пришла на меня жаловаться? У тебя что, дел поинтереснее нет? А ты сделай так, чтобы у кого-нибудь волосы из носа проросли прямо в мозг!

«Жителям этой деревни не помешало бы обзавестись какими-нибудь другими хобби», – подумала Гита.

– Мне нужно поговорить с твоей матерью, но не о тебе, – сказала она. – А мальчики пришли поиграть.

– Я не могу. Надо нянчиться с братом. – Ирем кивнула на младенца.

Выдумывать другие заходы было поздно, и Гита неохотно протянула руки:

– Я его возьму. Твоя мама дома?

– Да, отпаривает шмотки, – кивнула Ирем, передавая ей ребенка.

Он оказался более увесистым, чем Гита ожидала. Вроде бы такой крошечный, и десяти месяцев нет, но держать его на нетренированных руках было тяжело.

– Голову ему придерживай. Эй! Да не так! Ты что, никогда младенцев в руках не держала?

– Я держу. Иди уже. Развлекайтесь, детки.

Архан постучал по запястью без часов и произнес натужным шепотом:

– Тридцать минут!

Гита, закусив губу, показала ему кулак за спиной. Младенец затрепыхался, и она обхватила его обеими руками.

– Да, Ирем, еще кое-что, – со слащавой улыбкой обернулась она к девочке. – Знаю, ты считаешь себя крутой, но если вздумаешь обидеть этого пса, я порублю тебя на куски и скормлю ему, как скормила мужа. Ясно?

Ирем открыла было рот – видимо, для того чтобы плюнуть очередной порцией яда, – но тут же захлопнула его и молча кивнула. Лишь после этого Гита поспешила к крыльцу Фарах, окликая ее по имени. Дом был из бетонных блоков, с такой же планировкой, как у большинства деревенских жилищ: в стенах просторной прихожей несколько дверей в спальни, выкрашенных голубой краской. Под потолком на веревках сушилось выстиранное белье. На кухне было пусто на первый взгляд; в углу притулился мешок риса.

– Ирем! – донесся голос Фарах. – Ты забрала муку у мельника? Надеюсь, не забыла ему сказать, чтобы в этот раз помолол помельче?

– Ты где? – крикнула Гита.

– Гитабен? Это ты? – Раскрасневшаяся Фарах выглянула из треугольного закутка под лестницей у выхода на террасу – там стояли табуретка и глиняная печь-чулха. От пара волосы у нее надо лбом и на висках вымокли и закурчавились; над верхней губой блестели капли пота. – Какой приятный сюрприз!

– У тебя пара минут найдется? Надо поговорить. Вот. – Гита протянула ей одновременно ребенка и тыкву, но Фарах чмокнула малыша в макушку, как будто ей предлагалось не забрать его, а полюбоваться. Освободив Гиту от тыквы, она принялась обмахивать ладонью разгоряченное лицо. У нее за спиной было открыто кухонное окно, забранное железной решеткой, и оттуда просматривался задний двор. Буйвол на привязи лениво жевал сено. Позади живой изгороди виднелась невысокая стена из камней, неряшливо скрепленных цементным раствором; по верху были понатыканы осколки стекла, заменяющие колючую проволоку. А между прутьями калитки уже просунулась рука Салони, которая пыталась нащупать щеколду.

– Конечно, найдется. Хочешь чаю или воды? – Фарах начала поворачиваться к окну.

– Нет! – выпалила Гита, но тотчас взяла себя в руки. – Не надо ни чая, ни воды, я в порядке. Лучше присядь отдохни. Судя по виду, тебе срочно нужен перерыв.

– Да, не помешает, спасибо. Давай выйдем во двор, там прохладнее, чем в доме. Миленькая мехенди, кстати.

– Нет! То есть да. Давай посидим здесь.

– На самом деле это здорово, что ты пришла. Я как раз собиралась заглянуть к тебе сегодня. – Фарах с душераздирающим вздохом опустилась на табуретку и жестом предложила Гите тоже присесть.

Гита выбрала пластиковый стул, развернув его так, чтобы со своего места видеть часть заднего дворика за кухонным окном. Фарах взяла с полки два грецких ореха и щипцы.

– Правда? Заглянуть ко мне? – рассеянно переспросила Гита, наблюдая за Салони. Порыв ветра забросил паллу – свободный конец ее шелкового сари, перекинутый через плечо, – на стену, и ткань зацепилась за осколок стекла, но охотница за понг-понгом этого не заметила и доверчиво устремилась во двор. А потом дернулась назад, будто ее ухватили сзади за шиворот.

Гита невольно крепче обхватила ребенка, и тот раскричался. Фарах, положив скорлупки с орехом на ближайшую тарелку, забрала у нее малыша.

– У него колики, – пояснила она. И широко осклабилась: – А может, он просто скучает по своему папочке, а?

