— Их было восемь, — сказала она. — Восемь, а не семь.

— Восемь? — переспросил я. — Ты уверена?

Она кивнула с серьезным видом.

— Я думала, я вам уже говорила.

Надежда, разраставшаяся у меня в груди, внезапно обрушилась куда-то в живот и осталась там лежать тяжкой кислой грудой. Чандриан семеро. Это была одна из немногих вещей, которые я знал о них совершенно точно. Если на вазе, которую видела Нина, нарисовано восемь человек, то…

А Нина тем временем продолжала болтать, не замечая моего разочарования.

— Этот горшок снился мне три ночи подряд, — говорила она. — И этот сон был совсем не дурной. Я каждое утро просыпалась счастливой и отдохнувшей. И тогда я поняла, что это веление Господне.

Она порылась в карманах и добыла кусочек полированного рога, длиной больше пяди и толщиной в мой большой палец.

— Я помнила, как вы хотели все разузнать об этом горшке. Но я вам ничего толком рассказать не могла, потому что и видела-то его всего лишь одну секундочку.

Она с гордостью вручила мне кусок рога.

Я уставился на роговую палочку, которую держал в руках, не зная, что мне положено с ней делать. Потом растерянно посмотрел на девочку.

Нина недовольно фыркнула, отобрала у меня роговую палочку и отвернула ее кончик, сняв его, как крышку.

— Это мне брат сделал, — сказала она, бережно вытаскивая из роговой трубочки свернутый лист. — Вы не бойтесь. Он не знает, для чего это надо.

Она протянула листок мне.

— Тут не очень хорошо нарисовано, — нервно сказала она. — Мама мне разрешает помогать расписывать горшки, но это совсем другое дело. Людей рисовать труднее, чем цветы или узорчики. И к тому же не так-то просто нарисовать правильно то, что ты видишь только мысленно.

Я сам удивился, как у меня не дрожат руки.

— Это то, что было нарисовано на вазе? — спросил я.

— Это один бок, — сказала она. — Когда смотришь на нее с одной стороны, видно только это, примерно треть.

— Так тебе каждую ночь снилась ваза с разных сторон? — спросил я.

Она покачала головой.

— Нет, только с этой. Три ночи подряд.

Я медленно развернул свиток и тут же узнал человека, которого она нарисовала. Глаза у него были непроглядно-черными. На заднем плане было нарисовано голое дерево, и он стоял на синем круге с несколькими волнистыми линиями на нем.

— Это должна быть вода, — объяснила Нина, указывая на круг. — Но воду рисовать трудно. А он как бы стоит на ней. Вокруг него были еще сугробы, и волосы у него были белые. Только у меня не нашлось белой краски. Смешивать краски для бумаги оказалось труднее, чем глазури для горшков.

Я кивнул, не решаясь открыть рот. Это был он, Пепел. Тот самый, кто убил моих родителей. Я мог безо всяких усилий вспомнить его лицо. Даже не закрывая глаз.

Я развернул листок дальше. Там был второй человек — или, скорее, человеческая фигура в длинной мантии с капюшоном. И под капюшоном не было ничего, одна чернота. Над головой у него висели три луны: полная луна, полумесяц и узенький серпик. Рядом с ним горели две свечи. Одна — желтая, с ярко-оранжевым пламенем. Вторая стояла под его простертой рукой: она была серая, а пламя ее — черным, и пространство вокруг нее было мутным и темным.

— Это, наверное, тень, — сказала Нина, указывая на пространство под его рукой. — На горшке это выглядело нагляднее. Мне пришлось взять уголь, чтобы это нарисовать, краской никак не получалось.

Я снова кивнул. То был Хелиакс. Предводитель чандриан. Когда я его видел, его окутывала неестественная тень. Свет пламени рядом с ним почему-то тускнел, и тень его капюшона была черна, как дно колодца.

Я развернул лист до конца и открыл третью фигуру. Она была больше прочих. На этом человеке был доспех и шлем без забрала. На груди красовался яркий герб, выглядевший как осенний лист, красный по краям, оранжевый в середине, с прямым черным черешком.

