Пока мусульманское правление на западе терпело крах, Якуб-бек основал мусульманское государство на востоке (рис. 5.1). Его жизнь до появления в Кашгаре быстро превратилась в легенду. Нам о ней известно относительно мало: ясно только, что родился он в семье среднего достатка и поднялся по служебной лестнице в период полной неразберихи, охватившей Коканд в 1840-х годах. Якуб-бек занимал пост наместника в Ак-Мечети, но перед штурмом крепости генералом Перовским в 1853 году его отозвали. К 1865 году он стал доверенным советником Алимкула, и тот лично выбрал его для руководства интервенцией в Кашгаре. После смерти Алимкула Якуб-бек смог действовать без оглядки на кого-либо еще. Тем не менее его завоевания примечательны тем, что он не обладал ни одной из привычных законных форм власти. Он не принял титул хана и довольствовался более скромными званиями бадавлата и аталыка-гази. Бадавлат значит «обладатель богатства». Аталык – воинское звание, которое Якуб-бек получил в Коканде, а гази можно перевести как «воин, сражающийся за веру». Якуб-бек считал себя защитником ислама, и его служение исламу было главным источником его легитимности. Он соблюдал строгие формы исламского права и покровительствовал медресе и мавзолеям главных суфийских деятелей в Алтышаре, самих суфиев, однако, обходя стороной. Ключом Якуб-бека к Кашгару был Бузург Ходжа, но и он быстро потерял влияние и вернулся в Коканд. Завоевание Якуб-беком Кашгара положило конец власти ходжей в Алтышаре. При этом он не выразил ни малейшего желания помогать Коканду и противостоять российскому натиску. Он лишь укрепил границу с Кокандом и попытался достичь с русскими соглашения.



Рис. 5.1. Якуб-бек. Фотография без даты. Опубликована в «Записках Восточного Отделения Российского Археологического Общества». 1899. № 11. С. 89



Русские относились к нему настороженно. Крах Цинской державы в Центральной Азии вызывал у них смешанные чувства. Такой поворот событий открывал возможности для дальнейшей российской экспансии и присоединения новых вассальных территорий в Синьцзяне, однако в нем таились и опасности. Беспорядки могли перекинуться и на их сторону границы. Восстание мусульман и так уже вызвало волну беженцев, перебиравшихся на российскую территорию из Илийской долины на севере. Дунгане и таранчи, действуя сообща, свергли правление Цин в Илийской долине, но вскоре после этого коалиция распалась, и таранчи по имени Абуль-Ала Хан объявил себя султаном в долине. Русские опасались, что это мусульманское государство привлечет казахов, которые уже были российскими подданными, или Якуб-бека, который захочет его аннексировать. Чтобы предотвратить это, они использовали как предлог бегство в Или казаха, который был российским подданным и обвинялся в убийстве, и вторглись в долину. Войска Абуль-Ала Хана не в состоянии были оказать сопротивление, так что 22 июня 1871 года тот сдал ключи от города Кульджи генералу Герасиму Колпаковскому, губернатору Семиречья, руководившему военной экспедицией. Официально русские заявляли, что оккупация поможет династии Цин поддерживать порядок в пограничных регионах и что Или вернут маньчжурам, как только китайское правительство восстановит порядок. Однако никто не ожидал, что Китай вернет себе провинцию, поэтому и обещание вернуть Или было скорее гипотетическим. Илийская долина вошла в состав Российской империи, что еще больше укрепило торговые связи между Россией и Семиречьем.

Захватив Или, русские вступили в переговоры с Якуб-беком, чтобы обеспечить безопасность российских подданных в Алтышаре. Российские представители демонстративно не признавали Якуб-бека законным правителем и общались с ним через генерал-губернатора недавно основанной провинции Туркестан, а не через Министерство иностранных дел России. Как бы там ни было, в 1872 году Россия подписала с Якуб-беком торговый договор, в котором тот именовался «почетным правителем» своих владений. Договор давал российским подданным право торговать в так называемом Йеттишаре (Семиградье, варианте Алтышара), строить собственные караван-сараи и назначать торговых представителей{60}. Примерно такие же условия Россия навязала Бухаре в 1868 году. Опасения русских относительно своих границ никуда не делись, и Кашгар стал для них вассальным государством, новым фронтиром.