Гита зажмурилась, когда Салони завертелась, пытаясь понять, кто ее держит. Сейчас она выглядела в точности как Бандит, который пытается поймать собственный хвост.

– Слушай, – начала Гита, – я хотела сказать, что обдумала твои слова и пришла к выводу, что ты совершенно права. Нам надо держаться вместе. Просто поначалу я слегка распсиховалась… ну, понимаешь, из-за того что коп нарисовался… но сейчас я в полном порядке.

Салони энергично дернулась, шелк порвался, и свободный конец сари вернулся к ней. Гита видела, как губы Салони шевелятся, извергая набор определенных слов пулементной очередью, пока она рассматривает разорванный паллу. Младенец, проявив себя верным союзником, снова разорался, заглушив ее проклятия.

Фарах пристроила сына поудобнее на своем колене и дружелюбно взглянула на Гиту:

– Как приятно слышать! Я знала, что рано или поздно ты к этому придешь. Ты же страсть какая умная.

– Твои самосы очень ускорили процесс. Сразу в голове прояснилось.

В улыбке Фарах не было и намека на раскаяние:

– Скажи, это было прикольно! – Она достала грецкий орех из скорлупки, разломила его и протянула половину Гите, которая отказалась от угощения.

Салони помахала ей со двора рукой с таким видом, будто приятно удивлена этой неожиданной встречей.

Гита кивнула Фарах.

– Обхохочешься, – пробормотала она, наблюдая за Салони, которая подошла к высокому деревцу понг-понг.

Фарах расколола еще два ореха и снова предложила их Гите.

– Тут нет яда, Гитабен, – поддразнила она. – Честное слово.

Гита попыталась изобразить улыбку:

– Знаешь, как говорят: обжегшись на молоке, дуют на творог.

Фарах прыснула:

– Умеешь ты ввернуть пословицу!

– Стараюсь. Так что? Между нами все в порядке?

– В идеальном! Только у меня к тебе просьба о маленькой услуге.

Гита скрипнула зубами. Да что за мода такая пошла в этой деревне просить ее о маленьких услугах?

– После того как ты просила меня о маленькой услуге в прошлый раз, кто-то умер.

Фарах опять захихикала. Во дворе Салони согнула ноги в коленях, чтобы как следует отпружинить, и прыгнула вверх, пытаясь достать до зеленого плода. Буйвол наблюдал за ней с умеренным интересом. До плода Салони не достала, зато потревожила двух ворон. Возмущенные таким произволом, они спикировали на хулиганку, и та присела, обхватив голову руками. Каркали вороны погромче, чем орал младенец.

– О, с тем делом это не имеет ничего общего, – утешила Гиту Фарах. – Мне нужна совсем простенькая услуга.

Гита прищурилась:

– Уверена? Есть еще одна поговорка: вороны каркают, когда кто-то врет.

Фарах вздохнула:

– Не могу сказать, что я скучаю по Самиру, но мне очень не хватает денег, которые он приносил. Мы теперь живем только на мой заработок. И готовлю я на гобаре, а не на газу.

– Я тоже. Только у тебя есть буйвол, так что гобар бесплатный. И кстати, почему ты заранее про это не подумала?

– О, ну ты же меня знаешь, я вся такая внезапная. Людям искусства это свойственно, правда же? – Она пожала плечами. – Я думала, как-нибудь справимся. Но оказалось, что у Самира не было никаких заначек.

– А сразу догадаться было нельзя? Он отбирал у тебя деньги на тхарру – это была первая подсказка!

Фарах кивнула:

– В общем, я решила, что ты нам поможешь.

За окном вороны обильно обгадили Салони, точно прицелившись ей прямо в голову, а у Гиты вдруг похолодели ноги, несмотря на жаркий день.

– Я уже помогла тебе, Фарах. С избытком.

– Еще немного помощи не помешает. Скажем, всего двести рупий в неделю.

– Ты что, микрокредиты у меня просишь?

Фарах издала одно-единственное, но многозначительное «ха».

– Божечки, нет, конечно. Микрокредиты надо возвращать. А это будут такие маленькие подарочки от тебя. И взамен я тоже буду кое-что тебе дарить.

– Что?

– Мое молчание. О твоих преступлениях.

– Ах ты поганка! – вскипела Гита.

Она даже не обратила внимания на Салони, которая показывала ей воздетый большой палец. Прическа Салони теперь походила на воронье гнездо, которое она случайно потревожила, белое гуано струйками стекало с ее макушки, а предплечья и лицо были исцарапаны. Ко всему прочему она обильно потела, но триумфально держала на ладони зеленый плод понг-понга, демонстрируя его Гите, как трофей.

– Ты такая же преступница, как я, Фарах! Даже хуже – ты накормила мужа антимоскитной отравой!

