Повторяю свою ложь.

— Она появилась как раз перед скорой помощью, сержант, — подтверждает молодой полицейский.

— И вы хотели проведать свою больную лошадь?

— Ну да.

Мы смотрим друг другу в глаза и мгновенно понимаем друг друга.

— Бросьте заливать, мисс Хоган. Если не хотите пропариться несколько часов в участке, выкладывайте, какого черта здесь делаете.

Если сержант Баннер, как и я, способна с ходу просечь ложь, цепляться за жалкую отговорку бессмысленно.

— Я — журналистка.

— Какой сюрприз! — фыркает женщина. — И кто слил вам информацию?

— Никто! Я была на похоронах друга в Элфорде и просто проезжала мимо. Увидела полицейские машины и решила выяснить, что происходит.

— Ничего здесь не происходит.

— Ничего? Я бы не назвала «ничем» труп женщины с ножом в груди!

— Несчастный случай, — пожимает детектив плечами. — Для прессы ничего интересного, так что валите отсюда подобру-поздорову, пока я вас не задержала.

— И за что же вы меня задержите?

— Для начала, за причинение противозаконного ущерба.

Она поворачивается к молодому полицейскому:

— Проверь документы мисс Хоган и выпроводи ее отсюда.

— Слушаюсь, сержант!

Я цепляюсь за последнюю возможность разнюхать побольше:

— А Уильям Хаксли, как он замешан в несчастном случае?

— Это вы спросите у него.

Детектив уходит, предоставив разбираться со мной своим подчиненным.

Я удостоверяю свою личность, и двое полицейских сопровождают меня до моей машины. Затем хмуро советуют не выводить сержанта Баннер из себя и дожидаются, пока я отъеду. Удалившись на несколько сотен метров, бросаю взгляд в зеркало заднего вида. Блюстители закона уже исчезли за конюшней.

Я снова съезжаю на обочину и останавливаюсь.

Вытаскиваю из бардачка блокнот и по свежим следам записываю все существенное, что вынесла из краткого визита в «Кентонский конный двор». Надо признать, получается негусто, и практически все вопросы остаются безответными. Что здесь делает Уильям Хаксли? В особенности с учетом утренней сенсации. И кто эта несчастная, чей труп лежит на полу конюшни? А эти двое с Хаксли — больной старик и гигант в джинсе? И какое отношение ко всему этому имеет женщина с синдромом Дауна?

Уже смеркается, а я продолжаю сидеть и таращиться в блокнот, пытаясь сложить из разрозненных кусочков головоломки общую картину.

И с досадой стучу по рулю.

Если я все-таки представлю публикацию к вечернему сроку сдачи материала, предположений и догадок в ней будет чересчур много. Статья-то получится, да вот только совсем не та, что мне так хочется написать. И какие-то лавры я, несомненно, получу, но, если предам историю огласке сегодня, завтра сюда сбегутся все журналисты страны, и тогда я лишусь шансов выстроить полную картину драмы.

Мне нужно еще какое-то время, и личность мертвой женщины поможет соединить точки рисунка-загадки. Что ж, в очередной раз испытаю свою удачу.

Старательно разворачиваюсь в шесть приемов на узкой дороге и направлюсь обратно к конному двору. По достижении автостоянки замедляюсь и принимаюсь снимать видео на телефон. Кроме полицейских машин, припарковано еще два автомобиля: полноприводный «ауди» и «форд-фиеста», видавший лучшие дни.

Даю увеличение камеры на их номера, после чего снова ускоряюсь и задаю в навигаторе новый маршрут домой.

Вот теперь у меня есть с чем работать. Отведу себе на дальнейшие поиски еще двадцать четыре часа, и уж тогда-то в статье будет что почитать — готова поставить на это собственную карьеру!

3

Путешествие обратно в Килберн обернулось сущим кошмаром — ливень да километровые пробки.

Тем не менее два часа дороги я потратила с толком и составила некоторое подобие плана.

Едва лишь переступив порог своей квартиры, я тут же начала претворять его в жизнь — а именно, отправила электронное письмо Стюарту Бонду, детективу лондонской полиции.

Со Стюартом я познакомилась на вечеринке два года назад — влечение оказалось взрывным и обоюдным. Переспали мы уже после второго свидания. Секс оказался выше среднего, и на протяжении нескольких месяцев я пребывала в уверенности, что встретила мужчину, с которым, возможно, готова провести остаток своих дней.

Но оказалось, что Стюарт женат и у него трое детей. Вот же сволочь!

