Ведро покатилось по земле, описывая полукруг, но я плотно утрамбовал липкую смолу внутри. Дракк сделал еще шаг, фыркнул и забрал ведро в пасть целиком.

Я испытал такое облегчение, что чуть не забыл отпустить шпагат. Его выдернуло у меня из рук, когда дракк принялся жевать ведро, дробя его массивными челюстями. Потом он задергал головой вверх-вниз, проталкивая липкую массу себе в глотку.

Я шумно выдохнул и сел, наблюдая за тем, как дракк кружил возле костра. Он выплюнул столб синего пламени, потом еще один, развернулся и принялся кататься по костру, извиваясь всем телом и вдавливая угли в землю.

Раздавив костер в лепешку, дракк стал вести себя точно так же, как в прошлый раз. Он пустился разыскивать разлетевшиеся головни, катался на них, пока они не гасли, потом сжирал дерево. Я буквально представлял себе, как каждая проглоченная палка, каждый сук заталкивают деннеровую смолу все глубже ему в брюхо, перемешивают, дробят ее, заставляя растворяться все быстрее.

Пока я наблюдал, как он кружит вокруг кострища, миновало четверть часа. Я надеялся, что действие смолы уже должно начать сказываться. По моим расчетам, он съел вшестеро больше смертельной дозы. Теперь начальные стадии эйфории и маниакального возбуждения должны стремительно смениться бредом, параличом, комой и смертью. По всем моим расчетам, выходило, что все будет кончено в течение часа, а если повезет, то и быстрее.

Глядя, как ящер деловито затаптывает разлетевшиеся уголья, я испытал укол сожаления. Это было великолепное животное. Губить его мне не хотелось еще сильнее, чем тратить на это офалум стоимостью в добрых шестьдесят талантов. Однако же если предоставить событиям идти своим чередом, ясно, что будет дальше. Мне не хотелось, чтобы у меня на совести были жизни невинных людей.

Вскоре ящер прекратил жрать. Он просто катался по раскиданным головням, гася пламя. Он двигался все энергичнее – знак того, что деннер начинает действовать. Он начал ворчать, низко и раскатисто. «Гырр! Гырр!» Вспышка синего пламени. Снова катается. «Гырр!» И снова катается.

Наконец не осталось ничего, кроме ложа из мерцающих углей. Дракк, как и в прошлый раз, устроился поверх них и лег. На вершине холма сделалось совсем темно.

Он немного полежал тихо. Потом заворчал снова. «Гырр! Гырр!» Вспышка пламени. Он все глубже вдавливался брюхом в уголья, как будто ему не лежалось на месте. Если это и есть приступ маниакального возбуждения, как-то медленно он наступает… Мне это не понравилось. Я-то надеялся, что он должен быть уже на полпути к бреду. Неужели я недорассчитал дозу?

По мере того как мои глаза привыкали к темноте, я осознал, что где-то есть еще один источник света. Сперва я подумал было, что это облака разошлись и луна выглянула из-за горизонта. Но потом я оторвал взгляд от дракка, оглянулся назад и понял, в чем дело.

На юго-западе, в каких-то двух милях от нас, сиял огнями Требон. Не просто тусклыми свечками из окон – повсюду вспыхивали высокие костры. Я поначалу подумал было, будто город горит.

Потом сообразил, в чем дело: праздник урожая! В центре городка пылал огромный костер, а перед домами, где хозяева угощали сидром усталых работников – костры поменьше. Все пьют и швыряют в костры своих шатунов. Чучела, сделанные из пшеничных снопов, из ячменной соломы, из сена, из мякины. Чучела, которые нарочно устроены так, чтобы вспыхивать стремительно и ярко, в ритуале, который призван отмечать конец года и отваживать демонов.

Я услышал, как позади меня снова рыкнул дракк. Я посмотрел на него. Он, как и я прежде, смотрел в другую сторону от Требона, на темные скалы на севере.

Я человек не религиозный, но признаюсь честно: тут я принялся молиться. Я от всей души молился Тейлу и всем ангелам его, прося о том, чтобы дракк сдох – просто взял и тихо уснул, и так умер, не обернувшись и не увидев городских огней.

Несколько долгих минут я провел в ожидании. Поначалу я думал, что дракк заснул, но, когда я стал видеть отчетливее, мне сделалось видно, что он водит головой: взад-вперед, взад-вперед. И, по мере того как мои глаза все больше привыкали к темноте, огни Требона, казалось, разгорались все ярче. Миновало полчаса с тех пор, как дракк сожрал смолу. Отчего он до сих пор жив?

Я хотел было сбросить вниз остатки смолы, но не решился. Если дракк обернется в мою сторону, он развернется к югу, на город. И даже если сбросить мешок со смолой так, чтобы он упал прямо напротив его морды, все равно ящер может развернуться, чтобы улечься поудобнее. Может быть, если…

И тут дракк взревел, низко и зычно, как и прежде. Его наверняка было слышно в Требоне. Я не удивился бы, узнав, что его было слышно даже в Имре. Я бросил взгляд на Денну. Она пошевелилась во сне, но не проснулась.

Дракк вскочил с ложа из углей: ни дать ни взять – игривый щеночек. Уголья местами все еще мерцали, давая достаточно света, чтобы я мог видеть, как огромная зверюга принялась кататься, кувыркаться, щелкать зубами. Вот он развернулся…

– Нет! – воскликнул я. – Нет, нет, нет…

Он посмотрел в сторону Требона. Я видел, как мечущееся пламя городских костров отражается в его глазищах. Он выдохнул по высокой дуге еще один язык синего пламени. Все тот же жест, что и прежде: то ли приветствие, то ли вызов.

И сломя голову бросился бежать вниз с холма. Я слышал, как он ломится через лес, снося деревья. Снова раздался рев.

Я включил свою симпатическую лампу, бросился к Денне и грубо принялся ее трясти.

– Денна! Денна! Проснись! Надо встать!

Она еле шевельнулась.