– Но мне почему-то кажется, полиция скорее поверит в то, что ты действовала в одиночку. Я, видишь ли, в школе плохо училась. Даже читать не умею. Сомневаюсь, что копы признают меня способной придумать такой заковыристый план. А вот ты, Гитабен… – Фарах подалась к ней, так, что ребенок начал сползать с колена. – Ты супер-пупер умная. Никто не станет недооценивать твои способности.

– Спасибо.

– Так что, договорились? Двести рупий, начиная со следующей недели. Хотя почему со следующей? Давай начнем с этой. Думаю, проще всего будет, если ты станешь сразу передавать мои еженедельные выплаты Варунбхаю. Меньше суеты для нас обеих.

Салони, прихрамывая, покинула двор.

– Я это обдумаю, – сказала Гита.

– А о чем тут думать? Выбор очевиден.

– Едва ли.

– Гитабен, может, я неясно выразилась? Ох, мамочки, да нет же, чего тут может быть неясного? Я тебя шантажирую.

– Эту часть я как раз поняла.

– Окей. Ладно. Иногда я и правда неясно выражаюсь. Самир вот тоже вечно жаловался, что не понимает.

– Ты выразилась предельно ясно.

Фарах заулыбалась:

– Спасибо, яар!

– Не думаю, что ты можешь называть меня «подругой» и одновременно шантажировать, Фарах.

– Нет-нет, ты останешься моей самой близкой подругой! Не понимаю, чем нам может помешать одна маленькая финансовая сделка.

Нет, Фарах точно не была слишком умной – Гита видела, что сейчас она не притворяется. И это сбивало с толку. Входил ли шантаж в изначальный план или Фарах просто почуяла возможность вытрясти из нее деньги и воспользовалась этим?

– Мне пора, – сказала Гита.

– Правда? Я чаю могу приготовить.

– С ядом или без?

– Ну, знаешь… – Фарах расколола щипцами еще два ореха. – Теперь это будет зависеть только от тебя. Да, Гитабен?

17

– Я не понимаю.

– Добро пожаловать в мой мир.

– Почему Фарах решила тебя шантажировать?

– А почему мы сейчас идем в дом близнецов на отравленный званый ужин? Да потому что эта деревня превратилась в дурдом без санитаров!

– Бэй яар, отравленный ужин будет только у Даршана. – Салони покачала на руках блюдо с острым овощным карри, которое она приготовила с семечком из плода понг-понга.

Они с Гитой шли по улице. Узор на ладонях у Салони был благородного темно-бордового цвета – хна отлично схватилась. У Гиты мехенди приняла неаппетитный грязно-оранжевый оттенок.

– Прити нервничает, ясно? Мы нужны в качестве моральной поддержки. – Салони метнула в спутницу язвительный взгляд. – Нормальные женщины именно так и поступают. Ой, не вляпайся в гобар.

Гита переступила через свежую коровью лепешку посреди дороги. Целая пирамида таких же, только высушенных, громоздилась у стены дома справа от них – навоз использовали для растопки.

– А Прия окажет ей аморальную поддержку? – поинтересовалась Гита.

– Слушай, если дело будет выглядеть так, что мы все сидели за одним столом и ели одно и то же, это исключит любые подозрения в отравлении. Ты что, пропустила эту серию «Си-Ай-Ди»?

Приближалось время ужина, и улицы опустели; лишь кое-где возле домов собирались мужчины в дхоти[104] выкурить перед едой биди[105]. В воздухе витал табачный дым. Гита невольно подумала о Кареме, о том, как приятно от него пахло табаком, хотя она ни разу не видела его с сигаретой. «А ну-ка сосредоточься», – сердито осадила себя Гита. Карри в руках у Салони тоже пахло достаточно аппетитно, чтобы привлечь внимание курильщиков – сразу последовали шуточные просьбы их угостить.

– О, поверьте, вам это точно не надо. Там столько масла, что оно кого угодно убьет наповал, – отозвалась Салони, и все посмеялись. Кроме Гиты.

Но Салони, похоже, содержимое блюда ничуть не напрягало. Они шагали по деревне; над их головами блестела на солнце мишура, натянутая между крышами крест-накрест с электрическими проводами, и все вместе это было похоже на сверкающий невод.

Гита шепнула:

– Я не хочу быть рядом, когда он… ну, ты понимаешь.

– Думаешь, я хочу? Мы этого и не увидим. Он умрет только через пару дней, после того, как наестся моего карри.

– О, тогда ладно, – невозмутимо кивнула Гита. – Какое облегчение.

– Даже если есть хороший план, такие вещи трудно проделать в одиночку.

– Фарах справилась, – проворчала Гита.

– О, Фарах у нас уже образец для подражания? Та самая Фарах, которая вслед за своим покойным мужем-алкоголиком зарится на твои деньги?

Гита сердито вздохнула:

– Одна женщина шантажирует меня за то, что я убила ее мужа, а другая делает то же самое для того, чтобы я убила ее мужа. Что за невезение?!

– Я же говорила – ты притягиваешь психов.