Якуб-Бек остался доволен и тем, что договор с Россией обеспечивал ему безопасность и признание, но статуса российского вассала ему было недостаточно. Он направил посольство в Индию для установления торговых связей и приглашения дипломатической миссии. Британцы отнеслись к российской экспансии в Мавераннахре с беспокойством. Им хотелось бы лишить Россию влияния в Восточном Туркестане. Кроме того, они надеялись, что владения Якуб-бека вольются в ряд дружественных (и уступчивых) государств, которыми они давно уже пытались окружить Индию. Таким образом, Алтышар мог бы стать восточным аналогом Афганистана. Однако британские представители в Индии очень мало знали об Алтышаре. Первыми британцами в Кашгаре стали несколько бесстрашных независимых путешественников. Роберт Баркли Шоу посетил Кашгар в 1868–1869 годах и по возвращении написал сильно преувеличенный отчет о торговом потенциале Алтышара и его стратегическом значении{61}. Граф Мейо, вице-король Индии, направил к Якуб-беку миссию, члены которой провели в Кашгаре зиму 1873/74 года. В феврале миссия подписала торговый договор, аналогичный тому, который Якуб-бек подписал с русскими. Однако англичане признали Якуб-бека «правителем территории Кашгара и Яркенда» и назначили своего представителя при его дворе. Якуб-бек получил разрешение покупать в Индии оружие{62}. Помимо англичан, Якуб-бек вступил в переговоры с турками. Османская империя была самым могущественным мусульманским государством того времени, а ее султаны претендовали на титул халифа, духовного главы всех мусульман-суннитов мира. Время от времени мусульманские монархи всего мира обращались к главе Османской империи за помощью. Однако к середине XIX века империя столкнулась с теми же дипломатическими и военными проблемами, что и Цин. Европейские державы оказывали на нее давление, навязывали неравноправные договоры и угрожали целостности ее территории. В этом отношении главной угрозой для Османской империи стала Россия. Именно поэтому в последние десятилетия османы методично игнорировали попытки центральноазиатских правителей обрести в них союзников. На этот раз ситуация изменилась. По стечению обстоятельств у османов появилась возможность предложить Якуб-беку помощь. Делающая свои первые шаги османская пресса восторженно аплодировала мусульманскому восстанию и созданию независимых государств в Китае, не обращая внимания на детали. В Восточном Туркестане османы могли без особых угроз для себя претендовать на роль духовных лидеров мусульманского мира. У них не было связей с династией Цин, и они могли вторгнуться в Восточный Туркестан, не вызвав реакции ни у России, ни у Великобритании, которых в противном случае обеспокоило бы османское влияние на их собственные мусульманские колонии.

В 1864 году Алимкул обратился к османам в качестве последней отчаянной меры. К тому времени, когда его посланник прибыл в Стамбул, Алимкул уже погиб, а Ташкент перешел к русским, однако до Османской империи стали доходить вести о победах Якуб-бека. Сам посланник, Саид Якуб-хан, оказался племянником Якуб-бека, и от своего имени он попросил султана передать Якуб-беку императорскую грамоту и османскую медаль. Кроме того, он попросил, чтобы в Кашгар прислали военных инструкторов и поставили партию винтовок. Винтовки османы отправили, а в грамоте отказали. По возвращении в Кашгар в 1869 году Якуб-хан убедил дядю обратиться к Османской империи за дополнительной помощью. В результате в 1873 году Якуб-бек направил собственную официальную миссию в Стамбул, и грамота была получена. Кроме того, османы отправили четырех военных офицеров в качестве инструкторов для армии Якуб-бека, а также шесть пушек и 1200 винтовок. Когда миссия вернулась в Кашгар, Якуб-бек совершил торжественную церемонию в мавзолее Афака Ходжи, в ходе которой подпоясался мечом, посланным ему султаном, прочитал вслух императорскую грамоту и приказал упоминать султана в пятничной проповеди и чеканить его имя на местной монете. Он признал султана своим сюзереном, по крайней мере официально.