Лицо его было смуглым, но вскинутая вверх рука — ярко-красной. Второй руки было не видно за большим круглым предметом, которому Нина как-то ухитрилась придать металлический, бронзовый оттенок. Я понял, что это щит.

— Этот хуже всех, — вполголоса сказала Нина.

Я взглянул на нее. Лицо ее помрачнело, и я заподозрил, что она неправильно истолковала мое молчание.

— Не говори так, — сказал я. — Ты очень здорово все нарисовала.

Нина слабо улыбнулась.

— Да я не это имела в виду, — сказала она. — Его было очень трудно рисовать. Вот медь я еще неплохо изобразила, — она коснулась его щита. — А вот это, красное, — ее палец уперся во вскинутую руку, — это должна была быть кровь. У него вся рука в крови. А вот это, — она потыкала его в грудь, — было гораздо ярче, как будто горящее.

И тут я его узнал. На груди у него был не лист. Это была башня, объятая пламенем. И его окровавленная рука ни на что не указывала. Это был жест укора в адрес Хелиакса и прочих. Он вскинул руку, чтобы их остановить. Это был один из амир. Один из киридов.

Девочку передернуло, она плотнее закуталась в плащ.

— Мне даже теперь не нравится подолгу на него смотреть, — сказала она. — Они все жуткие. Но этот — хуже всех. Лица у меня получились плохо, но он был ужасно мрачным. Он выглядел таким грозным! Как будто собирается спалить дотла весь мир.

— А если это только одна сторона, — спросил я, — можешь ли ты вспомнить остальных?

— Не так отчетливо. Я помню, там была женщина без одежды, и сломанный меч, и огонь…

Она призадумалась, потом снова покачала головой.

— Я же вам говорила, Джимми мне ее показал всего на секундочку. Я так думаю, это ангел мне помог вспомнить ее во сне, чтобы я могла ее зарисовать и принести вам.

— Нина, — сказал я, — ты просто чудо. Ты себе не представляешь, насколько невероятно то, что ты совершила!

Ее лицо снова озарилось улыбкой.

— Ой, я так рада! А то я уж так с ними намучилась…

— А где ты пергамент взяла? — спросил я, впервые обратив внимание на материал. Это был настоящий пергамент отличной выделки. Куда более качественный, чем все, что мог себе позволить я.

— Я сперва попробовала рисовать на досках, — сказала она. — Но поняла, что на доске не получится. А потом, я знала, что мне придется как-то его спрятать. Поэтому я пробралась в церковь и вырезала несколько страниц из ихней книги, — сказала она, ничуть не смущаясь.

— Ты вырезала это из \"Книги о Пути\"?! — слегка ужаснулся я. Не то чтобы я особо религиозен, но кое-какие представления о приличиях у меня все же имеются. А после часов, проведенных в архивах, сама мысль о том, чтобы вырезать страницы из книги, представлялась мне кощунственной.

Нина беспечно кивнула.

— Я решила, что так и надо, раз это ангел послал мне сон. А церковь все равно как следует не запирается по ночам, с тех пор как вы снесли весь перед здания и убили того демона.

Она погладила пергамент пальцем.

— Это не так уж и трудно. Надо просто взять ножик, поскрести, и все слова счистятся. Но имя Тейлу я не тронула, — добавила она, указав на него. — Так же, как и Андана, и прочих ангелов, — благочестиво добавила она.

Я пригляделся и увидел, что это правда. Амир был нарисован так, что слова \"Андан\" и \"Ордаль\" оказались у него на плечах, по одному с каждой стороны. Как будто Нина надеялась, что имена пригнут его к земле или удержат на месте.

— А потом, вы ведь говорили, чтобы я никому не рассказывала о том, что видела, — сказала Нина. — А нарисовать — это все равно что рассказать, только не словами, а рисунками. Вот я и подумала, что безопасней будет использовать страницы из книги Тейлу, потому как ни один демон не осмелится взглянуть на страницу из этой книги. Тем более на ту, на которой всюду написано имя Тейлу!

Она взглянула на меня с гордостью.

— Да, это умно придумано, — одобрил я.