Я приподнял ее веко, проверил зрачок. Зрачок утратил свою прежнюю медлительность и реагировал на свет мгновенно. Это означало, что деннеровая смола наконец-то вывелась из организма. А это обычное переутомление, только и всего. Я приподнял оба века – просто затем, чтобы удостовериться, – и снова поднес лампу к глазам.

Да. Зрачки были в порядке. Денна была в порядке. И, словно затем, чтобы подтвердить мой вывод, Денна гневно насупилась и резко отвернулась от света, бормоча что-то неразборчивое и крайне неженственное. Всего я не разобрал, но слова «засранец» и «отвали» там звучали неоднократно.

Я подхватил ее на руки вместе с обоими одеялами и осторожно спустился вниз, на землю. Я усадил ее, прислонив к серовику. Пока я ее ворочал, она, похоже, слегка очнулась.

– Денна!

– Чё случлсь? – пробормотала она, еле ворочая со сна языком. Ее глаза еле двигались под веками.

– Денна! Дракк направляется в Требон! Мне надо…

Я остановился. Отчасти потому, что она, очевидно, снова провалилась в сон, но еще и потому, что я не был уверен, что же именно мне надо делать.

Что-то делать было надо. В обычное время дракк не стал бы соваться в город, но сейчас, когда он одурманен наркотиком и на пике маниакального возбуждения, я понятия не имел, как подействуют на него праздничные костры. Если он разнесет весь город, это будет моя вина. Надо что-то делать!

Я взлетел на вершину арки, схватил котомку и мешок и спустился вниз. Вывернул котомку на землю. Схватил арбалетные болты, завернул их в свою рваную рубаху и запихал обратно в котомку. Бросил туда же увесистую железную чешуйку, потом сунул бутылку с брендом в клеенчатый мешок, чтоб не разбилась, и все это тоже спрятал в котомку.

Во рту у меня пересохло, так что я поспешно глотнул воды из меха, снова заткнул его и оставил Денне. Она будет ужасно хотеть пить, когда проснется.

Я перебросил котомку через плечо и туго привязал ее за спиной. Потом включил свою симпатическую лампу, схватил топор и бросился бегом.

Мне надо было убить дракона.



Я опрометью несся через лес. Луч симпатической лампы беспорядочно метался, освещая возникающие впереди препятствия буквально за несколько мгновений до того, как они оказывались у меня под ногами. Неудивительно, что я упал и покатился кубарем вниз под горку. Вскочив на ноги, я без труда нашел свою лампу, а топор решил бросить, в глубине души понимая, что против дракка он мне не пригодится.

Я упал еще дважды, пока добрался до дороги. На дороге я пригнулся, как спринтер, и помчался к далеким огням города. Я знал, что дракк движется быстрее меня, но надеялся, что его задержат деревья либо он собьется с пути. Если я успею добежать до города первым, можно будет их предупредить, подготовить…

Но, когда дорога вынырнула из леса, я увидел, что огни сделались ярче и беспорядочнее. Горели дома. Я слышал почти неумолкающий рев дракка, сквозь который прорывались крики и пронзительные вопли.

Вбежав в город, я перешел на неторопливую рысцу, переводя дыхание. Потом вскарабкался на крышу одного из немногих двухэтажных домов, чтобы увидеть, что же тут происходит.

Большой костер на городской площади был раскидан во все стороны. Несколько ближайших домов и лавок просели, словно гнилые бочки. Большинство из них занималось огнем. На нескольких крытых дранкой крышах плясало пламя. Если бы не прошедший с вечера дождь, город уже пылал бы весь целиком, а так горело всего несколько зданий. Но все равно, это всего лишь вопрос времени…

Дракка мне было не видно, зато я слышал громкий хруст, который он издавал, катаясь по развалинам горящего дома. Я увидел, как в небо над крышами поднялся язык синего пламени, и услышал, как ящер взревел снова. От этого звука меня прошиб пот. Кто знает, что сейчас творится в его одурманенных наркотиком мозгах?

Повсюду были люди. Одни просто стояли в растерянности, другие в панике бежали в церковь, надеясь найти убежище в высоком каменном здании или под громадным железным колесом, что висело там, суля защиту от демонов. Но двери церкви были на запоре, и людям пришлось искать убежище в другом месте. Некоторые просто выглядывали в окна, рыдая от ужаса, однако же на удивление многие сохранили голову на плечах и уже передавали по цепочке ведра от городского резервуара с водой на крыше ратуши к ближайшему горящему дому.

И тут вдруг я сообразил, что надо делать. Как будто внезапно на сцену вышел. Страх и колебания развеялись как не бывало. Все, что мне оставалось, сыграть свою роль.

Я перескочил на ближайшую крышу, пробежал по еще нескольким и наконец очутился на доме, выходящем на городскую площадь, где разлетевшиеся угли костра подпалили крышу. Я оторвал толстую, пылающую с одного края дранку и помчался на крышу ратуши.

За два дома до ратуши я поскользнулся. Я слишком поздно сообразил, что перепрыгнул на крышу трактира – а он был крыт не дранкой, а скользкой от дождя черепицей. Падая, я крепко сжимал в руке горящую дранку, не желая ее выпускать даже ради того, чтобы удержаться. Я соскользнул почти до самого карниза, прежде чем наконец остановился. Сердце у меня колотилось.

Задыхаясь, я лежа сбросил башмаки. И, привычно ощущая крышу мозолистыми ступнями, разбежался, прыгнул, пробежал, поскользнулся, прыгнул снова. И, наконец, повис на одной руке на водосточном желобе плоской шиферной крыши городской ратуши.

Не выпуская из руки горящую дранку, я поднялся по лестнице, приставленной к резервуару, беззвучно бормоча благодарности тому, кто сделал его открытым.

Пока я бежал по крышам, огонь на дранке почти затух, оставив лишь узкую тлеющую полоску вдоль края. Я бережно раздул огонь, и вскоре дранка вновь весело разгорелась. Я разломил ее пополам и бросил половинку вниз, на плоскую крышу.