Обе стороны от этого оказались в выигрыше. Признание власти султана никоим образом не ограничивало власть Якуб-бека, зато подданным говорило о том, что он связан с крупной иностранной державой. Такой новый способ легитимизации власти выходил за рамки традиционной в Центральной Азии связи с Чингизидами или другими местными исламскими правителями. Османы же, в свою очередь, могли рассказывать, что поддерживают отдаленную мусульманскую общину, и при этом не подвергаться чрезмерному политическому риску. И все же это скромное вмешательство было самым серьезным шагом, который османы когда-либо предпринимали, чтобы оказать помощь другой мусульманской стране. И иных подобных прецедентов не было. Этот эпизод еще более значим по другим причинам. Он свидетельствовал об уплотнении мира и включении Центральной Азии в мировую политику. И он же ознаменовал появление Османской империи в качестве важного фактора для истории Центральной Азии. Ограничившись отправкой четырех военных советников, Османская империя, возможно, больше и не вмешивалась напрямую в жизнь региона, однако ей определенно удалось очаровать умы центральноазиатских элит, и в последующих главах мы увидим это. Ей предстояло стать образцом для подражания, посредником и верным ориентиром даже в период укрепления колониального правления в регионе.

В государстве, созданном Якуб-беком, было много новшеств. Он построил армию на основе воинской повинности, что до него в Центральной Азии пытался сделать лишь Алим-хан. Эту армию обучали по современным методам четыре османских советника, а также ряд афганских и индийских офицеров-мусульман. Якуб-бек первым из правителей Центральной Азии стал налаживать отношения с державами за пределами региона. При этом многие его методы имели глубокие корни в центральноазиатских традициях. Государство сформировало минимум институтов. Оно строилось на завоеваниях и финансировалось за счет жестоких поборов с населения. Правящий круг, ближайшее окружение Якуб-бека, состоял в основном из людей, перебравшихся из Ферганской долины. Многие алтышарцы стали воспринимать правление Якуб-бека как оккупационный режим. Эксперимент шел с переменным успехом, и довольно скоро власть столкнулась с проблемами.





Потеря Синьцзяна вызвала в Пекине бурные споры о месте региона в империи. Вопрос о ценности Синьцзяна для империи поднимался с момента его завоевания в 1759 году, и теперь он стоял еще более остро. Влиятельные представители двора выступали за то, чтобы отказаться от далекого, беспокойного и бесплодного Синьцзяна и сосредоточиться взамен на защите побережья от вполне реальных угроз со стороны европейских держав и, в значительной степени, Японии. Другие же утверждали, что Синьцзян имеет важное значение. Никто не сказал об этом лучше генерала Цзо Цзунтана. Когда он обучался в Хунане, ему трижды не удалось получить достойное звание на экзаменах для поступления на государственную службу, зато он сделал себе имя, сформировав местную армию, которой предстояло подавлять восстания на юге. Затем его назначили генерал-губернатором Шэньси и Ганьсу, где он усмирил восстание дунган. Теперь он утверждал, что, несмотря на важность защиты побережья, угроза евразийским границам еще опаснее. На северо-западе не было «естественных границ, мешающих наступлению врага», и их безопасность зависела от численности расположенных там вооруженных сил. «Поэтому, – рассуждал он, – Синьцзян важен для защиты Монголии, а защитить Монголию – значит защитить столицу. Пекин и северо-запад связаны столь же тесно, как пальцы связаны с рукой. Пока связь прочная, мы можем гарантировать безопасность. Однако, если [наш контроль над] Синьцзяном не будет прочным, племена Монголии потеряют стабильность»{63}. В тот момент, однако ж, угрозу представляло собой не коренное население, а Россия и Великобритания. «Когда речь идет об управлении делами Синьцзяна, – писал Цзо сослуживцу, – важнейшая задача состоит в том, чтобы не дать России и Великобритании объединиться – не для подавления мусульман, а против наших интересов»{64}. Столь прагматическую точку зрения он аргументировал тем, что отказаться от Синьцзяна для императора значило бы предать своих предков, включивших регион в состав империи. Аргументы Цзо взяли верх, и в 1875 году император Тунчжи назначил его уполномоченным империи по военным делам в Синьцзяне, поручив вернуть Синьцзян династии Цин. Цзо стал первым ханьцем во главе региона, который до той поры охраняли маньчжурские и монгольские воины.