Придя к заключению, что все мужики — козлы, я разорвала с ним отношения. Не стану скрывать, еще и угрожала рассказать его жене о нашем романе. Тем не менее удовлетворение это принесло бы мне лишь краткое, да к тому же ложное, и у меня появилась идея получше — сделать Стюарта своей шестеркой. С тех пор всякий раз, когда мне требуется информация, доступом к которой располагает лишь полиция, я посылаю ему на имейл запрос с прикрепленным одним и тем же нашим селфи — сделанным нагишом в постели. Лишнее напоминание ублюдку, что не всякую можно безнаказанно поиметь.

Сейчас семь утра, и Стюарт, скорее всего, прочитает мое послание только через час-другой. Вчера вечером мне удалось выяснить, что Уильям Хаксли машину не водит, потому круг владельцев тех двух машин на стоянке возле конюшни ограничивается больным стариком, джинсовым великаном, трупом и женщиной с синдромом Дауна.

И я очень надеюсь, что одна из них зарегистрирована на женщину. В таком случае мне не составит труда выяснить, покойница ли это или же женщина с синдромом Дауна. Почти наверняка это будет первая, поскольку среди людей с геномной патологией обладателей водительских прав крайне мало. Когда же я идентифицирую мертвую, у меня появится какой-то задел.

После кофе с тостами и десятиминутного душа я готова отправиться в редакцию.

Дни, когда журналисты массово кучковались на Флит-стрит, давно миновали. Закат прославленной улицы начался, когда в середине восьмидесятых медиамагнат Руперт Мердок переместил свои издания в район Воппинг в Восточном Лондоне. За ним последовали и все остальные центральные газеты, и теперь название былого пристанища мировой журналистики являет собой лишь символ. К моей величайшей досаде, поработать на знаменитой улице мне так и не довелось.

Покидаю квартиру и тут же жалею, что не оделась потеплее. Однако стремление поскорее добраться до редакции пересиливает страдания от холода, так что я лишь поглубже засовываю руки в карманы. До станции подземки «Килберн-парк» всего-то пять минут ходу, потерплю.

Редакция «Дейли стандарт» располагается в Белгрейвии: двадцать минут на подземке до «Гайд-парк-корнер» и пешком метров восемьсот. В общей сложности вся дорога занимает у меня чуть менее сорока минут. На машине было бы быстрее, однако собственной стоянки газета не имеет, а с заработком штатного корреспондента нечего и мечтать, чтобы ежедневно раскошеливаться на грабительские тарифы парковки в одном из самых зажиточных лондонских районов, не говоря уж о сборах за въезд в центр города.

В самом начале девятого я уже на месте, задержавшись по пути к своему кубиклу лишь у кофе-машины. Несколько коллег уже сидят за столами, однако в открытой редакционной студии пока стоит тишина. Долго она не продлится. Уже через час воздух наполнится трезвоном телефонов, гамом и стуком клавиатуры.

Включаю персональный компьютер и проверяю почтовый ящик. От Стюарта пока ничего, однако отсутствие новостей не мешает мне приступить ко второй части моего плана. Что подразумевает разговор с главным редактором, Дэймоном Смитом. Набираю его внутренний номер.

— Да, — раздается в трубке после третьего гудка.

— Это Эмма. У тебя есть пять минут?

— А волшебное слово?

«Говнюк?»

— Пожалуйста!

— У меня для тебя только три.

Он отключается.

Дэймон на два года меня моложе, а журналистский стаж у него в два раза меньше моего. Он знает это, и я знаю это — и больших оснований для взаимной жгучей неприязни нам и не требуется. В газете я удерживаюсь лишь по той единственной причине, что мой стиль ценит пара членов совета директоров. Однако, боюсь, вечно состоять в правлении они не будут, и как только я лишусь их поддержки, Дэймон почти наверняка найдет повод выставить меня за порог редакции.

Я направляюсь к нему в кабинет. Стучусь в дверь и, не дожидаясь приглашения, вхожу.

Он даже не удосуживается оторваться от монитора. Если оставить в стороне мерзкую личность Дэймона, его вполне можно назвать привлекательным мужчиной. Хотя, на мой вкус, слишком аккуратненький.

Тратить время на обмен любезностями бессмысленно, и я сразу приступаю к делу:

— Вчера я натолкнулась на одну многообещающую историю… Громкую!

— И?

— Хотела бы позаимствовать парочку стажеров для расследования.

Главный редактор наконец-то поднимает на меня взгляд, и от меня не укрывается настороженный блеск его карих глаз.