Я обернулся, окинул взглядом город, примечая, где горит хуже всего. Самых серьезных пожаров было шесть – пламя ярко полыхало на фоне черного неба. Элкса Дал всегда говорил, что все огни суть один огонь, и все они – во власти симпатиста. Ну что ж, прекрасно. Все огни суть один огонь. Вот этот огонь. Вот этот кусок горящей дранки. Я пробормотал связывание и сосредоточил свой алар. Торопливо нацарапал на дереве ногтем большого пальца руну «уле», потом «док», потом «пессин». За то недолгое время, что на это ушло, вся дранка уже затлела и задымилась, обжигая мне руку.

Я зацепился носком ноги за ступеньку лестницы, наклонился в резервуар и потушил дранку в воде. На краткий миг я почувствовал рукой холодную воду, но вода стремительно нагрелась. И, хотя дранка находилась под водой, я по-прежнему видел, как вдоль ее края слабо светится тлеющая полоска.

Я вытащил свободной рукой свой карманный ножичек и приколол им дранку к деревянной стенке резервуара, чтобы моя импровизированная сигалдри оставалась в воде. Несомненно, то был самый неряшливый жаропоглотитель, какой когда-либо создавался на скорую руку.

Подтянувшись обратно на лестницу, я окинул взглядом город, погрузившийся в благословенную темноту. Огни потускнели, и в большинстве мест превратились в угрюмо тлеющие уголья. Нет, я не потушил пожары – всего лишь замедлил их, давая горожанам с ведрами время и шанс победить огонь.

Однако это было только полдела. Я спрыгнул на крышу, подобрал вторую половинку горящей дранки, которую сбросил вниз. Съехал с крыши по водосточной трубе и помчался по темной улице и через городскую площадь к тейлинской церкви.

Остановился я под огромным дубом, что стоял напротив входа в церковь, по-прежнему во всем своем осеннем убранстве. Я опустился на колени, развязал свою котомку и достал клеенчатый мешок со всей оставшейся смолой. Вылил на смолу бутылку бренда и поджег ее горящей дранкой. Смола быстро вспыхнула, от нее повалили клубы едкого, сладко пахнущего дыма.

Потом я взял дранку в зубы, подпрыгнул, ухватился за нижнюю ветку и полез на дерево. Это было куда легче, чем карабкаться по стене здания, и я сумел подняться достаточно высоко, чтобы перепрыгнуть на широкий каменный подоконник второго этажа церкви. Перед прыжком я отломил веточку дуба и сунул ее в карман.

Я дошел по карнизу до громадного железного колеса, привинченного к каменной стене. По колесу карабкаться было даже быстрее, чем по лестнице, хотя железные спицы под мокрыми руками оказались ужасно холодными.

Поднявшись на верх колеса, я подтянулся оттуда на плоскую верхушку самой высокой крыши в городе. Огни все еще оставались тусклыми, и вопли по большей части сменились рыданиями и приглушенным гомоном торопливых, озабоченных разговоров. Я вынул из зубов дранку и снова ее раздул, пока она не разгорелась. Потом сосредоточился, пробормотал еще одно связывание и поднес к огню дубовую веточку. Окинув взглядом город, я увидел, как мерцающие угли еще больше потускнели.

Прошло некоторое время.

И вдруг дуб перед церковью вспыхнул ослепительным пламенем. Он полыхал ярче тысячи факелов – все его листья загорелись одновременно.

При свете этой вспышки я увидел, как дракк, бывший за две улицы оттуда, поднял голову. Он взревел, выдохнул облако синего пламени и бросился бежать к огню. Впопыхах он раньше времени свернул за угол и стремглав врезался в стену какой-то лавки, пройдя ее насквозь без особого труда.

Приблизившись к дереву, он замедлил бег, то и дело выдыхая пламя. Вспыхнувшие листья быстро потухли, оставив лишь множество тлеющих угольков, так что дерево сделалось похоже на громадный потушенный канделябр.

В тусклом багровом свете дракк выглядел лишь тенью. Но мне все-таки было видно, что теперь, когда яркое пламя потускнело, зверь отвлекся. Массивная клиновидная голова заходила взад-вперед, взад-вперед. Я выругался сквозь зубы. Поближе бы…

Тут дракк фыркнул – достаточно громко, чтобы мне было слышно с высоты сотни футов. Голова резко развернулась – ящер почуял сладкий дым горящей смолы. Он принюхался, рыкнул и сделал еще шаг в сторону дымящегося мешка со смолой. Зверь не стал проявлять той осмотрительности, что в прошлый раз: он буквально накинулся на смолу, сцапав тлеющий мешок своей огромной пастью.

Я перевел дух и потряс головой, пытаясь слегка прийти в себя. Я совершил два довольно существенных симпатических действия одно за другим, и от этого теперь сделался довольно сонным и соображал туго.

Однако же, как говорится, Бог троицу любит. Я разделил свой разум надвое, а потом, не без труда, и натрое. Тут мне требовалось тройное связывание.

Пока дракк двигал челюстями, пытаясь проглотить липкую смолистую массу, я порылся в котомке, достал увесистую черную чешуйку, потом вытащил из-под плаща лоденник. Отчетливо произнес связывания и сосредоточил свой алар. Я поднял чешуйку и камень и сблизил их так, чтобы их потянуло друг к другу.

Я сосредоточился, сфокусировался…

И отпустил лоденник. Он устремился к железной чешуйке. У меня под ногами раздался грохот разлетающегося камня: огромное железное колесо выворотило из церковной стены.

Тонна кованого железа полетела вниз. Если бы кто-то наблюдал со стороны, он мог бы заметить, что колесо падало быстрее, чем под влиянием земного тяготения. Он заметил бы также, что падало оно под углом, как будто его тянуло к дракку. Как будто бы сам Тейлу направлял его на зверя своею мстительной десницей.

Но никто не видел, как все произошло на самом деле. И никакой Бог это колесо не направлял. Всего лишь я.

