– Не волнуйся, дорогая, – сказала я, одновременно толкая дверь, которую она держала с другой стороны. – Обо всем позаботились. Ребята внесут, и дело сделано.

— Паспорт? Для кого?

– Я ничего не заказывала, – сказала она. – Не понимаю, что происходит.

— Для Херминии. Если они ее отпустят. Мы не можем ее оставить. Они убьют ее.

Я почувствовала, как тяжелый камень лег на сердце, а на плечо – еще более тяжелая лапа Широкого.

Джеральд Свэт, казалось, был не в своей тарелке.

В этот момент мать Розалии издала странный крик, и между ее ног протиснулась сама Розалия. Она выскочила в коридор и бросилась ко мне. Обхватила меня и сжала так сильно, что чуть кости мне не сломала.

– Ты пришла! – крикнула она. – Я скучала!

— Технический отдел предусмотрел для этой операции лишь один паспорт. Это составит большую проблему...

– Вот я, вот. Отпусти, а то задушишь.

Увидев это, Широкий толкнул дверь вместе со стоявшей на пороге женщиной, и мы вошли внутрь.

Малко холодно посмотрел на него.

– И чего так долго? – спросил он соседку.

– Кухня налево, – проинструктировала я.

— Это составит еще большую проблему, если я все брошу... У меня нет привычки предавать людей, которые мне помогают. Вам надо выбрать одно из двух. Вы можете получить выговор по служебной линии, я же рискую своей шкурой.

Широкий с братом поставили холодильник на место барного табурета. Он сиял на фоне обветшалой кухонной мебели, как золотой зуб гостя из-за восточной границы.

Смутившись, американец отвел глаза.

– Увидимся завтра в офисе, – сказал Широкий. – И без фокусов. Я знаю, где ты живешь.

Говоря это, он придвинулся слишком близко. Наверное, таким образом я должна была что-то лучше понять, но я поняла лишь то, что в кебабе было много чеснока и лука.

— Однако, я хочу довести до вашего сведения, — продолжил Малко, — что если мы находимся в этом дерьме, то это из-за неосторожности вашего предшественника...

Брат Широкого включил холодильник в розетку, после чего они оба ушли.

Мне было жалко оставлять его у соседки. Я бы сама с удовольствием пригласила гостей полюбоваться на него. Я проверила, смогу ли его поднять, поскольку он не выглядел тяжелым, но оказалось, что я устала больше, чем думала, и холодильник даже не шелохнулся. Я взглянула на него в последний раз, нежно погладила лакированную поверхность и положила руку на никелированную ручку.

— Я немедленно займусь этим, — пробормотал Джеральд Свэт. — Ладно, я принес это для вас.

– Что это за холодильник? – спросила соседка. – Откуда он у вас?

Он взял атташе-кейс. Внутри него находился другой. Он открыл его, и Малко увидел одежду и обувь.

– Считаете, я не могу владеть предметами роскоши?! – возмутилась я. – Холодильник – с работы. Взыскан с должника вместе с остальной суммой долга. Он не хотел платить, поэтому мы взяли натурой. Как судебные приставы. Ну вы сами знаете.

Я открыла холодильник, и чудесный голубой свет озарил мое лицо и всю кухню.

— Все это канадского производства, — объяснил Джеральд Свэт. — И кроме того, там есть маленький сюрприз.

Я широко улыбнулась. Все было не так уж плохо. Да, соседка получила холодильник, но в нем не было абсолютно ничего съестного. Молоко с нулевым процентом жирности, диетический йогурт, микс салатов, брокколи, какой-то салат из свежих овощей, два грейпфрута, творог, но тоже низкой жирности, чечевичный паштет; даже пиво было безалкогольным. Мне сразу полегчало.

Я высвободилась из объятий Розалии и направилась к двери. Но тут же притормозила. Не исключено, что полицейские все еще были там. У моей двери.

— Какой?

– Я могла бы у вас подзадержаться, – сказала я, глядя на соседку. – Должно быть, вам приятно время от времени принимать гостей.

– Да, конечно, – немного удивленно ответила она. – Проходите в гостиную.

— Перегородки этого атташе-кейса сделаны из не обнаруживаемой никакими средствами взрывчатки. Она представляет собой пятисотпятидесятиграммовый заряд. С ним вы сможете пройти любой контроль в аэропорту.

— А как использовать эту взрывчатку?

Американец закрыл атташе-кейс и показал Малко два запора.