– А ты нет?

Салони покачала блюдо на одной руке, демонстрируя надувшийся бицепс:

– Меня они боятся. Знают, что им далеко до моей весовой категории.

– Как самокритично, – хмыкнула Гита. – Поскорее бы со всем этим покончить. У меня и так был паршивый день.

– Не только у тебя. Вороны на кого напали? Они меня обгадили, между прочим! А это было одно из моих любимых сари, представь себе. Фарах сказала, восстановлению не подлежит, но обещала сшить из него курты[106] детишкам.

– Ты заходила к Фарах? – удивилась Гита.

Салони пожала плечами:

– А что такого? Она лучшая портниха в деревне.

За разговором они приблизились к дому Прити и Прии. Салони постучала в дверь. Здесь тоже еще не сняли украшения для Карва-Чаутх – алые ленты обрамляли дверной проем, на земле у крыльца стояли два погасших светильника-дия. Они имели форму капли, и погасшие фитили лежали у острого конца. Раньше Гита не замечала, что это похоже на женский половой орган, а сейчас тряхнула головой, будто отгоняя пошлую мысль, – ну надо же, всего один поцелуй сделал ее сексуально озабоченной!

Дверь открыла Прити, Прия выглядывала у нее из-за плеча.

– Он спит, заходите, только тихо!

Когда близнецы вели их с Салони по полутемному коридору, Гита слегка отстала, осматривая дом. Здесь было просторно, так что вполне могли с удобством разместиться две семьи. Она миновала обеденный зал и гостиную, после чего догнала остальных женщин на кухне. Близнецы наготовили огромное количество острого овощного карри. Салони воспользовалась тем же рецептом, но добавила кешью и, разумеется, понг-понг.

– Все дети уже поели с родителями Зубина, так что за столом будем только мы вшестером. – Прити вытянула руки, расписанные хной; Прия взялась за одну, Салони – за другую, и обе они подали ладони Гите, чтобы замкнуть круг. Ей не хотелось в этом участвовать, но руки будто сами приняли за нее решение.

Прити сделала глубокий вдох:

– Хочу поблагодарить вас, сестры. Вы придаете мне сил, когда кажется, что их совсем не осталось.

– «Мы здесь для того, чтобы помочь себе и своим сестрам…» – процитировала Прия строчку клятвы заемщиц, и все женщины, даже Гита, хором подхватили:

– «В тяжелые времена обязуемся помогать сестрам из нашей группы».

Когда Гита попыталась высвободить руку, Прия ее не отпустила.

– Салони только что сообщила нам, что Фарах тебя шантажирует, Гитабен, – сказала Прити. – Это подло.

– Да просто подлейшая подлость, типа.

– Но ты не беспокойся. Как только Даршан нас покинет, Рамеш объявится, и у Фарах исчезнет повод для шантажа.

Прия пожала вспотевшую ладонь Гиты:

– Теперь мы вместе, Гитабен. Расслабься.

– А вас не волнует, что Фарах сумеет сложить два и два, когда станет известно о смерти Даршана? Она может начать шантажировать нас всех! – предупредила Гита.

Салони покачала головой:

– Нас много, а она одна. Если рискнет, мы поставим ее на место. Но давайте решать проблемы по порядку.

Прити осклабилась:

– Повыдергаем ублюдку все, что осталось от усов!

«А может, деревня и не превратилась в дурдом без санитаров, – подумала Гита, чувствуя легкое головокружение. – Может, они-то как раз все нормальные, а я тут единственная сумасшедшая? Может, психическое здоровье, как и красота – в глазах смотрящего?..»

После того как Прити сбегала разбудить Даршана, чтобы он успел зайти в ванную освежиться после сна, женщины принялись накрывать на стол. Для Гиты это был новый опыт. Ей выпало расставлять стаканы с водой рядом с одинаковыми металлическими тарелками. Она уже привыкла есть одна за своим рабочим столом, а многие семьи в деревне и вовсе принимали пищу, сидя прямо на полу, скрестив ноги. В этом доме, однако, был настоящий круглый обеденный стол, правда, с разномастными стульями, не очень к нему подходящими. У Салони тоже был стол, как Гита помнила по недавнему визиту к ней, но у нее был и холодильник, так что неудивительно.

Наконец женщины расселись и стали ждать мужчин. В центре стола красовался большой вращающийся поднос для закусок, на котором сейчас стояли кувшин с водой, блюдо с пападамами, миска с маринованным зеленым перцем-чили и несколько мисок с карри.

– Погодите, а где он обычно сидит? – озадачилась Гита.

– Здесь, – хором ответили близнецы, при этом Прия показала на один стул, а Прити одновременно с ней на другой.

Сестры обменялись взглядами, встали и пересели.

– Это карри с кешью? – спросила Гита у сидевшей рядом Салони.

– Да, кажется, я вижу орешки.

– Кажется?!