Глава 81

Гордыня

Посмотрев вниз, я увидел дракка, придавленного гигантским кованым колесом. Ящер лежал напротив церкви, неподвижный и темный, и, невзирая на то, что без этого было никак не обойтись, мне все-таки сделалось жаль, что я погубил бедную зверюгу.

Поначалу меня охватило незамутненное облегчение, смешанное с изнеможением. Осенний воздух был свеж и сладок, невзирая на запах дыма, шиферная крыша церкви холодила босые ступни. Весьма довольный собой, я убрал чешуйку и лоденник обратно в котомку. Перевел дух и окинул взглядом спасенный мною город.

И тут я услышал скрежет и почувствовал, как крыша подо мной зашевелилась. Весь фасад здания просел и обрушился, я зашатался – мир уходил у меня из-под ног. Я огляделся в поисках надежной крыши, куда можно было бы перепрыгнуть – ни одной крыши поблизости не было. Я принялся карабкаться назад, по крыше, рассыпающейся грудой обломков.

В отчаянии я перескочил на обугленные ветви дуба. Я ухватился за ветку, но она сломалась под моим весом. Я кубарем полетел сквозь сучья, ударился головой и провалился во тьму.

Глава 82

Вяз и ясень…

Очнулся я в постели. В комнате. В трактире. Это было единственное, что я понял. Ощущение было такое, словно меня огрели по голове церковью.

Меня помыли и перевязали. Чрезвычайно старательно перевязали. Кто-то счел необходимым залечить все мои свежие травмы, независимо от того, насколько они были серьезны. У меня была перебинтована голова, грудь, колено и одна ступня. Кто-то промыл и перевязал даже мелкие ссадины у меня на руках и рану от ножа, которую три дня назад нанесли мне Амброзовы головорезы.

Самым серьезным из всего этого казалась мне шишка на голове. Она пульсировала, гудела, и, когда я попытался приподнять голову, голова у меня закружилась. Перемещение выглядело как лекция по карательной анатомии. Я свесил ноги с кровати и поморщился: «Глубокая травма медиально-полонной мышцы правой ноги». Я сел: «Косое растяжение хряща плавающих ребер». Поднялся на ноги: «Небольшое растяжение суб… транс… черт, как же оно там называется?» Я представил себе лицо Арвила, хмурящегося на меня из-за своих круглых очков.

Мою одежду выстирали и зачинили. Я оделся, стараясь двигаться помедленнее, смакуя многочисленные занятные новости, что сообщало мне мое тело. Хорошо еще, что в комнате не было зеркала, я понимал, что выгляжу как побитый. Повязка на голове изрядно мешала, но я решил ее не снимать. Судя по тому, как я себя чувствовал, возможно, повязка была единственным, что не давало моей голове развалиться на части.

Я подошел к окну. Небо было затянуто тучами, и в сером пасмурном свете город выглядел ужасно: повсюду гарь и пепел. Лавка напротив трактира была раздавлена, будто кукольный домик под солдатским сапогом. Люди медленно разбирали завалы. Тучи были плотные, так что определить время я не мог.

Я услышал слабый сквознячок – это отворилась дверь. Я обернулся и увидел в дверях молодую женщину. Юная, милая, неприметная – одна из тех девушек, что всегда работают в трактирчиках вроде этого и зовутся обычно Нелли. Нелл. Одна из тех девушек, что проводят жизнь в вечном страхе, потому что трактирщик сердитый и несдержан на язык, да и руки распускать не стесняется. Она уставилась на меня, явно удивленная тем, что я встал с кровати.

– Никто не погиб? – спросил я.

Она покачала головой:

– Парень у Лирамов руку сломал, довольно скверно. Да еще обожгло кой-кого, и все такое…

Я почувствовал, как все тело у меня расслабилось.

– Напрасно вы встали-то, сэр. Доктор говорит, вы могли и вовсе не очнуться. Отдыхали бы вы.

– А… а родственница моя в город не вернулась? – спросил я. – Та девушка, что была на хуторе Маутенов? Она тоже здесь?

Женщина покачала головой:

– Нет, сэр, только вы.

– А сколько времени?

– Ужин пока еще не готов, сэр. Но я вам принесу чего-нибудь покушать, если хотите.

Моя котомка лежала возле кровати. Я вскинул ее на плечо – она была странно легкой теперь, когда внутри не было ничего, кроме чешуйки и лоденника. Я огляделся в поисках башмаков, потом вспомнил, что я их сбросил прошлой ночью, чтобы обеспечить себе лучшее сцепление с крышами.

Я вышел из номера. Девушка тащилась за мной. Я спустился в общий зал. За стойкой стоял все тот же мужик, все с той же кислой миной.

Я подошел к нему.

– Моя родственница, – спросил я, – она в городе?

Мужик за стойкой обратил свой кислый взгляд на дверь, из которой я вышел, откуда как раз показалась девушка.

– Бога ради, Нелл, какого черта ты позволила ему встать? Вот же ума Бог дал: меньше, чем собаке!

Значит, ее и в самом деле зовут Нелл. Я счел бы это забавным – при других обстоятельствах.

Он обернулся ко мне и улыбнулся – улыбка у него была не менее кислой.

– Господи, парень, что, болит лицо-то? Умереть можно! – Он фыркнул над собственной шуточкой.

Я зыркнул на него исподлобья:

– Я спрашивал про свою родственницу!

Он покачал головой:

– Не возвращалась она. Да туда ей и дорога, одни неприятности от нее.

– Принесите хлеба, фруктов и мяса какого-нибудь, что там у вас есть на кухне готового, – распорядился я. – И бутылку авеннийского фруктового вина. Земляничного, если есть.

Он облокотился на стойку и насмешливо вскинул бровь. Его кислая мина расплылась в покровительственной улыбочке:

– Незачем так спешить, сынок! Теперь, раз уж ты встал, с тобой захочет побеседовать констебль.

Я стиснул зубы, чтобы не брякнуть первое, что пришло на ум, и перевел дух.