Явственно смакуя момент, он откидывается на спинку кресла и проводит ладонью по копне своих темных волос. Все это совершенно в порядке вещей: от Дэймона просто так ничего не добьешься.

— Расследования чего именно?

А вот здесь следует быть осторожной. Хоть доказательств у меня и нет, но я более чем уверена, что ранее Дэймон сливал мои зацепки журналисткам из своих любимиц. По меньшей мере пять раз я работала над репортажем только для того, чтобы в итоге обнаружить, что какая-нибудь из моих коллег помоложе — и обычно посимпатичнее — уже сдала аналогичный материал в следующий номер.

— История про одного политика и загадочную смерть женщины в Суррее.

— Этого мне мало.

— Скажу больше, когда будет, о чем говорить.

— В таком случае обойдешься без помощников.

— Брось вредничать, Дэймон! Если я упущу эту возможность, в накладе останемся все мы.

— Тогда скажи мне, кто политик.

Поскольку инцестуальный скандал Хаксли уже прошлогодний снег, время играет существенную роль. Мой репортаж должен появиться в завтрашнем номере, иначе все, поезд ушел. Пожалуй, имя можно назвать без опасений. Все равно без сведений о произошедшем в «Кентонском конном дворе» проку от него никакого.

— Уильям Хаксли.

Дэймон пару секунд обдумывает мое сообщение и тянется куда-то под кресло.

— Мы говорим о том самом Уильяме Хаксли, которого вчера разоблачил один из наших конкурентов?

— Да, о том самом, — подтверждаю я, пожалуй, несколько самодовольно.

В ответ редактор швыряет на стол газету:

— Взгляни-ка на первую полосу.

Я озадаченно разворачиваю выпуск. Во всю первую страницу выведены четыре слова: «Приносим извинения Уильяму Хаксли».

— Вся эта история про инцест оказалась брехней, — поясняет Дэймон. — Главному редактору пришлось уволиться.

Редкость извинений на первой полосе сопоставима с их унизительностью. Как правило, опровержения или извинения печатают где-нибудь на последних страницах, ограничиваясь лишь парой абзацев. Да уж, наш конкурент попал знатно.

— Не повезло им, — пожимаю я плечами. — Но мой материал с этим не связан.

— Но связан с Хаксли?

— Да.

— Тогда оставь это.

В сердцах швыряю газету на стол.

— А я не хочу оставлять! И если эти идиоты облажались, это вовсе не значит, что и я облажаюсь!

— Это не обсуждается. Отныне Хаксли табу, и это не только мое распоряжение. Двадцать минут назад я получил электронное письмо от юристов.

— Чушь! — раздражаюсь я. — Вчера Хаксли во что-то влип, и у меня есть фотографии!

— Плевать, — отмахивается Дэймон. — Поверенный Уильяма Хаксли жаждет крови, так что на данный момент он для нас криптонит. Иск на шестизначную сумму нас обанкротит, и на чем бы ты там его ни поймала, публиковать все равно не станем.

— Но…

— Закрой за собой дверь.

Дэймон вновь утыкается в монитор компьютера, так что мой свирепый взгляд сетчатку ему не выжигает, и мне только и остается, что раздраженно хлопнуть дверью.

Возвращаюсь в свой кубикл, клокоча от ярости. На протяжении нескольких минут размышляю, не вернуться ли в кабинет Дэймона с заявлением об увольнении, но прихожу к выводу, что подобная моя жертва только доставит ему удовольствие. Да и потом, мне нужно выплачивать ипотеку, к тому же жизнь в Лондоне отнюдь не из дешевых. Без этой работы мне никак.

Окончательно успокоившись, я вынуждена смириться с горькой истиной — как и обычно после склок с главным редактором, впрочем, — что выбор у меня весьма и весьма ограничен. В идеальном мире я бы ушла во фриланс и писала о чем вздумается. Большинство моих ровесников именно по этой схеме и работают, однако для меня стабильный доход штатного журналиста служит страховкой. Вдобавок, будучи холостячкой, роскошью партнерского вклада в ипотеку и прочие расходы я не обладаю.

Итак, прагматизм берет верх, и я пытаюсь переключиться на другую работу, вот только Уильям Хаксли никак не идет у меня из головы. В конце концов принимаюсь терзать себя просмотром вчерашних фотографий в надежде выискать в них хоть какое-то оправдание ослушаться редактора.

И ничегошеньки не нахожу.