Тут на часовой башне пробило час, и Нина внезапно пришла в ужас.

— Ох, нет! — жалостно воскликнула она. — Мне уже давно пора быть на пристани! Маменька меня выпорет!

Я рассмеялся. Отчасти потому, что был крайне удивлен этой нежданной удаче. Отчасти же — от мысли о том, что эта девочка достаточно отважна, чтобы бросить вызов чандрианам, но при этом боится рассердить маменьку. Так уж устроен мир!

— Нина, ты мне оказала неоценимую услугу. Если тебе вдруг что-то будет нужно или тебе снова приснится сон, ты можешь найти меня в трактире, который называется \"У Анкера\". Я там играю музыку.

Глаза у нее расширились.

— Музыку? Волшебную?

Я снова рассмеялся.

— Ну, некоторые верят, что да.

Она нервно оглянулась.

— Ой, мне правда пора! — сказала она, махнула мне рукой и бросилась бежать в сторону реки. Ветер на бегу сдул с нее капюшон.

Я бережно свернул кусок пергамента и спрятал его обратно в роговую трубочку. Голова у меня шла кругом при мысли обо всем, что мне только что сделалось известно. Я вспомнил то, что сказал Хелиакс Пеплу тогда, много лет назад: \"Кто защищает тебя от амир? От певцов? От ситхе?\"

После многомесячных поисков я был практически уверен, что в архивах о чандрианах нет никаких сведений, кроме детских сказок. Для всех они были такой же выдумкой, как шаркуны или фейри.

Но про амир знали все. Они были светлые рыцари Атуранской империи. Они на протяжении двух веков были могучей дланью церкви. О них были сложены сотни историй и песен.

Историю я знал достаточно хорошо. Орден амир был основан тейлинской церковью в ранние дни Атуранской империи.

Однако горшок, который видела Нина, был намного старше.

Историю я знал достаточно хорошо. Орден амир был осужден церковью и распущен еще до падения империи.

Но я знал, что чандрианы боятся их и поныне.

Было очевидно, что история куда сложней, чем кажется.

ГЛАВА 36

НЕСМОТРЯ НА ВСЕ ЭТО

Прошло несколько дней, и я пригласил Вила с Симом за реку, отпраздновать успех нашей кампании против Амброза.

Учитывая мое пристрастие к саунтену, винопийца из меня был так себе, однако Вил и Сим были столь любезны, что продемонстрировали мне все тонкости этого дела. Мы побывали в нескольких кабаках, просто для разнообразия, но под конец вернулись в \"Эолиан\". Мне там больше нравилось из-за музыки, Симмону — оттого, что там было много женщин, а Вилему — оттого, что там подавали скаттен.

Когда меня вызвали на сцену, я был уже слегка навеселе, но для того, чтобы я перестал попадать по струнам, нужно нечто большее, чем немного вина. Чисто чтобы показать, что я вовсе не пьян, я спел \"Брели бреднем мимо броду\", которую и на трезвую-то голову не выговоришь.

Слушателям понравилось, и они проявили свое одобрение подобающим образом. И, поскольку я в тот вечер не пил саунтена, большая его часть стерлась у меня из памяти.

* * *

Мы втроем неторопливо возвращались из \"Эолиана\". Воздух пах морозом, предвещая близкую зиму, но мы трое были молоды, и выпитое грело нас изнутри. Ветер откинул мой плащ, и я радостно вдохнул полной грудью.

Внезапно меня охватила паника.

— А где моя лютня?! — воскликнул я несколько громче, чем собирался.

— Ты ее оставил у Станчиона в \"Эолиане\", — сказал Вилем. — Он боялся, что ты споткнешься об нее и сломаешь себе шею.

Симмон остановился посреди дороги. Я налетел на него, потерял равновесие и плюхнулся на землю. Он как будто и не заметил.

— Знаете, — сказал он очень серьезно, — похоже, сейчас мне это не по плечу.

Впереди возвышался Каменный мост: шириной в семьдесят метров, с высокой аркой, вздымающейся над рекой на высоту пятиэтажного дома. Он был частью Большого Каменного тракта, прямой как гвоздь, ровный как стол, древнее, чем сам Господь. Я знал, что он весит как гора. Я знал, что он с обеих сторон огражден парапетом метровой высоты.