Я села на не очень удобный диван. Девочка включила мультфильм.

– Раз уж я остаюсь, – добавила я, – я бы попросила бутерброд. Если это не проблема, то с каким-нибудь мясом. Лучше всего с ветчиной. Пожалуйста, отрежьте кусочек потолще и не срезайте жир. И еще чаю. Я кладу три чайные ложки сахара. Только попрошу белого сахара, настоящего. Спасибо!

— Чтобы открыть его, надо установить бегунки на «нуль». Если вы поставите левый бегунок на «849» и правый — на «134», он взорвется через три минуты...

Я накрыла ноги одеялом, и мне стало так тепло… и даже приятно… тепло и приятно…

Я лежала рядом с Хенриком. Я натянула покрывало, чтобы наши ноги не замерзли. Человек замерзает с ног, и если как следует промерзнет, то согреться потом невозможно. Я прижалась к нему, тощему как щепка, на минуту забыв о его строптивости и подлых поступках. Он замолчал, и все было как в старые добрые времена. Мы обнялись. Хенрик поцеловал меня и обнял так крепко, что совершенно меня обезоружил. Мог делать со мной все, что хотел, и именно это и сделал. Я была самой счастливой. В один миг я забыла о карьере, деньгах, о крысиных гонках. Для меня был важен только он. Я думала о том, чтобы бросить работу и заняться домом. Мы проводили вместе вечера перед телевизором, под теплым одеялом. Он приносил остатки еды из столовой. Я в совершенстве освоила приготовление блюд из объедков. Мы были вместе. Зрело и осознанно. Не по необходимости, случайности или привычке. Мы были вместе, потому что пришли к выводу, что только это имеет смысл. Единственной и самой важной целью было закончить жизнь в обществе близкого человека.

Малко еще не знал, как он сможет это использовать, но в его положении все могло пригодиться.

– Эй, проснитесь, пожалуйста, – услышала я голос соседки. – Я разложу для вас диван.

Я открыла глаза. Розалия продолжала хихикать, смотря телевизор, а ее мать стояла надо мной с постельным бельем и подушкой.

— Я благодарю вас, — сказал он. — Но это не решает всех наших проблем. Как обстоит дело с переброской?

– Почему вы так кричите? – спросила я. – Я что, глухая?

— Сегодня утром «Куэрнавака» будет в Кайо Ларго.

– Вы можете у нас переночевать, – предложила она.

Капитана зовут Фернандо Лопес. Судно станет на якорь в порту Кайо Ларго. Но есть одна проблема.

– На диване?

– Мы поместимся. У нас много места. Всем будет комфортно.

— Какая?

– Нет, спасибо!

— Кубинцы предоставили разрешение на пребывание в течение семидесяти двух часов максимум.

Тоже мне гостеприимство. Я медленно встала. Диван был ужасно неудобным. В нем не было пролежанной ямки, в которой можно было бы удобно разместиться.

Я хорошо разбиралась в гангстерах типа Широкого и не могла не знать, что сегодня они с тобой дружат, а завтра стреляют в тебя из проезжающей машины. Раз Широкий уже побывал здесь, лучше было отсюда смыться. Соседка и ее дохлый светловолосый заморыш не смогли бы меня защитить. К тому же зачем ей видеть кровавые сцены? Достаточно насилия в телевизоре, который ребенок постоянно смотрел.

Малко достойно встретил этот последний удар. Херминия находилась в руках Ж-2. Луис Мигель прервал связь, и Малко не знал адрес его убежища. И в довершение всего, у него было лишь три дня, чтобы подготовить выезд перебежчика под носом кубинских спецслужб.

И наконец-то выяснилось, кем соседка была на самом деле. Обманщицей. Во всех квартирах нашего дома было только по две комнаты. Так что если бы я спала на диване, то ей пришлось бы спать с ребенком. А что в этом удобного? Ничего. Я не могла на такое согласиться.

Я поковыляла к двери.

Глава 8

Тут ко мне подбежала Розалия.

– Я сама сделала, – сказала она, сунув мне в руку что-то, завернутое в бумагу для завтрака.

— Вы понимаете, что мы находимся на грани провала, — заметил Малко. — Раньше завтрашнего дня Баямо не даст о себе знать...

– Мать не заметит, что ты выносишь еду?

– Нет. Она рада, что у меня есть аппетит.

Американец покачал головой.