Примерно через час приходит ответ от Стюарта, сущая соль на рану. Мелькает мысль удалить письмо не читая, однако устоять перед искушением выше моих сил. Подводя курсор к письму, я тешу себя надеждой, что Стюарт в кои-то веки отказывается разглашать конфиденциальную информацию. Или сообщает, что ни одна из машин не зарегистрирована на женщину.

Открываю сообщение.

Несколько строк развеивают мои надежды и только распаляют негодование на начальника-самодура. Десятилетний «форд-фиеста» принадлежит некой Эми Джонс — весьма вероятно, это и есть покойница. «Ауди», хотя это уже и не столь интересно, записан на некоего Кеннета Дэвиса — либо больного старика, либо великана в джинсовом костюме, тут уж остается только гадать.

Тем не менее полученные сведения, вкупе с уже известным, моего любопытства не удовлетворяют совершенно.

Люди постоянно погибают в результате несчастных случаев, но крайне редко случайно закалывают себя ножом в грудь. А добавить к этому присутствие Хаксли — в тот самый день, когда его именем заходились передовицы! — и заговорщицкая искра раздувается в костер. Тут кроется какая-то история, вот не сойти мне с этого места!

В этот самый момент поступает еще одно электронное письмо, на этот раз от Дэймона.

Как и следовало ожидать, это суровое предостережение. Любое дальнейшее расследование касательно Уильяма Хаксли будет расценено как грубейшее нарушение дисциплины и повлечет за собой немедленное увольнение. С целью демонстрации серьезности угрозы Дэймон отправил копии письма в юридический отдел газеты и, подумать только, всему совету директоров.

Итак, все сводится к простому вопросу: что важнее, моя журналистская принципиальность или же выплата ипотеки? Долго раздумывать над ответом мне не приходится. Если только банк не захочет взять в качестве платы эту самую принципиальность, мне только и остается, что позабыть о событиях в «Кентонском конном дворе».

Как сказал однажды Эрик, некоторые истории лучше оставлять нерассказанными. Хотя не могу сказать, что полностью с ним согласна.

Полгода спустя

4

Килберн всегда считался той еще дырой. Уж точно в конце девяностых, когда я приобрела там квартиру.

Теперь же это дыра с неоправданно дорогой недвижимостью и избыточным количеством кофеен.

Трехкомнатная квартира, что я называю домом, досталась мне задешево по той простой причине, что во время покупки под ней располагалась кебабная. Через год санитарный отдел местного совета признал забегаловку не отвечающей гигиеническим нормативам и закрыл. Свято место заняла пиццерия, однако продержалась всего восемнадцать месяцев. Не приходится удивляться, что теперь я живу над кофейней под названием «Веселый бариста». По крайней мере, проникающий через окно спальни аромат свежемолотого кофе куда предпочтительней запахов шавермы или подгоревшей пиццы.

Вынужденная довольствоваться чашкой быстрорастворимого, я лежу в постели и дожидаюсь, пока принятая доза кофеина не возьмет верх над разбитостью.

Приканчиваю остатки и смотрю время на телефоне: семь тридцать. Нужно отправляться на работу, чтобы успеть к восьми, однако уровень моей мотивации пребывает на историческом минимуме.

В послерождественской хандре нет ничего необычного, но вот растянуть ее до апреля — это надо постараться. Возможно, я переживаю крайне жесткую форму кризиса среднего возраста, или, боже упаси, ко мне с опережением графика решил нагрянуть климакс. В общем, не знаю, почему в данный момент жизнь представляется мне такой бессмысленной, но вне зависимости от причины я отчаянно пытаюсь избавиться от этого ужасного ощущения.

И работа не помогает, это-то уж точно.

Дэймон все так же придерживается своего амплуа величайшего в мире говнюка, и возможности писать о чем-то стоящем выпадают крайне редко. Впрочем, как бы ни хотелось винить в этом ненавистного шефа, боюсь, проблема не в редакторской политике «Дейли стандарт», а в индустрии в целом.

Наша профессия меняется, и отнюдь не в лучшую сторону. Теперь миру подавай новости побыстрее — да погрязнее. Фейки стали делом совершенно обычным, и первые полосы слишком часто отводятся бессодержательным и неинтересным сообщениям, которые лет десять назад отправились бы с редакторского стола прямиком в урну. Вот только счета сами себя не оплатят, так что пишу я не из любви, но за деньги. Как ни горько признать, но я скорее шлюха, нежели журналистка.