И, несмотря на все это, мне сделалось ужасно не по себе при мысли о том, чтобы через него перейти. Я, пошатываясь, поднялся на ноги.

Пока мы трое изучали мост, Вилема медленно повело в сторону. Я протянул руку, чтобы его подхватить, и в то же время за меня ухватился Симмон — то ли затем, чтобы мне помочь, то ли затем, чтобы самому удержаться на ногах.

— Нет, — повторил Симмон, — сейчас мне это точно не по плечу.

— Тут есть место, где можно посидеть, — сказал Вилем. — Келла трелле турен навор ка!

Мы с Симмоном сдержанно фыркнули, и Вилем повел нас через рощу к небольшой полянке метрах в пятнадцати от подножия моста. К моему изумлению, в центре полянки возвышался, указывая в небо, высокий серовик.

Вил вышел на полянку спокойно и уверенно, словно она давно была ему знакома. Я шел медленнее, с любопытством озираясь по сторонам. Для бродячих актеров серовики имеют особое значение, и встреча с ним вызвала во мне смешанные чувства.

Симмон плюхнулся навзничь в густую траву, Вилем прислонился к стволу кривой березы. Я подошел к серовику и коснулся его кончиками пальцем. Камень был теплым и родным.

— Не толкай ты эту штуку! — нервно сказал Симмон. — Упадет еще!

Я расхохотался.

— Сим, этот камень тут уже тыщу лет стоит! Не думаю, что если я на него дыхну, это ему повредит.

— В общем, отойди от него подальше! Это нехорошая штука.

— Это же серовик, — сказал я, дружески похлопав камень. — Они отмечают древние дороги. Если уж на то пошло, рядом с ним безопаснее всего. Серовики отмечают безопасные места. Это все знают.

Симмон упрямо потряс головой.

— Это языческие святыни!

— Спорим на йоту, что я прав! — поддел я.

— Ха! — Симмон, не вставая, поднял руку. Я подошел и хлопнул его ладонью по ладони, таким образом официально побившись об заклад.

— Завтра же пойдем в архивы и проверим, — сказал Сим.

Я сел на землю рядом с серовиком и только-только начал было расслабляться, как вдруг меня охватила паника.

— Тело Господне! — воскликнул я. — Моя лютня!

Я попытался было вскочить на ноги, но вместо этого едва не вышиб себе мозги о серовик.

Симмон попытался сесть, чтобы успокоить меня, но это движение оказалось для него слишком резким, он неуклюже завалился набок и зашелся хохотом.

— Не смешно! — вскричал я.

— Она в \"Эолиане\", — сказал Вилем. — Ты уже четырежды спрашивал про нее с тех пор, как мы оттуда ушли.

— Ничего подобного! — уверенно ответил я, хотя на самом деле чувствовал себя далеко не столь уверенно. Я потер затылок в том месте, которым ударился о камень.

— Да ладно, тут стыдиться нечего, — великодушно махнул рукой Вилем. — Человеку свойственно не переставая думать о том, что дорого его сердцу.

— Я слышал, как Килвин пару месяцев назад нагрузился в \"Кранах\" и не умолкая болтал о своей новой холодной сернистой лампе, — заметил Симмон.

Вил фыркнул.

— А Лоррен распространяется о правильном обращении с книгами. \"За корешок берите, за корешок!\" — проворчал он, делая хватательные движения обеими руками. — Если я это еще раз услышу, я его самого за корешок возьму, ей-богу!

Тут меня посетило воспоминание.

— Тейлу милосердный! — внезапно ужаснулся я. — Я что, в самом деле пел сегодня в \"Эолиане\" \"Лудильщика да дубильщика\"?

— Ага, — сказал Симмон. — А я и не знал, что в этой песне так много куплетов.

Я наморщил лоб, судорожно пытаясь вспомнить, как все было.

— И про попа и овцу тоже пел?

Не самый подходящий куплет для приличной компании.

— Ниа, — ответил Вилем.