– Послушайте, последние два дня у меня выдались на редкость неприятные, у меня болит голова, причем так болит, что вам ума не хватит вообразить, и вдобавок моя подруга, возможно, попала в беду. – Я воззрился на него с ледяным спокойствием. – Мне не хотелось бы доводить дело до неприятностей. Поэтому я вас прошу, вежливо прошу, принести мне то, что я сказал. – Я достал кошелек. – Будьте так любезны.

Он смотрел на меня. Его лицо мало-помалу изменялось от закипающего гнева.

– Ах ты ж, нахальный сопляк! Научись разговаривать вежливо, а не то гляди, усажу и привяжу тебя к стулу, пока констебль не придет!

Я бросил на стойку железный драб, крепко стиснув в кулаке второй такой же.

Трактирщик насупился:

– Это что такое?

Я сосредоточился и почувствовал, как в мою руку постепенно проникает холод.

– Чаевые, – сказал я. Над драбом поднялась и заклубилась тоненькая струйка дыма. – За быстрое и вежливое обслуживание!

Лак на стойке начал пузыриться и обугливаться. Вокруг драба расползалось черное кольцо. Дядька уставился на него молча и испуганно.

– А теперь принесите мне то, о чем я просил, – сказал я, глядя ему в глаза. – И еще мех с водой. Или я спалю это заведение прямо у вас над головой и попляшу среди пепла на ваших липких, обугленных костях.



Я поднялся на вершину холма с серовиками. Котомка у меня была набита. Я шел босиком, запыхался, голова у меня гудела. Денны нигде видно не было.

Торопливо обыскав вершину, я нашел все свои раскиданные пожитки там, где я их оставил. Оба одеяла. Мех был почти пуст, но, если не считать этого, все остальное было на месте. Денна, должно быть, просто отошла в кусты, повинуясь зову природы.

Я стал ждать. Я ждал куда дольше разумного. Потом я принялся звать ее: сначала вполголоса, потом все громче и громче, хотя голова у меня отзывалась на крик болью. Наконец я просто сел и остался сидеть. Я не мог думать ни о чем, кроме того, что Денна ушла одна, измученная, страдая от жажды, не понимая, где находится. Что же она подумала, а?

Потом я немного перекусил, пытаясь сообразить, что делать дальше. Подумал было откупорить вино, но понял, что это скверная идея: у меня наверняка небольшое сотрясение мозга. Поборол иррациональный страх, что Денна могла впасть в бред и уйти в лес и что мне надо идти ее искать. Я подумывал развести костер, чтобы она его увидела и вернулась…

Но нет. Я знал, что она просто ушла. Очнулась, увидела, что меня нет, и ушла прочь. Она же сама сказала, когда мы уходили из трактира в Требоне: «Я всегда ухожу оттуда, где мне не рады. Все, что нужно, я могу добыть по дороге». А вдруг она подумала, что я ее бросил?

Так или иначе, я нутром чуял, что ее здесь уже давно нет. Я собрал котомку. Потом – на всякий случай: вдруг я ошибаюсь? – написал записку с объяснениями, что произошло и что я буду в течение суток ждать ее в Требоне. Я угольком написал ее имя на одном из серовиков и начертил стрелочку в ту сторону, где оставил всю еду, которую принес с собой, бутылку воды и одно из одеял.

И ушел. Настроение у меня было не самое приятное. И мысли мои были отнюдь не добрые.



Когда я вернулся в Требон, на город спускались сумерки. Я прошелся по крышам – несколько осторожней обычного. Я не собирался полагаться на свое чувство равновесия раньше, чем через несколько дней, когда моя голова придет в порядок.

Но все равно, залезть на крышу трактира и забрать оттуда свои башмаки было невеликим подвигом. Отсюда в сумерках городок выглядел мрачно. Передний фасад церкви полностью обрушился, чуть ли не треть города была опалена огнем. Некоторые здания просто слегка обуглились, но от многих остались только пепел да головешки. Видимо, невзирая на все мои усилия, когда я потерял сознание, пожары разыгрались с новой силой.

Я посмотрел на север и увидел вершину холма с серовиками. Я надеялся увидеть мерцающий там костер, но никакого костра, разумеется, не было.

Я дошел до плоской крыши ратуши и по лестнице забрался на резервуар. Он был почти пуст. На самом дне плескалась вода в несколько футов глубиной, намного ниже моего ножа с пришпиленной к стенке обугленной щепкой. Это объясняло, почему город в таком состоянии. Когда уровень воды опустился ниже моей импровизированной сигалдри, пожары вспыхнули снова. Однако же это позволило ненадолго остановить огонь. Если бы не это, глядишь, города бы и вовсе не осталось.

В трактире множество угрюмых, перемазанных сажей людей собиралось, чтобы выпить и потолковать. Моего кисломордого приятеля нигде было не видать, но у стойки собралась группка горожан, которые что-то взбудораженно обсуждали.

Мэр с констеблем тоже были тут. Едва заметив меня, они утащили меня в отдельную комнату, потолковать.

Я держался сурово, поджав губы. После событий последних нескольких дней двум пузатым старикашкам было трудновато задавить меня авторитетом. Они это чувствовали, и им было не по себе. У меня болела голова, я был не в настроении объясняться и был вполне готов терпеть неловкое молчание. Из-за этого они говорили довольно много и, задавая свои собственные вопросы, рассказали мне почти все, что я хотел знать.

Город, к счастью, пострадал не сильно. Из-за того что был праздник урожая, пожар никого спящим не застал. Много было ушибов, спаленных волос и людей, которые надышались дымом, но, если не считать нескольких серьезных ожогов и того парня, которому перешибло руку падающим бревном, мне, похоже, досталось больше всех.

Они были абсолютно уверены, что дракк был демоном. Громадным черным демоном, изрыгавшим пламя и яд. Если кто в этом хоть чуть-чуть сомневался, после того как зверюгу пришибло собственным Тейловым железом, сомнений уже не осталось.