Наконец, я встаю и проделываю все ту же рутину, все так же ничего не ожидая от еще одного унылого дня впереди. На автопилоте принимаю душ, запихиваю в себя завтрак и выпиваю вторую чашку кофе. Вяло оглядываю себя в зеркале в прихожей. Все, готова к выходу во внешний мир.

Однообразная дорога до работы тоже не наполняет меня оптимизмом, и в редакции первым делом я направляюсь к кофейному автомату. Разжившись стаканчиком коричневой жижи, плюхаюсь за свой стол и проверяю электронную почту. Время словно бы замирает, пока я перелопачиваю поступивший бессодержательный хлам. После тысячного клика по кнопке удаления ко мне заглядывает одна из коллег.

— Доброе утро, Эмма.

Я поднимаю взгляд и вижу, что визитом меня удостоила Джини Варма. Лично мне всегда казалось, что этой низенькой девушке с темно-карими глазами, блестящими черными волосами, неизменной улыбкой и беззаботным характером место скорее в детском садике, нежели в редакционной студии.

— Насчет утра не спорю, — бурчу я в ответ.

— Похоже, кое-кому пока недостаточно кофе, — смеется она.

Джини — милая девушка, и одна из немногих среди молодых сотрудников газеты, кого я хоть сколько-то выношу. В отличие от большинства своих ровесников, Джини добросовестна и не считает, будто ей все обязаны. За время нашей совместной работы она выросла в чертовски хорошую журналистку. За щенячьими манерами скрывается цепкость терьера: стоит ей взяться за репортаж, и спуску никому не будет, уж поверьте.

— Даже ведро кофе не сделает это утро лучше, — парирую я.

— Я могу чем-то помочь?

— Нет, но спасибо за участие. Так ты чего-то хотела?

Ее темно-карие глаза бегают из стороны в сторону.

— Это, хм, Дэймон хочет. Зовет тебя к себе в кабинет.

— Ну, вообще здорово. Чего ему надо, не знаешь?

— Он не сказал.

— Ладно, спасибо.

Джини удаляется, а я допиваю кофе и с неохотой направляюсь в кабинет главного редактора. Дверь у Дэймона нараспашку, так что обхожусь без стука.

— Хотел меня видеть?

— Есть работенка.

Он вручает мне листок бумаги. Это задание на интервью, и я быстро просматриваю текст.

— Дэймон, ты серьезно? — чуть ли не плачу я. — Скажи, что это шутка!

Сверкнув на меня глазами, мужчина огрызается:

— По-твоему, я похож на шутника?

— Но почему я?

Вопрос отнюдь не праздный. «Дейли стандарт» добилась права на эксклюзивное интервью у какой-то бездарной фифы из модного реалити-шоу, и для проведения его другой ослицы кроме меня не нашлось.

— Я даже понятия не имею, кто такая Стейси Стэнуэлл! — продолжаю я причитать.

— В том-то и дело! Мне нужно толковое и содержательное интервью о ее новой роли, а все остальные там, — он машет в сторону студии, — будут только блеять от восторга и как пить дать завалят дело.

— Что еще за роль?

— Главная в каком-то новом фильме. Выйдет в следующем месяце.

— Дэймон, но это ж ни хрена не новость!

— Новость то, что я назову новостью! У мисс Стэнуэлл огромное число подписчиков в соцсетях, и эксклюзивное интервью с ней привлечет на наш сайт толпы посетителей!

И почему я не удивлена? Нынче мы пишем единственно ради увеличения количества кликов на нашем сайте, чтобы рекламный отдел оправдывал свое существование.

— А может, это все-таки по части Джини?

— У нее другое задание.

— И ты решил свалить это дерьмо на меня?

— Насколько я помню, ты регулярно получаешь зарплату. Следовательно, мне и решать, чем тебе заниматься. Не нравится — ты знаешь, где у нас дверь.

Старая песня, однако Дэймон прекрасно понимает, что она про меня. Похоже, интервьюировать Стейси Стэнуэлл придется все-таки мне.

— Да, и еще, — продолжает редактор. — Чтоб без халтуры! Если интервью не произведет на меня впечатления, я прослежу, чтобы остаток своей карьеры ты писала гороскопы. Ясно?

— Ясно, — огрызаюсь я.

Нагруженная наставлениями, я возвращаюсь в свой кубикл и какое-то время сижу надув губы. Знаю, что веду себя как ребенок, но мне это вправду помогает.

После дополнительной порции кофеина и слойки настроение несколько улучшается. Хоть обрыдайся, но подобное дерьмо — отныне моя работа, так что остается только смириться с чертовым интервью и надеяться на что-нибудь получше в дальнейшем.