В этот момент вошел Зубин, муж Прии, и разговор прервался. Зубин был выше среднего роста и худощавой комплекции – он принадлежал к тому типу мужчин, которые остаются стройными всю жизнь. Оглядевшись, он хотел сесть рядом с женой, но та вскочила и подвела его к другому стулу.

– Неужели я тебе еще не надоела? – игриво воскликнула Прия странно высоким, тоненьким голоском. – Может, отдохнем разок друг от друга хотя бы во время еды? А то все подумают, что у нас затянувшийся медовый месяц.

Зубин озадаченно покосился на нее, но все же сел там, где ему указали – слева от Гиты, перед миской с карри без яда. Справа от Гиты устроилась Салони.

К ним присоединился Даршан, вытирая о штаны мокрые руки – обе были в перстнях.

– Вас всех ждет грандиозный пир! Острое овощное карри, которое готовит моя Прити, уже вошло в легенды. Правда, мэри джан[107]? – Присутствие чужих людей не помешало Даршану выразить свои чувства – он чмокнул жену в висок со сморщенной от кислотного ожога кожей.

– Сегодня мое карри особо острое. Кажется, я его переперчила. – Прити отодвинула для него стул: – Присаживайся.

– Чудесно! Ты лучшая в мире жена, мэри джан.

Его второй поцелуй Прити выдержала с идеально прорисованной улыбкой. Даршан уселся, Зубин пробормотал приветствие в адрес свояка. Прити садиться не стала – побежала на кухню, вернулась со свежеподжаренными лепешками-роти, принялась раздавать их желающим.

– Лепешки у моей Прити – высший класс, согласны? – осведомился Даршан, хотя никто, кроме Зубина, еще не взялся за еду. – Прия тоже их хорошо готовит, но нет ничего вкуснее того, что ты получаешь из рук любимой женщины.

Гита наклонилась к Салони:

– Он это серьезно?

Салони наступила под столом ей на ногу.

Гита потыкала пальцем в лепешку-роти у себя на тарелке:

– Да, Прити, ты должна научить меня, как их сделать такими… такими масляными.

Зубин поднял на нее глаза.

– Масла добавить, – посоветовал он.

– Точно! – хмыкнула Гита. – Как это я не догадалась?

Она снова уставилась в свою тарелку. Над столом витали весьма заманчивые ароматы, но ей кусок в горло не лез. Проглотить сейчас что-либо, пусть даже восхительно вкусное, казалось таким же невыполнимым действием, как отрастить крылья и улететь на свободу. Еще ей пришло в голову, что хоть она и готовит сама у себя дома, звания настоящего кулинара никак не достойна. Гита все-таки взяла роти, зачерпнула ею карри, поднесла к открытому рту – и замерла. А потом, чуть слышно охнув, опустила еду обратно на тарелку. И пнула под столом Салони. Та ответила ей пинком посильнее, так что у Гиты лодыжка заныла. Неуклюже наклонившись, она попыталась потереть больное место.

– Ты чего? – прошипела Салони.

– Кешью, – едва слышно выдохнула Гита, потыкав пальцем в сторону своей тарелки.

– Что?

– Кешью!

– Будь здорова, Гитабен, – сказал ей Даршан. – Пожалуйста, чихай в платок, мы же едим тут.

– Прошу прощения.

Когда Прити вернулась с кухни в очередной раз с тарелкой исходящих па́ром роти, Салони вытаращилась на нее, пытаясь перехватить взгляд, и пока Прия болтала о ближайших выборах в местный совет, принялась вращать глазами, указывая то на Даршана, то на Гиту. С первого раза не сработало. Со второго тоже. Прити озадаченно склонила голову набок, а потом Гита увидела, как на ее лице отразилось внезапное озарение, и мысленно возрадовалась: «В яблочко!»

– Даршан! – возопила Прити.

– Да, джан?

– Достань-ка маринованные овощи с верхней полки.

– Но тут же есть маринованные овощи, вот они, на столе.

– Нет, мне нужен морковный маринад.

Даршан встал.

– Мэри джан должна получать все, что она пожелает. – С этими словами и с торжественным поклоном он удалился на кухню.

Зубин был поглощен едой – даже головы не поднял от тарелки, пока Прити и Салони лихорадочно вертели поднос с кувшином и мисками карри.

Даршан вернулся с пустыми руками и виноватым видом:

– Ничего морковного я там не нашел, джан.

Прити засмеялась:

– Вот я дуреха! Забыла приготовить морковный маринад! Ну, ничего, садись, ешь.

Пока все уплетали карри, Гита всухомятку жевала лепешку.

– Можно мне воспользоваться уборной? – внезапно спросила она.

– О, у нас теперь есть туалет в доме! – похвасталась Прити. – В прошлом году оборудовали!

Зубин фыркнул:

– Да уж. Правительство сказало: «Мы за чистую Индию! Дерзай, народ, все будет оплачено!» Ага, как же! Мы получили всего двенадцать тысяч рупий компенсации, а этот ваш треклятый туалет стоил в три раза дороже.