Рис. 5.2. Завоеватели Центральной Азии: Цзо Цзунтан (слева, фотография 1875 г.) и Михаил Черняев (справа, фотография 1882 г.). Черняев, один из многих генералов, завоевывавших Центральную Азию для России, в 1865 году занял Ташкент, а затем на короткий период, с 1882 по 1884 год, вернулся уже в качестве генерал-губернатора Туркестана



Цзо подготовился к походу тщательно, собрав армию из 60 000 солдат, обученных по современным методам и с импортным оружием в руках. Солдаты завели специальные крестьянские хозяйства для поставок продовольствия, а Цзо обеспечил их масштабным материально-техническим аппаратом для закупки зерна в Ганьсу и Кумуле, а также у русских торговцев в Или. Императорский двор предоставил серьезное финансирование и позволил Цзо привлечь два иностранных займа на общую сумму 8,5 миллиона таэлей от Банковской корпорации Гонконга и Шанхая. В конечном итоге военная кампания обошлась династии Цин в 26,5 миллиона таэлей (1060 тонн серебра), что составило одну шестую часть ежегодных расходов цинской казны{65}. В апреле 1876 года Цзо перенес свою штаб-квартиру в Сучжоу и начал безжалостную атаку на северо-западные территории. В 1876 году цинские армии захватили всю Джунгарию за три месяца, а осенью двинулись на юг. Якуб-бек надеялся избежать военной конфронтации и прийти к дипломатическому решению, чтобы сохранить власть в Алтышаре в роли вассала династии Цин. Он обсуждал этот вопрос с британским послом в 1873–1874 и 1877 годах и направил посланника в Лондон для ведения переговоров с представителями династии Цин в присутствии британцев. Британцы поддержали решение, выгодное с точки зрения их собственных стратегических целей в Центральной Азии. Вначале цинский двор проявлял к этому варианту некоторый интерес, однако к 1877 году, когда армии Цзо перешли в стремительное наступление, причин оставлять Якуб-бека у власти, пусть и в качестве вассала, они не нашли. События стали разворачиваться по непредсказуемому сценарию в мае 1877 года, когда Якуб-бек внезапно умер, предположительно от кровоизлияния в мозг. После его смерти государство погрузилось в хаос, поскольку между различными группами в его окружении вспыхнула борьба. Войска Цзо быстро захватили весь Алтышар, встретив относительно слабое сопротивление. Последним сдался город Хотан, который пал 2 января 1878 года. Несмотря на все трудности, династия Цин отвоевала Синьцзян. Дело Якуб-бека потерпело крах, как и надежды британцев на создание буферного государства на северной границе Индии.





После второго завоевания Синьцзяна китайцами илийский вопрос вновь обрел актуальность. Раньше русские утверждали, что оккупировали долину временно. Теперь же их блеф раскрылся. Некоторые российские чиновники хотели сохранить территорию, но в конечном счете российское правительство решило вернуть ее – с тем, чтобы добиться уступок от династии Цин. В 1879 году на переговорах в крымской Ливадии цинский дипломат Чунхо согласился заключить договор, по которому Россия получала 5 миллионов рублей в качестве возмещения расходов на оккупацию, право открыть семь консульств в Синьцзяне и Монголии, а также заниматься беспошлинной торговлей в обоих регионах. Более того, Россия оставляла за собой западный Или, а также перевалы Музарт и Талки, позволявшие въезжать в Алтышар. Цинский двор потрясли уступки, на которые пошел Чунхо, и они отказались ратифицировать договор. В 1881 году им удалось вернуть Россию за стол переговоров в Санкт-Петербурге и пересмотреть условия сделки, по которой Цин добилась для себя гораздо более выгодных условий. В обмен на более высокую компенсацию (9 миллионов рублей) китайцы вернули себе горные перевалы, количество новых консульств сократили до двух, а зону свободной торговли – до пограничной зоны в 100 ли (50 км). Также жителям Или, которые предпочли остаться российскими подданными, разрешалось переехать на российскую территорию{66}. Этой возможностью воспользовались 10 000 семей таранчей – подавляющее большинство членов общины – и многие дунгане. Они не питали любви к династии Цин и ждали, что, когда она вернется, последуют новые репрессии. Их расселили компактными общинами в районах Верного и Жаркента в Семиречье. Русских явно обрадовал тот факт, что границу заселили группы, питающие ненависть к Цин{67}. В Алтышаре многие подданные Якуб-бека, а также местные жители хлынули в Ферганскую долину, предпочитая жизнь под властью России неопределенному будущему при возрождающейся династии Цин. Это было первое из многих перемещений населения через российско-китайскую границу, установленных договором.