Хватаю листок с заданием и набираю номер личной секретарши Стейси Стэнуэлл. В трубке раздается резкий женский голос:

— Трина Смит.

— Доброе утро. Это Эмма Хоган из «Дейли стандарт».

— Кто-кто?

— Эмма Хоган. Мой редактор, Дэймон Смит, попросил меня связаться с вами для организации интервью со Стейси.

— Ах да. Одну минутку.

До меня доносятся щелчки мышкой: Трина, судя по всему, просматривает расписание Стейси.

— Шестнадцатое июля вас устроит?

— Это через три месяца, что ли? Я полагала, что интервью будет рекламой ее кинодебюта в следующем месяце.

— Вот как? Хм, подождите еще.

Снова следуют щелчки мышкой.

— А сегодня в час?

Звучит привлекательно, прямо как выскочивший стоматит.

— А попозже на неделе окна у вас нет?

— Боюсь, нет. Да и это появилось, потому что маникюрша Стейси рожает.

Для особ вроде Стейси даже странно, что она не настояла на маникюре между схватками.

— Хорошо. Значит, сегодня в час.

Но это еще не все: Трина спрашивает мой электронный адрес, чтобы прислать список тем, которые мне не следует поднимать в интервью. Напрасный труд — ее сообщение сразу же отправится в корзину, даже открывать не стану.

По окончании разговора перекраиваю свой распорядок на день. Затем, памятуя суровое предупреждение Дэймона, решаю бегло ознакомиться с карьерой мисс Стэнуэлл, чтоб ее.

Открываю веб-браузер и нахожу канал, на котором транслируется «В эфире Челси» — шоу, принесшее Стейси Стэнуэлл известность. Затем в наушниках просматриваю первый часовой выпуск. Насколько я понимаю, программа вращается вокруг кучки заурядных избалованных девиц, прожигающих жизнь на деньги упакованных предков. Меня бы шокировала их способность превращать каждую нелепую мелочь в трагедию, но за годы работы я встречала огромное количество подобных персонажей и почти уверена, что «звезды» не притворяются.

Наконец, бегут финальные титры, но мое мнение о Стейси Стэнуэлл отнюдь не улучшается. В надежде отыскать хоть что-то заслуживающее внимания, гуглю ее имя, однако результаты ограничиваются участием девушки в реалити-шоу «В эфире Челси». Похоже, только ему она и обязана славой. Думаю, выше этого ей уже не подняться, несмотря на потуги на актерском поприще.

Затем просматриваю состряпанную на скорую руку статью о ней в Википедии, кое-что заношу в свой блокнот и набрасываю с десяток вопросов, которые, по идее, не должны будут вызвать у нее затруднения.

Подготовившись к интервью, возвращаюсь к изначально запланированной работе, чтобы не думать о предстоящем через несколько часов ужасе встречи со Стейси Стэнуэлл.

Мне и вправду удается отвлечься, пока весть о моем задании не достигает ушей Джини.

Она входит в мой кубикл, словно девочка в комнату с елкой в рождественское утро.

— Я слышала, ты берешь интервью у Стейси Стэнуэлл? — блеет она. — Могу я попросить тебя об одолжении?

— Хочешь со мной поменяться? Договорились!

— Да я бы с удовольствием… Можешь взять у Стейси автограф для меня?

— Джини, ты серьезно? Только не это!

— Ну пожа-а-а-луйста! Я до конца недели буду покупать тебе вкусняшки!

— Ладно, — вздыхаю я. — Но, чтоб ты знала, теперь я тебя ненавижу!

Девушка радостно хлопает в ладоши, верещит от благодарности и убегает хвастаться.

При всей нелепости ее восторга, таковой заразителен, и вот я уже и сама не могу сдержать улыбки. Впрочем, стоит мне задуматься, когда в последний раз я испытывала нечто сродни подобному воодушевлению, как улыбка разом увядает. В личной-то жизни точно годы назад. Что до работы, то, пожалуй, в тот день в «Кентонском конном дворе». Прошло уже полгода, но зуд остался.

Примерно через неделю после редакторского приказа оставить Уильяма Хаксли в покое он внезапно сложил с себя депутатские полномочия и переехал на остров Уайт, где занимается обустройством дома отдыха для детей из малообеспеченных семей. Дело благородное, разумеется, однако лично мне кажется, что за этим кроется нечто большее. Я все-таки установила, кто именно владел «ауди» со стоянки перед конюшней. Кеннетом Дэвисом оказался тот тщедушный старик, вот только он весьма некстати умер, так что эта линия расследования оборвалась. Ну а здоровяка в джинсовом костюме без имени вычислить не получилось.