Прия сердито уставилась на него:

– Для тебя чувство собственного достоинства твоих женщин не стоит каких-то жалких тридцати шести тысяч рупий? А может, тебе и вовсе никакого дела нет до жены, дочери и матери?

– Аррэ, как это нет? Туалет в доме есть? Есть! А ты по-прежнему только и твердишь про это свое чувство собственного достоинства с утра до ночи!

– О, а что я должна делать? Устроить праздник в твою честь и с утра до ночи твердить «спасибо»? Да бо́льшую часть суммы за туалет мы оплатили из моих кредитов!

– Э-э… Я тебя провожу, Гита. – Салони встала из-за стола.

– А ты уверена, что мы всё правильно делаем? – шепнула Гита, когда они вдвоем шагали по коридору. – Ты его видела? Он же боготворит жену. «Моя Прити то, моя Прити сё…» Да в песнях о любви слово «джан» звучит реже, чем из уст Даршана!

– Гита, соберись! – отрезала Салони. – Хочешь, пощечину тебе дам?

– Что? Нет! Зачем?

– Затем, что в кино всегда так делают, если надо привести в чувство истеричку.

– Я не истеричка! Мы не можем убить идеального мужчину, который любит свою жену!

Салони вскинула брови:

– Тебе, что ли, напомнить, что этот «идеальный мужчина» плеснул в нее кислотой? И в любом случае поздняк метаться. Яд уже в пудинге… ну, то есть в карри. Ты и сама понимаешь, что дело сделано: Даршан съел не меньше половины того, что было в миске перед ним. Вот туалет, давай побыстрее. И постарайся вести себя естественно, когда вернешься, не распускай нюни, как…

– Если ты опять это скажешь…

– …как сыкливый детеныш енота, – сказала Салони. – То есть щенок.

Гита нахмурилась. Сейчас ее главным страхом было выдать свой обман. Она солгала насчет кешью в миске перед собой – его там не было. В итоге Даршан съест неядовитое карри, и когда он «чудесным образом» выживет, это будет воспринято как знак, что Рама желает оставить его на земле. А пока Гите еще надо было как-то припрятать доставшуюся ей после манипуляций Прити и Прии с подносом отравленную порцию и потом выбросить. Нечто подобное она проделывала тысячи раз, когда мать готовила тыкву, которую Гита терпеть не могла. Выбрасывать тыкву она перестала, когда поняла, что Салони всегда ходит голодная.

В туалет Гите не надо было, так что постройку из бетонных блоков с напольным унитазом она обошла стороной, но задержалась во внутреннем дворике и заглянула в открытую дверь спальни. Прежде чем вернуться за обеденный стол, ей нужно было найти салфетку или платок, чтобы завернуть и потом незаметно вынести из дома отравленное карри. В уголке для совершения пуджи висел на стене пестрый квадратный коврик с блестками, которые заискрились в электрическом свете, когда Гита включила лампу. Но его ведь придется сложить в несколько раз и засунуть под нижнюю юбку, а для этого он был слишком большой. К тому же, если снять коврик, пустой квадрат на стене будет бросаться в глаза…

Под ковриком на полке стояла статуэтка с двумя латунными фигурами на мраморном основании: Кришна, играющий на флейте, и внимающая ему Радха, его вечная возлюбленная. В комнате пахло благовониями; такие же всегда жгла дома и мать Гиты – знакомые ароматические палочки лежали рядом со спичечным коробком. А среди всех обрядовых предметов для пуджи обнаружилась красная салфетка с кисточками. Ее отсутствие, рассудила Гита, будет менее заметно. При всем своем агностицизме она подумала, что заворачивать карри в салфетку с алтаря будет как-то неправильно, но других вариантов у нее не было. К тому же она делала это ради спасения жизни человека, так что Рама или кто там из богов ведет учет кармических поступков, должен был проявить понимание. Теперь уже не важно, что всего пару недель назад она поспособствовала убийству другого человека – доброе деяние обнулит ее счет. Да и убийство Самира было своего рода заведомой самозащитой, ведь он ей угрожал. Ну и в дополнение ко всему, Гита пообещала Вселенной, что, когда все закончится, она совершит праяшчитту, чтобы уж наверняка прикрыть свою задницу.

– Извините, ребята, – прошептала она, переставляя латунных Радху и Кришну, чтобы достать из-под них красную салфетку. – Вы же всё понимаете? Да, Радха?

– Что-то потеряла? – прозвучал у нее за спиной голос Даршана.

Гита подпрыгнула на месте.

– Я тебя напугал? – улыбнулся он.

В отличие от большинства встречавшихся Гите индийских мужчин, у Даршана были какие-то проблемы с растительностью на лице: борода у него казалась довольно густой, но над верхней губой волоски росли тоненькие и редкие.