– Это хорошо, но будь осторожней. На всякий случай сама слишком много не ешь, чтобы она не заметила.

— Знаю, но эта часть операции находится не в моем ведении. До этого кубинцы выдавали недельные визы.

Она хотела обнять меня.

Я ей разрешила.

— А если использовать Гуантанамо?

Чахлый ребенок прильнул ко мне. Ее притягивало мое внутреннее тепло и доброта. Она чувствовала это и жалась ко мне. Ничего странного в этом нет. Такая уж я есть.

— Невозможно. Пентагон — решительный противник всяких операций подобного рода, затрагивающих его базу. Это его окончательное решение. Таким образом, нам остается «Куэрнавака» или ничего. И обратите внимание на следующий факт: они будут в порту весь день. Обычно судно отправляется на ловлю крупной рыбы ежедневно в шесть утра и возвращается в полдень. Или же надо обеспечить свое прикрытие.

– Ну, дитя, отпусти меня, – сказала я, высвобождаясь из ее объятий. – Я тут с тобой всю ночь стоять не буду. Можешь поцеловать меня, если очень хочешь, а потом пижамка, «Спокойной ночи, малыши» и спать.

— Хорошо, — сказал Малко. — Мне остается встретиться с Луисом Мигелем, сделать снимок, вручить его вам вместе с паспортом и затем забрать его. Если до того нас не арестуют, то нам останется лишь удирать через Кайо Ларго, предварительно оторвавшись от агентов Ж-2, которые, Разумеется, идут по моим следам... Вы виделись с вашим блестящим сотрудником Сальвадором Хибаро?

– А что это за «Спокойной ночи…»? – спросила она.

— Нет, а что?

– Это трудно объяснить… – задумалась я. – Это все равно, что забрать у всех детей мобильные телефоны и раздавать их только по вечерам, на двадцать минут.

— Надо его «подпитать», иначе он забеспокоится. Я этим займусь.

Она погрустнела.

— О\'кей, завтра встретимся здесь в это же время.

– Иди, давай, иди. – Я махнула ей рукой. – Только чтоб не плакала мне тут. Иди к маме. Она тебя ждет.

— Это будет слишком быстро, — сказал Малко. — Я лучше воспользуюсь помощью Сальвадора, это укрепит его доверие к нам.

— Как хотите, но помните — вам осталось три дня!

– Мы завтра увидимся?

Они обменялись продолжительным рукопожатием Джеральд Свэт вышел первым. Малко проводил взглядом удаляющуюся клетчатую куртку и взял свой заминированный атташе-кейс. В случае крупной неприятности он всегда обеспечит ему достойный выход из положения, ибо Малко не собирался заживо гнить в кубинской тюрьме.

– Да, конечно.

– Можно я буду называть тебя бабушкой?

Сейчас в первую очередь необходимо было узнать, что стало с Херминией, а потом вновь встретиться с Баямо.

Я посмотрела на нее. Мало что могло удивить меня в этой жизни, а тут пожалуйста. Такая маленькая, а столько фантазий! Мамочки!

* * *

– Что за выдумки?!

– Пожалуйста…

— Como esta, guapita?[33]

– Можешь называть тетей.

Я погладила Розалию по голове и мягко, но уверенно засунула ее обратно в квартиру.

Вкрадчивый и веселый голос Фаусто Моралеса заставил Херминию съежиться в неком подобии зубоврачебного кресла, к которому она была привязана ремнями. Она находилась в одном из подвалов пятнадцатиэтажного здания, стоящего на углу улиц М. и 11-й. Его занимало управление \"Ж\" — один из отделов ДЖИ, то есть контрразведка. В подвалах размещались камеры и комнаты для допросов. Чтобы вырвать признание у подозреваемого, контрразведка могла держать его неделями и месяцами. Ее руководитель — генерал Оросман Пинтадо, которому оказывал содействие полковник КГБ, — отвечал только перед Фиделем.

Я вышла.

Ведь у меня был внук ее возраста.

Фаусто Моралес подошел к Херминии и приподнял ей голову. У нее дрожал подбородок. Из-под ее помятой мини-юбки выглядывали мускулистые ноги и черные трусики. Она провела ночь в камере в наручниках, которые туго стягивали ее руки за спиной. Ее избили и слегка изнасиловали: но это было в порядке вещей.

* * *

У моей двери все еще стояли полицейские. Они что-то писали в своих блокнотах. Мамочки, куда мне теперь деться?