— Слава тебе, Господи!

— Там было про козу, — уточнил Вилем с самым серьезным видом, а потом разразился хохотом.

— \"В тейлинской сутане!\" — пропел Симмон и тоже расхохотался.

— О нет… — простонал я, закрыв лицо руками. — Когда мой отец это пел на публике, мать отправляла его ночевать под фургоном! Станчион отлупит меня дубинкой и отберет у меня дудочки в следующий раз, как увидит!

— Всем понравилось! — утешил меня Симмон.

— Станчион тоже подпевал, — добавил Вилем. — Надо сказать, что к тому времени у него самого нос был довольно красный.

На некоторое время воцарилась уютная тишина.

— Квоут! — окликнул меня Симмон.

— Чего?

— А ты что, правда эдема руэ?

Вопрос застал меня врасплох. В другое время я бы разозлился, но прямо сейчас я не знал, что об этом думаю.

— А это важно?

— Да нет. Мне просто стало интересно.

— А-а.

Я еще некоторое время посидел, глядя на звезды.

— А что тебе стало интересно?

— Да так, ничего, — сказал он. — Амброз пару раз обзывал тебя \"этот руэ\", но он тебя и другими оскорбительными словами обзывал…

— Это не оскорбление, — возразил я.

— Я хотел сказать, он говорил о тебе много такого, что не соответствует действительности, — поспешно поправился Симмон. — О своей семье ты ничего не рассказывал, но иногда ты говоришь вещи, которые заставляют задуматься.

Он пожал плечами, по-прежнему лежа навзничь и глядя на звезды.

— Я никогда не был знаком ни с кем из эдема руэ. Ну, в смысле не так чтобы близко.

— Все, что тебе рассказывали, — вранье, — сказал я. — Мы не крадем детей, не поклоняемся темным богам и вообще ничего такого не делаем.

— Да я ни во что такое и не верил, — отмахнулся Симмон, потом добавил: — И все же, наверное, кое-что из того, что о вас рассказывают, должно быть правдой. Я никогда не слышал, чтобы кто-то играл так, как ты.

— Ну, мое происхождение тут ни при чем, — возразил я, потом, поразмыслив, уточнил: — Разве что отчасти.

— А плясать ты умеешь? — ни с того ни с сего поинтересовался Вилем.

Спроси об этом кто другой или в другое время, я бы, наверно, полез в драку.

— Ну да, это то, как нас обычно представляют! Мы играем на дудках и на скрипках. Мы пляшем вокруг костров. А в оставшееся время крадем все, что не прибито гвоздями.

Последнее я произнес с некоторой горечью.

— Эдема руэ — это совсем не то!

— А что же тогда? — спросил Симмон.

Я задумался, но мой нетрезвый разум отказывался мне повиноваться.

— Мы, ну… люди как люди на самом деле, — сказал я наконец. — Просто не засиживаемся подолгу на одном месте, и нас никто не любит.

И мы все трое стали молча смотреть на звезды.

— И что, она правда отправляла его ночевать под фургоном? — спросил Симмон.

— Чего-чего?

— Ну, ты сказал, что твоя мама отправляла отца ночевать под фургоном за то, что он пел куплет про овцу. Это правда?

— Скорее, фигура речи, — сказал я. — Но однажды она в самом деле так и сделала.

Я нечасто вспоминал свое детство в труппе, те времена, когда мои родители были еще живы. Я избегал этой темы, как калека избегает переносить вес на увечную ногу. Но в ответ на вопрос Сима воспоминания сами собой вырвались на поверхность.

— И не за \"Лудильщика да дубильщика\", — невольно сказал я. — А за песню, которую он написал про нее…

Я надолго умолк. Потом произнес:

— Лориана…

За много лет я впервые произнес вслух имя моей матери. Впервые с тех пор, как ее убили. Оно было странным на вкус.

И, сам того не желая, вдруг запел:



Лориана, Арлиденова жена,
Голоском под стать напильнику нежна,
Схожа личиком с зубилом небольшим,
Как меняла, караулит каждый шим.
Ни стирать она, ни стряпать не сильна,
Только денежку считать обучена,
И скажу я вам, что мне всегда охота
Зарабатывать побольше ей для счёта,
Ибо мне в жене моей прекрасной ближе
Не лицо, не талия, а то, что ниже.