– Нет, все нормально, – солгала Гита. – Я любовалась вашей статуэткой. Пора уже возвращаться к столу.

– А я любовался тобой.

– Что?..

– Должно быть, тебе очень одиноко, Гитабен. Особенно… – он подступил так близко, что Гита почувствовала запах лука от его дыхания, – по ночам.

– О, нет, все в порядке, – пробормотала она, пятясь, пока не уперлась тыльной стороной колен в полку для пуджи. – Некоторым в одиночестве лучше спится.

– Ну, я не о сне говорю.

– Ага, я так и подумала… – Гита попыталась его обойти, но он вдруг обхватил ее за талию. – Эй, ты что?! Ты женат, Даршан! Опомнись!

– Женат, и что же, мне теперь нельзя, как простому человеку, любоваться физической красотой?

– Э-э… Там тебя небось уже разыскивают.

– Сомневаюсь, – покачал он головой. – Я сказал им, что мне надо в туалет очень надолго после такого количества съеденного карри. И они почему-то все ужасно обрадовались. Наверно, хотят устроить без меня китти-парти[108]. И нам с тобой это на руку, да? – Он склонился к Гите – провел носом вдоль ее шеи, вдыхая запах.

Гита попыталась его оттолкнуть, но он крепко прижал ее к себе, так, что руки ее оказались зажаты между их телами. Она уперлась спиной в стену.

– Сама понимаешь ведь, ты гораздо привлекательнее моей жены. – Даршан поднял голову. – Собственно, подавляющее большинство женщин привлекательнее ее.

– А кто в этом виноват?

– Но она же ко всему прочему еще и чокнутая. В этом тоже я виноват?

– Наверняка! – Гита извернулась, стараясь высвободить руку, чтобы расцарапать его некрасивое лицо.

Он рассмеялся.

– Отпусти меня!

– Тихо, тихо. Будь хорошей девочкой.

– Какая я тебе девочка?! – Гита заизвивалась в его объятиях, но Даршан не собирался ее отпускать.

– Что верно, то верно. Для женщины твоих лет это комплимент. Часто ли тебя приглашают на свидания, а, Гита? Я знаю, у вдов тоже есть потребности.

Гите наконец удалось выпростать руку и оттолкнуть от себя его рот:

– Моя единственная потребность – чтобы ты отпустил меня прямо сейчас! Понял? Клянусь Рамой, я закричу!

– Это поставит тебя в неловкое положение, Гита, ведь мне придется сказать Прити, что ты так изголодалась по сексу, что напросилась на приглашение в этот дом, проникла в нашу спальню и набросилась на меня. Вы с Прити даже не подруги. У тебя вообще нет друзей! – Даршан прижался к ней бедрами сильным рывком, и грубая ткань его штанов зашуршала, соприкоснувшись с шелковым сари. На таком близком расстоянии Гита рассмотрела угри у него на носу и задохнулась одновременно от гнева и отвращения. – Но я готов стать твоим добрым другом, – добавил Даршан.

В супружеской жизни Гиты, конечно, бывали случаи, когда она не хотела секса, а Рамеш хотел. И он своего, как правило, добивался – не грубой силой, а неодобрением, иногда безмолвным, иногда многословным, в ответ на ее отказ выполнять супружеский долг. Но это была часть семейной жизни, всем известен закон: в браке изнасилование не считается изнасилованием.

Однако никогда прежде Гита не подвергалась тому, что сейчас делал Даршан. Ей казалось, что у него не две, а целых шесть рук, как у какого-нибудь божества на скабрезной картинке, и они повсюду – шарят по всему ее телу в поисках незащищенной тканью плоти. Поначалу его домогательства были слишком неуклюжими, Гита даже не сразу поняла, что это нападение, а теперь тупо пыталась осмыслить этот факт. На нее напал мужчина. Его пальцы уже копошились в районе ее пупка, развязывая узел, которым был закреплен один конец сари, и царапая ей кожу криво подстриженными ногтями.

А потом Гита услышала, как взвизгнула молния у него на ширинке, и ее гнев превратился в страх. Вот, значит, как чувствовала себя Королева бандитов. Нет, не Королева бандитов, не богиня, не легенда. Так чувствовала себя Пхулан каждый раз, когда очередной насильник наваливался на нее.

Гита разинула рот, чтобы заорать, но пальцы Даршана сдавили ее шею, и она начала задыхаться. Ударила его кулаками в живот, но он только крякнул.

– Я же сказал: ты хочешь быть хорошей девочкой. Ты не хочешь меня бить.