Все сходились также на том, что этот-то демон и был повинен в разорении хутора Маутенов. Логичный вывод, невзирая на то что он был абсолютно неверен. Пытаться убедить их в чем-либо другом было бы для меня пустой тратой времени.

Меня обнаружили без сознания на том железном колесе, что убило демона. Местный костоправ заштопал меня, как умел, и, не ведая о редкостной прочности моего черепа, выразил серьезные сомнения в том, что я вообще когда-нибудь очнусь.

Поначалу все сходились на том, что я попросту неудачливый зевака или что я каким-то образом отодрал колесо от церкви. Однако мое чудесное исцеление вкупе с тем фактом, что я прожег дыру в стойке, наконец-то заставили людей обратить внимание на то, о чем целый день твердили один парнишка и какая-то престарелая вдова: что когда старый дуб полыхнул, точно факел, они увидели человека, стоящего на крыше церкви. Пламя озаряло его снизу. И руки у него были воздеты, словно в молитве…

Когда мэру с констеблем в конце концов стало нечего говорить, чтобы заполнить тишину, они остались сидеть, тревожно поглядывая то на меня, то друг на друга.

Мне пришло в голову, что они видят перед собой отнюдь не оборванного юнца без пенни в кармане. Они-то видели раненого таинственного незнакомца, который убил демона. Я не видел причин их разубеждать. Более того, сейчас было самое время хоть отчасти воспользоваться плодами этой истории. Если они считают меня кем-то вроде героя либо святого, это удобный рычаг для давления.

– А куда вы дели труп демона? – спросил я и увидел, как они сразу успокоились. До сих пор я произнес никак не больше дюжины слов и на большую часть их осторожных вопросов отвечал только угрюмым молчанием.

– Насчет этого не тревожьтесь, сэр, – сказал констебль. – Мы уж знаем, что полагается делать.

У меня засосало под ложечкой, и я все понял прежде, чем они об этом сказали: сожгли и зарыли. Чудо природы, уникальный экземпляр, а они его сожгли и зарыли, словно мусор! Я знал, что наши натуралисты из архивов отдали бы правую руку за возможность изучить такую редкость. Я даже надеялся в глубине души, что, дав им подобную возможность, снова получу право посещать архивы…

А еще чешуя и кости. Сотни фунтов денатурированного железа – алхимисты бы за него передрались…

Мэр закивал и прочитал нараспев:

– «В десять футов яму рыть, вяз, и ясень, и рябину в эту яму положить…» – Он прокашлялся. – Хотя яму, конечно, пришлось вырыть побольше. Все работали по очереди, чтобы управиться как можно быстрее!

Он показал мне руку, гордо демонстрируя свежие волдыри.

Я зажмурился, борясь с желанием приняться швыряться чем попало и бранить их на восьми языках. Это объясняло, отчего город до сих пор в таком жалком состоянии! Все были заняты тем, чтобы сжечь и зарыть создание, стоящее, как королевская вира.

Ну ладно, тут уж ничего не поделаешь. Вряд ли моей свежеобретенной репутации хватит, чтобы меня защитить, если они поймают меня на том, что я пытаюсь его откопать…

– Та девушка, что выжила на свадьбе Маутенов, – сказал я. – Ее кто-нибудь сегодня видел?

Мэр вопросительно посмотрел на констебля.

– Насколько я слышал, нет. А вы думаете, что она имеет какое-то отношение к этому зверю?

– Чего-о?! – вопрос был настолько абсурдный, что я не сразу его понял. – Нет! Не говорите глупостей.

Я грозно зыркнул на них. Меньше всего мне хотелось, чтобы кто-то решил, будто во всем этом замешана Денна.

– Она помогала мне в моих трудах, – сказал я, стараясь, чтобы это звучало как можно более туманно.

Мэр воззрился на констебля, потом снова посмотрел на меня.

– И что, эти ваши… труды уже окончены? – осторожно спросил он, словно опасаясь меня задеть. – Я, разумеется, не собираюсь лезть в ваши дела… но…

Он нервно облизнул губы:

– Отчего это случилось? Нам теперь ничто не угрожает?

– Нет, насколько от меня это зависит, – сказал я все так же туманно. Это звучало достаточно героически. Если уж я на этом ничего не заработаю, кроме репутации, стоит позаботиться о том, чтобы это была правильная репутация.

И тут меня осенило.

– Чтобы убедиться наверняка, что вам ничто не грозит, мне требуется еще одно. – Я подался вперед, сплетя пальцы. – Мне требуется знать, что именно Маутен откопал на Курганье.

Я увидел, как они переглянулись, явно думая: «Откуда он знает?»

Я откинулся на спинку стула, сдерживая желание ухмыльнуться, как кот, залезший на голубятню.

– Если я узнаю, что именно Маутен там нашел, я смогу принять меры, чтобы такое больше не повторилось. Я понимаю, что это тайна, но в городе наверняка должен быть кто-то, кому что-то известно. Объявите об этом во всеуслышание, и пусть любой, кто хоть что-то знает, придет ко мне.

Я плавно поднялся на ноги. Мне стоило некоторого труда не скривиться от многочисленных болей.

– Чем быстрее, тем лучше. Я уезжаю завтра вечером. У меня срочные дела на юге.

И вышел за дверь. Мой плащ довольно театрально развевался у меня за спиной. Я все-таки актер до мозга костей и знаю, как следует удалиться, когда сцена окончена.



Весь следующий день я отъедался и отлеживался в мягкой постели. Я принял ванну, обработал свои многочисленные раны и в целом наслаждался заслуженным отдыхом. Время от времени заходили люди, которые рассказывали мне то, что я и так уже знал. Маутен откопал могильные камни и нашел что-то, что было зарыто в могиле. Но что именно? Что-то. Кроме этого, никто ничего не знал.

Я сидел возле кровати, раздумывая, не взяться ли мне за песню о дракке, когда в дверь робко постучались – так робко, что я чудом расслышал.

– Войдите!