(Стихи в переводе Вадима Ингвалла Барановского и Анны Хромовой)


Я чувствовал себя странно онемевшим, как будто оторванным от собственного тела. И, как ни странно, воспоминание, хоть и острое, не было болезненным.

— Ну да, за такое человека и впрямь могут загнать под фургон, — серьезно заметил Вилем.

— Да не в этом дело, — услышал я себя словно со стороны. — Она была красавица, и они оба знали это. Они все время друг друга дразнили. Дело было в размере. Ей не понравился этот ужасный размер.

Я никогда не рассказывал о своих родителях, и говорить о них сейчас в прошедшем времени было как-то неловко. Это казалось предательством. Вила с Симом мое откровение не удивило. Всякий, кто меня знал, мог видеть, что семьи у меня нет. Я никогда ничего не говорил, но они были хорошие друзья. Они и так все понимали.

— А у нас в Атуре, когда жены злятся, мужья обычно уходят спать в конуру, — сказал Симмон, переводя разговор на менее опасную почву.

— Мелоси реху эда стити, — буркнул Вилем.

— А ну, говори на атуранском! — со смехом бросил Симмон. — Чтоб я больше не слышал этого ослиного наречия!

— Эда стити? — переспросил я. — Спите у огня?

Вилем кивнул.

— Я заявляю официальный протест! — воскликнул Сим, воздевая перст. — Ты не имел права так быстро выучить сиару! Я вот целый год занимался, прежде чем начал хоть что-то понимать. Год! А ты нахватался всего за четверть.

— Так я же еще в детстве его учил, — возразил я. — А за эту четверть только отполировал имеющиеся познания.

— Выговор у тебя лучше, — сказал Вил Симу. — Квоут разговаривает, как какой-нибудь купец с юга. Очень простецкий говор. Твоя речь звучит куда более изысканно.

Это, похоже, заставило Сима смягчиться.

— У огня… — повторил он. — Не странно ли, что уходят всегда именно мужчины?

— Ну разумеется, в постели хозяйка — женщина, — сказал я.

— Это не так уж плохо, — сказал Сим.

— Смотря какая женщина, — заметил Вил.

— Вот Дистрель хорошенькая… — сказал Сим.

— Кех! — возразил Вил. — Чересчур уж бледная. А вот Фела…

Симмон печально покачал головой.

— Не нашего полета птица.

— Она же модеганка, — сказал Вил, расплываясь в широкой, почти демонической ухмылке.

— Что, правда? — спросил Сим. Вил кивнул. Я еще никогда не видел, чтобы он так лыбился. Сим горестно вздохнул.

— Ну, все сходится. Мало того, что самая красивая девушка в Содружестве, так еще и модеганка. Я не знал.

— Ну, положим, если и самая красивая, то разве что на своем берегу реки, — возразил я. — А на этом берегу…

— Про свою Денну ты уже распространялся, — перебил Вилем. — Раз пять, не меньше.

— Послушай, — сказал Симмон, внезапно сделавшись серьезным, — тебе нужно просто вести себя чуть посмелее. Эта Денна, она к тебе явно неравнодушна.

— Она на этот счет ничего не говорила.

— Да они о таком никогда не говорят! — сказал Симмон и расхохотался от мысли о такой глупости. — Но есть же всякие игры. Это нечто вроде танца.

Он поднял руки, делая вид, будто они беседуют между собой.

— \"Ой, как здорово, что я тебя встретил!\" — \"Привет, а я как раз собиралась пообедать\". — \"Надо же, как удачно, и я тоже! Давай помогу тебе нести сумку?\"

Я вскинул руку, чтобы остановить его.

— Можно сразу перейти к концу этого спектакля, где ты на протяжении оборота изливаешь свое горе над кружкой с пивом?

Симмон надулся и обиженно уставился на меня. Вилем расхохотался.