В маленьких глазках ее мучителя сверкала злобная радость. Херминию уже допросили, но она ничего не сказала, без конца повторяя, что не знает, где скрывается Луис Ми1-гель, и ничего не может сообщить о туристе, который волочился за ней. Учитывая, что в сумочке у Херминии нашли доллары, ей в любом случае была обеспечена тюрьма... Но это было не то, что от нее хотели. Фаусто Моралес наклонился к ней.

– Как же вы медленно все оформляете, – сказала я, глядя на них. – Может, вам подиктовать?

– Вы знаете хозяйку этой квартиры? – спросил тот, что повыше.

— Guapita, vamos a echar une parafada...[34]

Он был рыжеволосым, немного пухлым и, вероятно, постарше того, другого.

He в состоянии ответить, Херминия проглотила слюну. Созлобной усмешкой он потянул ее за волосы назад, от чего выпятились острые груди, и спросил:

– Нет, – ответила я, – но она кажется особой очень милой, умной и элегантной!

– Мы слышали кое-что другое.

— Ты знаешь мое прозвище?

– Что вы слышали?! От кого?! От этого неудачника?! Как его там, Боревич?!

В ответ она отрицательно покачала головой.

— \"Сакамюэлас\" — зубодер. Это тебе о чем-нибудь говорит?

С расширенными от ужаса зрачками Херминия старалась не поддаться панике. Перед ней был один из самых жестоких палачей Ж-2. Тот, которому поручались щекотливые, трудные дела. Он даже удосужился быть упомянутым в бюллетене Международной Амнистии и с гордостью хранил вырезку из него, повесив ее на стену своего кабинета. Он знал, что такое права человека...

Нажав на подбородок Херминии левой рукой и удерживая нос правой, он заставил ее открыть рот. Затем, поставив левый указательный палец на один из ее коренных зубов, он весело сказал:

— Начнем с этого! Чтобы не слишком бросалось в глаза... Не бойся! У меня очень легкая рука...

Не отпуская ее подбородка, он повернулся и взял щипцы для вырывания зубов, лежащие рядом с бутылкой рома. При виде хромированного металла Херминия издала вопль и, легонько укусив мучителя, попыталась вырваться из его рук. Однако он успел всунуть щипцы ей в рот. Затем, приблизившись вплотную к ее лицу, он сказал с бешенством:

— Если ты будешь кусаться, я вырву тебе все передние зубы, а предварительно разобью их молотком.

Херминия осела в кресле. Ее нос издавал страшные звуки, от ужаса ее покрыл пот, а челюсть внезапно стала ватной. Фаусто Моралес захватил щипцами ее коренной зуб и потянул, расшатывая корень и вызывая страшную боль в челюстной кости. Херминия издала страшный вопль... «Сакамюэлас» проговорил со слащавой улыбкой:

— Идет, идет...

Медленно, сильными движениями он расшатывал зуб. Херминия непрерывно вопила, издавая крики, способные поднять и мертвого. Полицейский в форме открыл дверь.

— Кончай, Фаусто! Ничего не слышно!

Сильно потянув, палач, наконец, вырвал зуб. Херминия, у которой рот был полон крови, страшно закричала.

— Готово, — проговорил Фаусто.

Повернувшись к коллеге, он сказал с иронией:

— Ты хорошо знаешь, компаньеро, что мы не имеем возможности использовать анестезирующие средства. Их нужно беречь для честных граждан, поддерживающих Революцию, а не для империалистов...

Тот пожал плечами. Даже коллеги не любили этого психопата. Но ему покровительствовал сам Фидель. Он сделался дантистом в трудные годы подпольной борьбы и сейчас продолжал заниматься этим для собственного удовольствия. Никто не мог перед ним устоять, и он имел лишь один инструмент — щипцы для вырывания зубов. Фаусто Моралес положил свой инструмент, бросил зуб Херминии в корзину и отхлебнул глоток рома прямо из бутылки. Затем протянул ее Херминии.

— Не хочешь?

У молодой кубинки конвульсивно стучали зубы, она все еще стонала, будто у нее продолжали вырывать зуб. Она слышала об этой пытке, но никогда не думала, что будет так ужасно... Фаусто Моралес тщательно протер щипцы, повернулся к своей жертве и лукаво спросил:

— Ну что, было не слишком больно?