Дверь чуть-чуть приоткрылась, потом отворилась пошире. Девочка лет тринадцати, нервно озираясь, прошмыгнула в комнату и аккуратно затворила за собой дверь. У нее были вьющиеся темно-русые волосы и бледное личико с двумя яркими пятнами на скулах. Глаза у нее были темные и запавшие, как будто она ревела или не выспалась или и то, и другое вместе.

– Вы же хотели знать, что откопал Маутен, да? – она взглянула на меня и тут же отвернулась.

– Тебя как звать? – мягко спросил я.

– Верайния Грейфлок, – послушно ответила она. И торопливо присела, глядя в пол.

– Славное имя, – сказал я. – «Верайн» – это такой маленький красный цветочек. – Я улыбнулся, стараясь ее подбодрить. – Ты его когда-нибудь видела?

Она покачала головой, по-прежнему глядя в пол.

– Но, думаю, тебя Верайнией никто не зовет. Ты Нина, да?

Тут она подняла глаза. На ошеломленном лице проглянула слабая улыбка.

– Меня так бабушка зовет…

– Ну, садись, Нина.

Я кивнул на кровать – больше в комнате сесть было некуда.

Она села, нервно ломая сложенные на коленях руки.

– Я ее видела. Ту вещь, что достали из кургана. – Она взглянула на меня и снова потупилась. – Джимми, младший сынишка Маутенов, он мне ее показал.

Сердце у меня зачастило.

– И что же это было?

– Это был большой красивый горшок, – тихо сказала она. – Вот такой примерно высоты, – она подняла руку фута на три от пола. Рука дрожала. – На нем были всякие надписи и картинки. Действительно красивый. Я и красок-то таких никогда не видела. И часть красок была блестящая, как золото и серебро.

– А что было на картинках? – спросил я, стараясь говорить спокойным тоном.

– Люди, – сказала она. – Больше всего люди. Там была женщина со сломанным мечом в руках, и мужчина рядом с засохшим деревом, и еще один мужчина, которого за ногу кусала собака…

Она умолкла.

– А человека с белыми волосами и черными глазами там не было?

Она вскинула на меня расширенные глаза и кивнула:

– Жуткий такой! – Она содрогнулась.

Чандрианы. Это была ваза с изображением чандриан и их знаков.

– А что-нибудь еще из тех картинок ты помнишь? – спросил я. – Ты не спеши, подумай хорошенько.

Она задумалась.

– Там был человек без лица, просто капюшон, а внутри ничего нет. У его ног стояло зеркало, и над ним было несколько лун. Ну, знаете, полная луна, половинка луны, ущербный месяц… – Она опустила глаза, подумала еще. – И там была женщина… – она покраснела, – не совсем одетая.

– А еще что-нибудь помнишь? – спросил я. Она покачала головой. – Ну а надписи?

Нина мотнула головой.

– Там все было по-иностранному. Ничего не понятно.

– А как ты думаешь, могла бы ты нарисовать что-нибудь из надписей, которые ты видела?

Она снова мотнула головой.

– Я его и видела-то всего секундочку, – сказала она. – Мы с Джимми знали, что нас отлупцуют, если его папанька нас застукает. – Глаза у нее вдруг налились слезами. – А что, теперь демоны и за мной явятся, раз я его видела, да?

Я успокаивающе покачал головой, но она все равно расплакалась.

– С тех пор, как у Маутенов все это случилось, мне так страшно! – всхлипнула она. – Мне все время сны снятся. Они за мной придут, я знаю!

Я сел на кровать рядом с ней и обнял за плечи, бормоча что-то утешительное. Всхлипыванья мало-помалу стихли.

– Никто за тобой не придет.

Девочка подняла взгляд на меня. Она больше не плакала, но я по глазам видел, что к чему. В глубине души ей все равно было страшно. И никакими добрыми словами тут не поможешь.

Я встал и подошел к своему плащу.

– Давай-ка я тебе дам одну вещь, – сказал я, сунув руку в карман. И достал деталь симпатической лампы, над которой работал в фактной. Это был блестящий металлический диск, с одной стороны исписанный замысловатыми рунами.

Я протянул диск Нине:

– Этот амулет я добыл в Велоране. Далеко-далеко, за горами Штормвал. Это превосходный амулет от демонов.

Я взял девочку за руку и положил диск ей на ладонь.

Нина посмотрела на диск, потом на меня:

– А вам он разве не нужен?

Я покачал головой:

– У меня есть и другие способы защитить себя.

Она стиснула его в руке, и по щекам у нее снова покатились слезы.

– Ой, спасибо вам большое! Я его всегда при себе держать буду!

Она так крепко сжала диск, что костяшки побелели.

Конечно, она его потеряет. Не так скоро, может быть, через год, или через два, или через десять. Такова уж человеческая натура. И, когда это произойдет, ей будет еще хуже, чем теперь.

– В этом нет нужды! – поспешно сказал я. – Вот как он действует.

Я взял ее за руку, сжимавшую металлический кружок, и накрыл ее своей.

– Закрой глаза.

Нина зажмурилась, и я медленно прочитал наизусть первые десять строчек «Ви валора сартане». Не самый подходящий текст, но на тот момент мне больше ничего в голову не пришло. Язык темья звучит весьма впечатляюще, особенно если у вас хороший драматический баритон, как у меня.

Я умолк. Она открыла глаза. Они были полны не слез, а восхищения.

– Все, теперь он настроен на тебя, – сказал я. – И, независимо от обстоятельств, где бы он ни находился, он тебя защитит и сбережет. Ты можешь даже сломать и переплавить его, оберег все равно будет действовать.

Она обвила руками мою шею и чмокнула меня в щеку. А потом вдруг отстранилась и покраснела. Она уже не выглядела бледной и пришибленной, глаза у нее заблестели. Раньше я этого не замечал, а ведь она, оказывается, была красивая.

Вскоре после этого девочка ушла, а я некоторое время сидел на кровати и размышлял.