— За ней увивается достаточно мужчин, — сказал я. — Они появляются и исчезают, как…

Я попытался придумать сравнение, но у меня ничего не вышло.

— Я предпочту остаться ее другом.

— Ты предпочел бы приникнуть к ее сердцу, — сказал Вилем без особого нажима. — Ты предпочел бы, чтобы она радостно обвила тебя руками. Но ты боишься, что она отвергнет тебя. Ты боишься, что она посмеется над тобой, и тебе неохота остаться в дураках.

Вилем непринужденно пожал плечами.

— Ну, ты не первый, кто испытывает подобные чувства. Ничего постыдного в этом нет.

Он практически попал в цель, так что я долго не мог найтись, что ответить.

— Надеюсь, — тихо признал я. — Но мне не хочется делать чересчур смелые предположения. Видел я, что бывает с мужчинами, которые слишком много возомнили и попытались подгрести ее под себя.

Вилем торжественно кивнул.

— Она же тебе футляр для лютни купила, — подсказал Сим. — Это что-нибудь да значит!

— Но что именно это значит? — спросил я. — Да, похоже, как будто она ко мне неравнодушна, но что, если мне просто хочется так думать? Все те мужчины наверняка тоже думали, что они ей небезразличны. Но они, очевидно, ошибались. А вдруг и я тоже ошибаюсь?

— Ну, так ведь не попробуешь — не узнаешь, — с горечью сказал Сим. — По крайней мере, так я всегда думал. Но знаете что? Ни фига это не работает. Я за ними бегаю, а они меня пинают, как собаку, которая лезет на стол. Я уже устал все время пробовать…

Он тяжело вздохнул, по-прежнему лежа на спине.

— Я ведь немногого хочу — просто встретить девушку, которой бы я понравился.

— А я хочу просто знать наверняка, — сказал я.

— А я хочу волшебного коня, которого можно спрятать в карман, — сказал Вил. — И кольцо красного янтаря, которое дало бы мне власть над демонами. И бесконечный запас пирожных.

Мы снова погрузились в уютное молчание. В вершинах негромко вздыхал ветер.

— А говорят, что руэ знают все истории на свете, — сказал, помолчав, Симмон.

— Может быть, и так, — согласился я.

— Расскажи что-нибудь! — попросил он.

Я нехорошо сощурился.

— Да не смотри ты так! — возмутился он. — Просто хочется послушать что-нибудь интересное.

— Да, а то развлечений как-то недостает, — поддакнул Вилем.

— Ладно, ладно. Дайте подумать.

Я закрыл глаза, и в памяти тотчас всплыла история об амир. Неудивительно. Я думал о них не переставая с тех самых пор, как повстречался с Ниной.

Я сел прямо.

— Ну хорошо…

Я набрал было воздуха, потом остановился.

— Если кому надо отойти в кусты, сделайте это сейчас. Не люблю, когда меня перебивают на середине.

Тишина.

— Ладно.

Я прочистил горло.

— Есть на свете место, которое видели немногие. Удивительное место, что зовется Фаэриниэль. Если верить преданиям, у него есть две особенности. Во-первых, это место, где сходятся все дороги в мире. А во-вторых, это не то место, которое можно отыскать нарочно. Туда нельзя прийти, но там можно очутиться по пути в какое-нибудь другое место.

Говорят, будто всякий, кто путешествует достаточно много, рано или поздно попадет туда. И вот вам история об этом месте, о старике, который отправился в долгий путь, и о долгой и одинокой безлунной ночи…

ГЛАВА 37

ТЕПЛО КОСТРА

Фаэриниэль был великим скрещеньем путей, однако же в том месте, где сходились пути, не стояло никакого трактира. Вместо этого там были поляны в лесу, где путники разбивали лагерь и останавливались на ночлег.

Как-то раз, много лет назад, за много километров отсюда, в Фаэриниэль пришли сразу пять групп путешественников. Они выбрали себе поляны и, когда солнце начало садиться, развели костры, остановившись по пути отсюда туда.

Позднее, когда солнце уже село и на небе надежно воцарилась ночь, пришел по дороге старый бродяга в залатанном платье. Двигался он медленно и осторожно, опираясь на дорожный посох.