Разумеется, Херминия ему не ответила. Глаза ее оставались закрытыми. Он продолжал настаивать:

— Ты хорошо знаешь, красавица, что я это делаю не для собственного удовольствия. Надо бороться против империализма. Теперь ты должна вспомнить, где скрывается этот червяк Луис Мигель... Ну?

Не в состоянии говорить и не открывая глаз, она отрицательно покачала головой... Вдруг она издала вопль, сотрясаясь всем телом. Щипцы, которыми ее пытали, прикоснулись к соску левой груди. Через тонкую ткань она почувствовала холод металла.

— Ты знаешь, у тебя потрясающие соски, — лицемерно выразил свое восхищение Фаусто. — Я никогда таких не видел. Покажи-ка мне их поближе...

Они рассмеялись.

Резким движением он задрал ей майку и обнажил грудь.

Скрючившись в кресле, Херминия издала вопль ужаса, который превратился в пронзительный визг, когда она почувствовала прикосновение металла к своему нежному телу. Заостренные края щипцов захватили край ее длинного соска.

– Так вы ее не знаете?

— Нет, нет, — восклицала Херминия. — Я ничего не знаю, компаньеро. Я тебе клянусь.

– А почему вы спрашиваете?

Фаусто Моралес ласково склонился к ней и успокаивающе сказал:

– Ее вызывают в полицию, а она не приходит. Это серьезно. Нам нужно с ней поговорить.

Я потупила глаза.

— Bobo, te engano...[35]

– Я здесь прогуливаюсь. До свидания.

– До свидания.

Одновременно он сжал изо всех сил щипцы и отрезал часть соска. От сильнейшей боли Херминия порвала ремень, удерживающий ее левую руку, и ударила мучителя по лицу. По ее груди текла кровь. Охваченная нервным припадком, она попыталась вырваться из кресла и, подобно бешеной кошке, освободилась от пут. Соскользнув на пол и сжимая обеими руками свою искалеченную грудь, она продолжала вопить как сумасшедшая. Фаусто спокойно положил щипцы на место и бросил страшный кровавый комок в корзину. Затем он поднял Херминию как мешок и грубо бросил в кресло.

– А сколько еще вы собираетесь здесь стоять и писать?

– Мы вам мешаем?

— Теперь перестань ломать дурочку. Иначе, покончив с твоими грудями, мы продолжим здесь... Компаньеро Оросман хочет, чтобы ты заговорила.

– Конечно нет. До свидания.

Я спустилась на лифте, прошла через двор и подворотню. Подвыпившей молодежи даже в голову не пришло пристать ко мне. Думали, наверное, что раз я не побоялась выйти одна в такой час, значит, я какой-то коммандос!

Его пальцы залезли между ее ног. Херминии казалось, что она теряет сознание. Ни бог, ни дьявол не могли избавить ее от этих мучений.

Могла ведь лечь на этот диван! Теперь же приходилось наворачивать круги и ждать, пока полицейские уйдут. Черт возьми!

Я пошла на остановку, потому что среди людей всегда безопаснее. Я шла из последних сил. За какие грехи я так мучилась? Мне был нужен отдых. Может быть, какая-нибудь поездка, например в Буско-Здруй? О, какой у них там прекрасный курорт! Одна женщина прислала оттуда открытку в клуб для пенсионеров, чтобы мы все ей завидовали. Чего у них там только не было! Обкладывали людей раскаленными камнями, поили водой, вонявшей тухлыми яйцами, и устраивали купание в липкой коричневой грязи. Уж я бы там пожила!

* * *

С другой стороны, меня очень удивляет, что люди отправляются на отдых в привлекательные места. Неделя-другая в роскоши, а затем мучительное возвращение к повседневной жизни и целый год жизни в серой действительности. Надо поступать с точностью до наоборот. Следует проводить отпуск в голоде, грязи и нищете, а по возвращении целый год наслаждаться и ценить то, что есть дома.

Предчувствуя недоброе, Малко вошел в зал «Тропиканы» под открытым небом. Он заметил, что за ним велась слежка: несколько машин, мотоцикл и даже странные зеваки, которые бродили вокруг «Виктории». Он оставил в номере свой заминированный атташе-кейс, надеясь, что взрывчатка действительно не поддается обнаружению.

Я села в трамвай, и ничто больше меня не заботило, потому что в голове крутилась одна мысль и не давала покоя. Мне нужно было позвонить. Я нашла номер. Минуту я колебалась, но какого черта колебаться, если можно сделать что-то сразу? Все-таки раз уж я дожила до этих лет, мне многое можно простить.