Его лицо оставалось невозмутимым, пока он продолжал усиливать давление на горло Гиты. Поначалу это было просто неприятно, потом стало больно. Гита задергалась, пытаясь ослабить его хватку, но он крепко держал ее за шею двумя руками. И по тому, что его лицо даже не исказилось, по тому, что на нем не отразилось злости на Гиту за причиняемые ее сопротивлением неудобства, по тому, как ухватисто легли ей на горло явно тренированные руки, по тому, что он знал: проще пережать шею, чем закрыть ей рот, чтобы она не кричала, – Гита поняла, что он делает это не впервые. И сделает это еще не раз. Ведь падшие женщины вроде нее, смешанные с грязью, сами напрашиваются. Как напрашивались те девушки-далиты, которые, проснувшись на рассвете, бежали в поле справить нужду, бросали взгляд направо-налево, развязывали сари, заголялись, присаживались на корточки, делались уязвимыми…

«Он меня убьет», – подумала Гита, чувствуя, как темнеет у нее перед глазами, словно медленно гаснет черно-кровавый свет. Она только что по глупости спасла жизнь этому человеку, и вот ей награда.

18

Перед тем как Рамеш сломал Гите пальцы, они вдвоем провели спокойный вечер. Рамеш выпил много тхарры, но недостаточно для того, чтобы из весельчака превратиться в мерзкого хама. Она даже занесла этот вечер в память с пометкой «хороший». Ужин, по словам Рамеша, стал «заметным прогрессом», учитывая «скромные навыки» Гиты. Потом он подпевал звучавшей по радио песне, хлопая в ладоши и пританцовывая, пока она мыла посуду. Гита смеялась, вытирая руки, и смех ее был вызван отчасти искренним наслаждением музыкой, отчасти желанием показать Рамешу, что ей нравится то, что он делает. Потому что она любила такие моменты – и всегда старалась их продлить, – когда он дурачился перед ней, будто развеселить ее было важно, будто он хотел, чтобы она почувствовала себя счастливой. Разве это не любовь? Когда мужчина специально валяет дурака, чтобы ты засмеялась, – разве не любовь?

Слова на хинди давались ему с трудом, звучали коряво, но что с того? Одно слово он и вовсе переврал. Гита потом часто пыталась вспомнить, что это было за слово и в чем заключалась ошибка, как будто контекст событий того вечера имел значение.

Она поправила его, рассмеявшись еще громче.

– Хочешь показать, что ты умнее меня? – вызверился вдруг Рамеш.

– Что?.. Нет, я…

– Я в курсе, что ты закончила двенадцать классов. И что? Тебе школьная программа все равно не пригодилась. Ты не работаешь, вообще ничего не делаешь. Даже детей мне родить не можешь!

Она думала, что им удалось достичь взаимопонимания по этому вопросу. Что они пришли к молчаливому соглашению: раз уж детей у них не случилось, а о том, чтобы выяснять, бесплоден из них кто-то один или оба, не может быть и речи, значит, это их сознательный негласный выбор, исключающий взаимные обвинения. Рамеш, даже если бывал сильно пьян и кричал ей, что она набрала вес или плохо о нем заботится, никогда не касался этой темы, и Гита о детях тоже не заговаривала. Но в тот вечер он ее спровоцировал на резкий выпад:

– А с чего ты взял, что хараби не в тебе?

И тогда ее безымянный палец и мизинец хрустнули и сломались.

Параллельно с этим произошло еще много чего. Наверное, был момент, когда она осознала, что сейчас произнесла (хараби – «недостаток», «дефект»), был момент, когда он схватил ее за руку, момент, когда ее нервы передали в мозг болевой сигнал, момент, когда она поняла, что больше не будет чувствовать себя с ним в безопасности, момент, когда ее рука дернулась в одну сторону, а его – в другую. Но ничто из этого не сохранилось в решете памяти. Гита запомнила только холод. Сначала холодной стала рука, а потом этот холод заполнил все ее тело.

– Боже, Гита, посмотри, что ты заставила меня сделать! Посмотри, до чего ты меня довела!

Боль возникла не сразу – полыхнула вспышкой с запозданием. Со временем все прошло, пальцы ныли только в сезоны дождей, но так и не срослись как следует. Как они могли правильно срастись, если ей надо было заниматься домашними делами? «Это болезненный урок для нас обоих, – повторял Рамеш, наблюдая, как неуклюже она орудует увечной рукой, готовя еду или надраивая пол, – но мы его усвоили».

Он был прав.

Потому что раны, полученные в одной битве, закаляют тебя для другой.

В спальне Даршана, пока его пальцы сдавливали ее горло, Гита шарила позади себя и нащупала то, что могло ее спасти. А точнее, намек на спасение – холодную латунную деталь статуэтки; возможно, это была флейта Кришны. Гита велела себе протянуть руку дальше, но, чтобы выполнить мысленный приказ, нужен был кислород, который ей как раз перекрывал Даршан. Нужно было, чтобы левый мизинец, сломанный Рамешем годы назад, вытянулся еще чуть-чуть. Гита напрягла руку. Статуэтка скользнула по полке к ней. Гита сумела ее ухватить и ударила головой Кришны в лоб Даршана.