Старик шел из ниоткуда в никуда. Не было у него ни шляпы на голове, ни мешка за плечами. Не было у него ни единого пенни и кошелька, куда он мог бы положить деньги, тоже не было. Он и собственному имени-то своему был почти не хозяин, даже имя его поизносилось и истерлось за многие годы.

Спроси вы у него, кто он такой, он ответил бы: \"Никто\". Но это была бы неправда.

Старик вошел в Фаэриниэль. Он был голоден, как жаркое пламя, и смертельно устал. Идти вперед его заставляла лишь надежда на то, что кто-нибудь поделится с ним своим ужином и местечком у костра.

И вот, когда старик увидел впереди свет костра, он свернул с дороги и принялся устало пробираться в ту сторону. Вскоре он увидел сквозь деревья четырех высоконогих коней. Сбруя их была изукрашена серебром, и в железо подков было подмешано серебро. Неподалеку от коней нищий увидел десяток мулов, нагруженных всяким добром: шерстяными тканями, украшениями искусной работы, великолепными клинками.

Однако внимание нищего привлекло не это, а мясо, что жарилось над огнем, дымясь и капая жиром на угли. Он едва не упал в обморок от сладкого мясного духа: ведь он брел целый день напролет и за все это время не ел ничего, кроме горсточки желудей и битого яблока, которое нашел у дороги.

Старый бродяга вышел на поляну и окликнул троих чернобородых мужчин, что сидели у костра.

— Привет вам! — сказал он. — Не поделитесь ли кусочком мясца да местечком у костра?

Они обернулись. В свете костра сверкнули золотые цепочки.

— Ну конечно! — сказал предводитель. — А что у тебя есть? Биты или пенни? Кольца или стрелаумы? А может быть, у тебя есть звонкая сильдийская монета — ее мы ценим выше всего?

— Ничего такого у меня нет, — отвечал нищий, разводя руками, чтобы показать, что они пусты.

— Что ж, тогда здесь тебе приюта не найти, — ответили они и у него на глазах принялись отрезать толстые куски от окорока, висевшего над огнем.

* * *

— Ты уж не обижайся, Вилем, — вставил я. — Такая уж это история.

— А я разве что говорю?

— У тебя вид был такой, словно ты что-то хочешь сказать.

— Хочу. Но это может и подождать.

* * *

— Старик побрел дальше, на свет другого костра, который виднелся сквозь лес.

— Привет вам! — окликнул сидящих старый бродяга, выйдя на вторую поляну. Он старался, чтобы это прозвучало приветливо и бодро, хотя и был изможден. — Не поделитесь ли кусочком мясца да местечком у костра?

На поляне сидело четверо путников, двое мужчин и две женщины. Услышав его голос, все четверо вскочили на ноги, но никто не ответил ни слова. Старик вежливо ждал, стараясь выглядеть любезным и безобидным. Но молчание затягивалось, и никто из них не отвечал ни слова.

Неудивительно, что старик рассердился. Он привык, что его чураются или отмахиваются от него, однако эти четверо просто стояли. Они стояли молча и беспокойно, переминаясь с ноги на ногу, и руки их нервно подергивались.

Старик уже хотел было угрюмо уйти прочь, но тут пламя вспыхнуло ярче, и нищий разглядел, что все четверо облачены в кроваво-алые одеяния наемников-адемов. Тут старик все понял. Адемы считаются молчаливым народом и голос подают редко.

Старик знал немало историй об адемах. Он слышал, будто они владеют тайным искусством, что зовется \"летани\". Благодаря ему они носят свое безмолвие как доспех, что может отразить клинок или остановить стрелу в полете. Вот почему они редко нарушают молчание. Они берегут слова, храня их в себе, точно угли в горниле печи.

И эти бережно хранимые слова переполняют их такой неудержимой силой, что они не могут оставаться спокойными. Вот отчего они все время подергиваются и машут руками. Когда же они кидаются в бой, то используют свое тайное искусство, чтобы сжигать эти слова в себе, точно топливо. Благодаря этому они становятся сильны как медведи и стремительны как змеи.