– Алло, – сказала я в трубку. – Спишь?

Все тот же официант встретил Малко сообщнической улыбкой и посадил его в первый ряд.

– Еще нет, – ответил детский голос.

– А знаешь, что такое «Спокойной ночи, малыши»?

— Буэнос ночес, сеньор!

– Ты придешь к нам?

– Ну… думаю, да… Конечно же да. С удовольствием… если мама согласится.

Будет ли выступать Херминия?

– Сейчас?

– Нет, не сейчас, сейчас ночь.

Представление началось, и на сцене появились девушки. Сидя в первом ряду, Малко увидел Херминию, танцующую перед лысым русским, очарованным ее узкими бедрами и острыми грудями.

– Сейчас не ночь, а вечер.

– Ты такой спорщик. Интересно, в кого ты такой?

– А завтра придешь?

Малко внимательно посмотрел на нее. Радость видеть ее живой и невредимой неожиданно сменилась тревожным чувством. Она не танцевала со своим обычным пылом, казалась потухшей, и движения ее очень гибкого тела были какие-то неловкие. В промежутке между двумя фигурами Херминия споткнулась, и ему показалось, что она сейчас грохнется на сцене. Ее глаза казались запавшими.

– Посмотрим.

Что-то было не так. С волнением он досмотрел представление до конца и, как только закончился последний номер, устремился за кулисы.

– Точно придешь?

– Хорошо. Я приду. Возможно, у меня будет немного денег, и я куплю тебе хороший подарок.

– Мне не нужно.

Никто его не остановил, когда он добрался до поставленного на открытом воздухе стола, за которым отдыхала группа танцовщиц. Херминия заметила его, быстро поднялась и с застывшей улыбкой на губах пошла ему навстречу. Вблизи ее лицо было еще более осунувшимся, и одна сторона ее рта вспухла, как после удара. Краем глаза Малко заметил агента службы госбезопасности, который, прислонившись к дереву, упорно смотрел в другую сторону.

– Да это не проблема, мне начало везти. Нарисуй для меня что-нибудь, мне будет приятно.

– Сейчас нарисую.

— Добрый вечер, — сказал Малко. — Я беспокоился. Как все прошло вчера? Когда они тебя отпустили?

– Сейчас иди спать.

– Я не хочу спать.

Херминия искусственно улыбнулась, в результате чего одна сторона ее рта скривилась.

– Не могу больше говорить, иначе проеду остановку, а я это ненавижу.

— Все идет хорошо. Они меня немного избили, но в конце концов освободили прямо перед началом представления.

– Пока, бабушка.

– Пока… дорогой.

Голос звучал фальшиво, и ее взгляд избегал глаз Малко. Он посмотрел на нее внимательней и заметил, что под ее майкой имеется какое-то утолщение, нечто вроде бандажа.

Ох, черт, до чего же слезливой оказалась эта беседа! Я не хотела настраиваться на такой лад. Не сейчас. Не перед боем, который меня ждал. Потом – да. В юных есть надежда. Они еще не успели испортиться. Эту их наивность нужно холить. Если бы только она так не раздражала!

— Они тебя пытали?

Я вышла из трамвая, потому что в связи с этими детьми мне пришла идея, где спрятаться.

— Нет, нет.

Я очень редко ночевала вне дома. Однажды Хенрик возвращался с банкета поздно вечером в сопровождении друзей. Он упорно настаивал, что выпил одно пиво и стопку рома, но я слишком хорошо его знала. От него несло водкой, и я сразу поняла, что он напился. Я решила, что не собираюсь портить себе жизнь, становясь женой алкоголика, и ждать, когда вся наша семья сопьется. Я заявила, что съезжаю и чтобы он не искал меня, поскольку он все равно меня не найдет. Вместо того чтобы сразу же извиниться передо мной и попросить прощения, он обиделся. Утром он бы, наверное, извинился. Вечером, перед друзьями, он был чванливым. Так что я настояла на своем. Сказала, что ухожу и больше не вернусь. Когда это, наконец, до него дошло, он чуть с ума не сошел. Он звонил и искал меня везде, но не мог найти. Я вернулась сама, потому что соскучилась.

На этот раз он был уверен, что она лжет. Еще более приглушенным голосом Херминия добавила:

Когда он исчез, я тоже чуть не сошла с ума. Я звонила везде и искала его… и я тоже не могла найти его.