За последний месяц я вынес женщину из пылающего ада. Призвал на убийц огонь и молнию и благополучно спасся. И даже убил существо, которое можно было назвать драконом либо демоном, в зависимости от точки зрения.

Но тут, в этой комнате, я впервые по-настоящему почувствовал себя героем. Если вас интересует, почему я стал таким человеком, каким я сделался в конце концов, если вы ищете, с чего все началось, то именно с этого.

Глава 83

Возвращение

В тот вечер я собрал вещи и спустился в общий зал. Горожане глазели на меня и возбужденно перешептывались. По пути к стойке я уловил несколько реплик и осознал, что накануне большинство из них видели меня перебинтованным, и под бинтами, очевидно, скрывались ужасные раны. А сегодня бинты куда-то делись, и они видели лишь мелкие ушибы. Снова чудо! Мне стоило немалого труда сдержать улыбку.

Угрюмый трактирщик сказал мне, что он даже и не думал брать с меня денег, поскольку весь город мне обязан, и так далее. Я настаивал. Нет-нет. Ну что вы. Он и слышать ничего не хочет. Наоборот, если он может еще чем-нибудь услужить, чтобы выразить свою благодарность…

Я напустил на себя задумчивый вид. Ну, вот теперь, когда он об этом упомянул, сказал я, если у него, часом, отыщется еще одна бутылочка того чудесного земляничного винца…

Я отправился на Ивсдаунскую пристань и договорился насчет проезда на барже, которая шла вниз по реке. Дожидаясь отплытия, я принялся расспрашивать, не видел ли тут кто из рабочих в последние пару дней молодую женщину. Черноволосая, хорошенькая…

Ее здесь видели. Она пришла вчера после обеда и отплыла вниз по реке. Мне сделалось несколько поспокойнее, оттого что она в безопасности и более или менее цела. Но в остальном я не знал, что думать. Почему же она не пришла в Требон? Может, подумала, будто я ее бросил? Помнит ли она о чем-то из того, о чем мы говорили тогда ночью, лежа рядом на серовике?

Мы причалили в Имре через несколько часов после восхода, и я отправился прямиком к Деви. Отчаянно поторговавшись, я отдал ей лоденник и один талант в счет возврата своего чрезвычайно кратковременного займа в двадцать талантов. За мной по-прежнему оставался мой первоначальный долг, однако после всего, что я пережил, какие-то четыре таланта представлялись не такой уж зловещей суммой, невзирая на то что кошелек мой вновь остался практически пуст.

Мне потребовалось немало времени на то, чтобы вернуть свою жизнь в прежнее русло. Я отсутствовал всего четыре дня, однако мне требовалось извиниться и объясниться с кучей народу. Я не явился на встречу с графом Трепе, на два занятия с Манетом и на обед с Фелой. Анкеру пришлось два вечера обходиться без музыканта. И даже Аури мягко упрекнула меня за то, что я ее не навещал.

Я пропустил занятия с Килвином, Элксой Далом и Арвилом. Все они приняли мои извинения со сдержанным неодобрением. Я понимал, что, когда будут назначать плату за следующую четверть, мне придется отдельно заплатить за свое внезапное исчезновение без объяснений.

Но главное – Вил с Симом. До них дошли слухи о том, что на кого-то из студентов напали в переулке. А поскольку Амброз в последнее время держался более самодовольно, чем обычно, они предположили, что я сбежал из города или, того хуже, лежу на дне Омети с камнем на шее.

Они были единственными, кто узнал правду о том, что произошло. Я не стал рассказывать им, почему я на самом деле интересуюсь чандрианами, но всю историю я рассказал им с начала и до конца – и чешуйку показал. Они выразили должное восхищение, однако прямым текстом сказали, чтобы я в следующий раз записку оставлял, а не то они мне такое устроят!

И еще я разыскивал Денну, надеясь объясниться с той, с кем объясниться было важнее всего. Однако поиски, как и всегда, ни к чему не привели.

Глава 84

Внезапная буря

В конце концов я нашел Денну, как и всегда, чисто случайно. Я торопливо шагал по улице, думая совершенно о другом, свернул за угол и вынужден был резко остановиться, иначе бы я на нее налетел.

Мы оба постояли с полсекунды, застигнутые врасплох, не зная, что сказать. Невзирая на то что я целыми днями выискивал ее лицо в каждой тени, в окошке каждой кареты, все равно ее вид меня ошеломил. Я помнил разрез ее глаз – но не их взгляд. Их темный цвет – но не глубину. От ее близости перехватило дыхание, как будто я вдруг очутился глубоко под водой.

Я много часов напролет размышлял о том, как должна пройти эта встреча. Я тысячу раз разыгрывал в уме эту сцену. Я боялся, что она станет держаться отстраненно, надменно. Что станет укорять меня за то, что я бросил ее в лесу одну. Что она будет молчаливой, угрюмой и уязвленной. Я беспокоился, что она расплачется, или станет меня бранить, или просто повернется и уйдет.

Денна просияла улыбкой.

– Квоут!

Она схватила меня за руку и стиснула ее в ладонях.

– Как же я по тебе соскучилась! Где же ты был?

У меня буквально колени подогнулись от облегчения.

– Ну, знаешь… Там и сям, – я сделал небрежный жест. – В разных местах был.

– А меня ты бросил на мели! – сказала она с нарочито-суровым видом. – Я ждала-ждала, но прилива так и не случилось.

Я уже собирался было ей все объяснить, но тут Денна указала на стоящего рядом мужчину:

– Извините за грубость! Квоут, это Лентарен.

А я его даже и не заметил.

– Лентарен, это Квоут.

Лентарен был высокий и худощавый. Мускулистый, хорошо одетый, хорошего рода. Его подбородком мог бы гордиться любой скульптор, и зубы у него были ровные и белые. Он выглядел как сказочный Прекрасный Принц. От него так и разило деньгами.

Он улыбнулся мне непринужденно и дружелюбно.

– Рад знакомству, Квоут, – сказал он, отвесив изящный легкий поклон.