Без каких-либо других зацепок и с действующим запретом на Уильяма Хаксли мне только и оставалось, что смиренно дожидаться, когда на голову мне свалится какая-нибудь другая сенсация.

Дожидаюсь и по сей день, и весьма сомнительно, что это произойдет сегодня.

Но вот уже полдень, и мне надо собираться.

Плетусь на «Гайд-парк-корнер» и совершаю краткое путешествие, всего с одной остановкой, до «Южного Кенсингтона», ближайшей к Челси станции.

Наверху я забиваю в навигатор адрес Стейси Стэнуэлл. Мне предстоит десятиминутная прогулка с апатией в качестве попутчика.

Сидней-стрит по обеим сторонам застроена высоченными таунхаусами из оштукатуренного кирпича. Это не то место, где плебеи вроде меня могут позволить себе проживание, и я с завистью рассматриваю многомиллионные дома.

Еще метров сто, и искомый адрес передо мной. Буквально через дорогу от дома Стейси располагается подобающая благообразная церквушка, хотя, подозреваю, решающим фактором при покупке таунхауса звездой реалити-шоу — или, скорее всего, ее родителями — послужило отнюдь не удобное месторасположение. Что-то подсказывает мне, что Стейси предпочитает отбивать поклоны в галереях люксового лондонского супермаркета «Харви Николс».

Нажимаю кнопку звонка и жду.

К некоторому моему удивлению, открывает мне не горничная или Трина Смит, но Стейси Стэнуэлл собственной персоной.

— Вы, должно быть, Эмма, — воркует она. — Заходите, пожалуйста.

Я быстренько подвожу итог первым впечатлениям. Девушка несколько ниже, нежели мне представлялось, и, как ни досадно признать, симпатичнее. Несмотря на физическую безупречность, одета она проще некуда, в треники да мешковатую кенгуруху — отнюдь не те шмотки, которыми можно поразить гостей. Темные волосы собраны в хвост, на лице никаких следов косметики.

В общем, первое мое впечатление ожиданиям не отвечает.

Я следую за Стейси через прихожую на неожиданно скромную кухню в задней части дома, широкие стеклянные двери откуда ведут в небольшой, но очень красивый садик.

Указав на стул за дубовым столом под старину девушка осведомляется:

— Хотите что-нибудь выпить?

— Просто воду, пожалуйста.

— С газом или без?

— Без разницы.

Она улыбается и направляется к холодильнику. Хотя пока Стейси произнесла едва ли с десяток слов, но тон ее голоса заметно отличается от услышанного мною ранее в передаче. Тот хотя и выдавал происхождение из состоятельного сословия, но отличался плаксивостью и некоторой глуповатостью.

— Вы издалека? — интересуется Стейси, изучая содержимое холодильника.

— Из Белгрейвии.

Девушка возвращается с двумя бутылками газировки и усаживается напротив меня.

— Значит, вытянули короткую соломинку? — с хитрецой спрашивает она.

— Простите?

— Брать интервью у пустоголовой звезды реалити-шоу.

— Хм, судить — это не мое.

Мои залитые краской щеки подразумевают несколько иной ответ.

— Да не переживайте, я уже привыкла. Полагаю, вы гуглили мое имя, чтоб узнать обо мне побольше?

— Разумеется.

— И, готова поспорить, ничего не нашли про мой диплом с отличием по истории?

Либо я чрезвычайно недооценила Стейси, либо она брешет как дышит.

— Э-э… Нет, не нашла.

— Это на совести моего предыдущего агента. Вы знаете, что Гугл можно попросить не отражать личную информацию в результатах поиска?

— Ах да, припоминаю. Несколько лет назад один испанец затеял судебное разбирательство на этот счет.

— Постановление о «праве на забвение», — как бы ненароком уточняет Стейси. — Основывалось на Директиве ЕС о защите данных 1995 года.

К стыду моему, девушка еще и в современной юриспруденции разбирается получше моего.

— В общем, — продолжает она, — мой предыдущий агент решил избавиться от всей информации в сети, которая противоречила бы моему нынешнему амплуа. Собственно, поэтому он и стал «предыдущим».

— Вашему нынешнему амплуа?

— Вы вправду считаете, что пустышка в шоу — это я и есть?

Она просто улыбается, хотя, как мне представляется, имеет полное право на ехидную ухмылку.