Раньше здесь была детская больница. Я надеялась, что ее не превратили в банк, отель или гипермаркет.

— Они мне запретили контакты с иностранцами. Иначе меня отправят в тюрьму.

К счастью, больница была на месте. Наверное, недолго ей осталось здесь быть. Я пересекла двор и вошла в старое здание, которое едва помнила с прежних времен. Я села в лифт и поднялась на самый последний, четвертый этаж.

— Ты больше не хочешь уехать в Майами? — спросил Малко, чтобы снять неловкость.

В коридоре были только одна мать с маленьким плачущим ребенком на руках и медсестра с подносом лекарств.

— Нет, это невозможно.

Я вошла в первую палату справа. Тут мало что изменилось. Все кровати были разные. Маленькие, большие, старые, новые. Все они были заняты. Почти у каждой сидела какая-нибудь женщина. Одна с термосом, другая с книгой. Они были похожи на собак, стерегущих свое логово. Когда я появилась в дверях, они бросили на меня взгляд, но тут же вернулись к своим делам. Делали вид, что двух квадратных метров, выделенных для матери и ребенка, было достаточно, чтобы чувствовать себя комфортно среди остальных людей.

Рядом с кроватью у окна никого не было. На ней лежал подросток с ногой в гипсе.

Он видел в ее глазах слезы. Несомненно, произошло что-то ужасное. Херминия была сломлена.

– Сколько тебе лет? – спросила я, когда подошла и убедилась, что он не спит.

— А как же наш друг? — спросил он.

– Четырнадцать, – ответил он. – А в чем дело?

– У тебя есть мама?

Херминия быстро огляделась вокруг и подняла голову, как бы целуя его.

– Зачем вам?

– Как тебя зовут?

— Набирай 326531. После двух гудков повесь трубку, во второй раз дождись первого гудка и тоже повесь. Затем он тебе ответит...

– Почему вы спрашиваете?

– Мне нужно знать, – сказала я приглушенным голосом.

Херминия устояла перед «Сакамюэласом», зная, что если она выдаст номер телефона Баямо, то обречет себя на смерть. Уже с первого допроса Ж-2 догадывалась, что она знает номер телефона. Ее губы слегка коснулись шеи Малко, она улыбнулась ему вымученной улыбкой и проговорила слегка надтреснутым голосом:

– Что-то случилось? – спросил он обеспокоенно.

— Прощай, с богом.

– Спрашиваю, как тебя зовут.

– Земовит Завжикрай.

После чего Херминия ушла, не оборачиваясь.

– Красиво как.

С тяжелым сердцем Малко вернулся на свое место. Через четверть часа представление возобновилось и, воспользовавшись моментом, когда потухли прожекторы, Малко поднялся и пошел к выходу. Решив оставить здесь свою машину, он направился к ожидавшим пассажиров такси для туристов.

Я вышла, оставив удивленного подростка. В конце коридора находилась сестринская. Из нее пробивался свет, мерцавший на полу коридора. Я ужасно устала, но, к счастью, мне даже не пришлось говорить, зачем я пришла. Медсестры, ежедневно повторяя один и тот же ритуал, сразу поняли, что мне нужно.

– За раскладушкой? – спросила невысокая женщина в очках с толстыми стеклами.

— \"Свободная Гавана\", — сказал он шоферу.

– Пожалуйста, – ответила я, с удовольствием думая об отдыхе и о том, как вытяну свои кости.

У него было тревожно на сердце.

– К сожалению, все закончились.

– Да вы что. Как так?

Кубинцы хотели любой ценой заполучить Луиса Мигеля Баямо и знали, что он готовится перейти к американцам. Чтобы выманить его из убежища, на их взгляд, было лишь одно средство: нужно, чтобы операция по его переброске началась. При этом они нисколько не рисковали, так как все было под их контролем.

– А вы к кому? – присоединилась к беседе другая медсестра, покрупнее.

– К ребенку.

Но для этого требовалось пособничество Херминии. Малко не строил себе никаких иллюзий. Ж-2 контролировала все его встречи с Херминией. Таким образом, если кубинцы вывели Херминию из игры, это могло означать лишь одно. Они больше в ней не нуждаются, потому что знают, где находится Баямо... Херминия им сказала... Если Баямо арестован, то Малко тем более им не нужен... Его арестовать очень просто. И отправить к plantados[36], которые, согласно воле Фиделя, уже тридцать лет прозябают в тюрьме... Такси остановилось напротив входа в «Свободную Гавану».

– Какому?

— С вас десять долларов, сеньор.

– Как же его звали? – Я была в замешательстве. – У него такое странное имя.

Женщины рассмеялись.

Малко протянул деньги и вышел. Он спрашивал себя, есть ли еще время спасти Баямо, а заодно и себя самого.

– Вы не помните, как зовут вашего внука? – спросил крупная.

– А что?! Очень смешно, правда?! – ответила я нервным тоном. – Может, мне вам рассказать о других моих болезнях, чтобы вы могли еще больше посмеяться?

– Извините, – проблеяла невысокая женщина в очках с толстыми стеклами, опустив глаза.

Глава 9

– Мы уже раздали все раскладушки. Есть только стул, – добавила крупная.

– Я должна спать на стуле? – Я широко раскрыла глаза от удивления.

Малко старательно набрал номер Луиса Мигеля, который ему дала Херминия, и ждал с бьющимся сердцем. Никакого ответа. С возрастающей тревогой от набрал еще раз потом второй, третий. Телефоны в Гаване были установлены восточными немцами и работали через раз. К тому же ими так усиленно манипулировала Ж-2, что целые кварталы оставались без телефонной связи... Холл в «Свободной Гаване» был полон иностранцев, среди которых находилось несколько кубинцев, сумевших туда просочиться. К счастью, телефонные кабины размещались в глубине коридора, ведущего в парикмахерскую. Это было сверхспокойное место.

– Мне очень жаль. Такие у нас условия.

Я вздохнула. Это лучше, чем бродить ночью по городу.

Наконец, его четвертая попытка удалась. Он дал два гудка, затем повесил трубку и вновь набрал номер. На этот раз телефон соединился сразу, но в третий раз ему пришлось ждать почти целую минуту. На него глазели желающие позвонить, и потому он нервничал.

Я взяла стул и отправилась обратно. Ни одна из них мне не помогла. Они сидели с комфортом. У каждой был бутерброд и горячий чай. Такие вот и поживут.

Я вошла в палату.

Звонок раздавался в пустоте без ответа. Малко сжимал трубку, как будто хотел раздавить ее. Наконец он услышал щелчок снятой трубки.

– Может, кто-нибудь хочет со мной поменяться? – спросила я, стоя в дверях с жалким предметом мебели в руках.

— Луис Мигель?

Никто не ответил. Они были слишком заняты, наблюдая, как их дети играют в своих телефонах. Лишь мельком взглянули на свои еще не разложенные раскладушки, словно ожидая, что я на них брошусь и им придется защищать свое имущество. А у меня совсем не было на это сил.

Телефон молчал.

Тем не менее я попыталась. Одним прыжком я оказалась рядом с первой кроватью, но другая женщина на мгновение меня опередила. Видимо, обманом, поскольку, прежде чем я успела схватиться за раскладушку, она уже держала ее обеими руками, прижимая к груди, да так крепко, как наверняка не держала бы даже своего собственного ребенка.

— Луис Мигель, это Марк, друг Джеральда. Ты мне срочно нужен.

Вот ведь ловкая! Как та женщина из Радома: вся страна по телевизору видела, как она ухватила со стола последнюю бутылку лимонада во время общегородского угощения в сочельник.

Наконец раздался едва слышный голос бывшего агента Ж-2.

Я оглядела палату. Остальные самки, получив предупреждение о вторжении хищника на их территорию, как бы случайно переместили свои лежаки в более безопасные места, поближе к себе, или засунули под детские кровати. Как это было мелко, смешно и жалко с их стороны! Я только фыркнула. Мне было абсолютно все равно.

— Что случилось? Кто тебе дал этот телефон? Где Херминия? Она должна была мне позвонить.

Я поставила стул у окна и села. В течение первого часа было даже комфортно. Потом, к сожалению, стало совсем неудобно. Если бы у меня было больше тела, мне было бы помягче. К сожалению, жесткое сиденье давило на мои кости.

Малко подумал, что если даже кабина прослушивалась, его противники все равно не успеют этим воспользоваться.

Наступила ночь. Матери разложили свои раскладушки везде, где только было можно, и выключили свет. Вскоре разговоры стихли, и все уснули.

— Херминия была арестована Ж-2, — сказал он. — Затем ее отпустили, и она опять работает.

– Что вы делаете?! – возмутился подросток, когда я бесшумно скользнула под его одеяло.