— Должна признать, на экране вы были весьма убедительны. Теперь я понимаю, почему вы хотите стать актрисой.

— Еще одно заблуждение. Сниматься мне не впервой, точнее было бы сказать, что я хочу возобновить актерскую карьеру.

Тут до меня доходит, что я уже получила гораздо больше материала, чем ожидала, но ничего не успела записать.

— Вы не против записи нашего разговора? Складывается ощущение, что он окажется более обстоятельным, чем я ожидала.

Не дожидаясь разрешения, кладу телефон на середину стола и включаю запись.

— Я могу говорить о чем угодно, но не забывайте список запретных тем, что вам прислала Трина. Определенные вещи обнародовать мне не хочется.

— Да-да, конечно же.

М-да, все-таки следовало посмотреть сообщение.

Но теперь уже поздно.

— Итак, Стейси, расскажите подробнее о начале вашей карьеры.

— Играла я с самого детства, но в одиннадцать лет из-за проблем со здоровьем мне пришлось оставить актерскую карьеру. Когда же я, слава богу, полностью поправилась, то решила полностью сосредоточиться на учебе. А уже по окончании университета мне предложили поучаствовать в программе «В эфире Челси». Я согласилась, хотя в тогдашнем моем состоянии серьезных решений принимать не следовало… Скажем так, я пребывала в некотором разладе с собой.

— Вы жалеете о своем участии в этом реалити-шоу?

— Жизнь слишком коротка для сожалений, но решение и вправду было не самым разумным, с точки зрения карьеры.

— А где вы снимались в детстве?

— Да где только не снималась! И в рекламе, и в сериалах. Играла в театре. Ах да, еще мое имя значится в титрах двух полнометражных фильмов.

— Неудивительно, что вы уволили своего агента. Только подумать, заблокировать в Гугле все упоминания ваших работ!

— Ах, вовсе нет, — небрежно бросает Стейси. — Все это можно найти, если искать по моему настоящему имени.

— Настоящему имени?

— Стейси Стэнуэлл — псевдоним для шоу «В эфире Челси». Мое настоящее имя — Стейси Нитеркотт.

Фамилия редкая, и прежде мне доводилось слышать ее только раз.

— Есть же такой театральный режиссер, Лэнс Нитеркотт?

— Это мой отец.

И хотя имя Лэнса Нитеркотта отнюдь не у каждого на слуху, в первую очередь из-за его едва ли не отшельнического образа жизни, в театральном мире вес оно все же имеет. Похоже, я в кои-то веки не понапрасну трачу время.

— А, так Лэнс Нитеркотт — ваш отец? — уточняю я, делая вид, что не впечатлена этим сенсационным признанием.

Стейси разом сникает.

— Был, — вздыхает девушка. — Он умер.

А вот эта новость меня даже несколько потрясает. Не припомню, чтобы кончина режиссера освещалась в прессе. Похоже, его стремление избегать излишнего внимания не смогла изменить даже смерть.

— Мне очень жаль, Стейси.

— Ну да, всем жаль, — сухо отзывается она, даже не пытаясь скрыть горечь.

Вспоминаю один из советов Эрика: эмпатия — лучший таран. Весьма мудрый совет, и за годы работы я не раз прибегала к нему, чтобы разговорить замкнутого собеседника.

— А у меня отца не было. То есть настоящего.

Девушка отзывается на мое откровение вопросительным взглядом.

— Он бросил нас через несколько месяцев после моего рождения, — поясняю я. — С тех пор я ничего о нем и не слышала.

Признание мое, строго говоря, не совсем правдиво. Деннис Хоган вовсе нас не бросал — он получил пожизненное за изнасилование и убийство проститутки. Тем не менее в моем представлении он мертв, так что моя эмпатия не столь уж и безосновательна.

— Что ж, по сравнению с вами мне повезло. — произносит Стейси с сочувствием. — Мой папа был замечательным человеком и любящим отцом. Наверное, я должна быть благодарна за то время, что мы с мим провели вместе.

— Вы не против, если я поинтересуюсь, что случилось с вашим отцом? Он болел?

Стейси делает большой глоток воды, затем отвечает:

— В зависимости от того, что считать болезнью. Несколько лет назад он начал сильно пить. Начал пропускать репетиции, а порой и спектакли. В конце концов его перестали приглашать на постановки, и у него появилось больше времени на пьянство — порочный круг.

Подавляю порыв сочувствующе извиниться и вместо этого усиливаю эмпатию.