На карте изображены административные границы в конце периода имперских завоеваний. В российскую Центральную Азию входили два протектората, Хива и Бухара, и девять областей. Уральск и Тургай были автономными округами, а остальные объединили в более крупные подразделения (края), возглавляемые генерал-губернаторами. Семиречье входило в состав Степного края с 1884 по 1899 год. Закаспийская область управлялась из Тифлиса (ныне Тбилиси) на Кавказе до 1898 года (отсюда и ее название), когда она вошла в состав Туркестана. Синьцзян разделили на четыре округа. В 1912 году в его состав вошел Алтай



Петербургский договор официально закрепил возвращение Китаю региона Или. Сегодня об этом помнят главным образом потому, что это единственный прецедент в XIX веке, когда империя Цин, находясь в невыгодном с точки зрения военных сил положении, в дипломатической схватке с европейской державой одержала верх. Как бы там ни было, этот договор стал важной вехой в истории Центральной Азии. Обозначив постоянную границу между двумя империями, заверенную международным правом, договор узаконивал разделение Центральной Азии между ними. Степь оказалась замкнута со всех сторон. В 1867 году русские преобразовали Туркестанскую область, появившуюся два года назад, в край, разделенный на области. Таким образом, он стал частью Российской империи, которая подчинялась имперскому законодательству и управлялась российской бюрократией (см. карту 5.2). По мере дальнейших завоеваний регион расширялся вплоть до 1889 года. В 1868 году русские ввели в степи новые административные формы, разделив ее на четыре округа. В 1881 году две восточные области – Акмолинскую и Семипалатинскую, земли Среднего жуза, – объединили в Степной край. И Туркестан, и Степной край возглавляли генерал-губернаторы, которые подчинялись непосредственно царю. Генерал-губернатор Туркестана, в частности, пользовался широкими полномочиями, включая ответственность за отношения с протекторатами (Хивинским ханством и Бухарским эмиратом), а также с другими государствами коренных народов у границ Туркестана. Местные жители называли его ярым-падшо, что буквально означает «полуцарь», хотя более подошел бы перевод «вице-король».

Тем временем в 1884 году династия Цин превратила Синьцзян в провинцию и начала внедрять в нем китайские административные структуры. Синьцзян перестал быть зоной военной оккупации и землей маньчжурских и монгольских знаменных войск. И все же обе империи воспринимали неоднородность своего населения как данность. Ключевым моментом было научиться управлять различиями, не стремясь к однородности. На практике это проявлялось в том, что разные юрисдикции подчинялись разным уставам, а религиозные общины продолжали вершить правосудие по своим собственным законам. В обеих империях территории Центральной Азии оставались самобытными.

Глава 6

Колониальный порядок

В 1873 году Юджин Шайлер, секретарь американского представительства в Санкт-Петербурге, собрал чемоданы и отправился исследовать новые завоевания России в Центральной Азии. Зачастую он критиковал то, что там видел, даже когда полагал, что российская власть улучшила ситуацию по сравнению с тем, как было при «местном деспотизме». Однако при первом впечатлении Ташкент его просто поразил. «В первый вечер по приезде в Ташкент я сидел на веранде, – писал он, – и мне с трудом верилось, что я в Центральной Азии. Мне казалось, будто я нахожусь в каком-нибудь небольшом городке центрального Нью-Йорка. Широкие пыльные улицы в тени деревьев; отовсюду слышится журчание воды; маленькие белые домики чуть в стороне от улиц, перед ними деревья и изгороди; огромная площадь, заросшая травой и цветами, а посередине церквушка – всё это вызывало у меня ощущение чего-то знакомого». Шайлер описывает новый город, построенный русскими по другую сторону реки Анхор от ташкентской крепости. «При дневном свете, – продолжал он, – Ташкент напоминает какой-нибудь американский городок на Западе – Денвер, например, – хотя ему и не хватает тамошней энергичности, а вместо индейцев и шахтеров здесь сарты в тюрбанах и халатах»{68}. Шайлер интуитивно воспринимал российский Ташкент как фронтирное поселение. Такое описание было бы еще уместнее для городов, возникших в степи на российских линиях укреплений. Орск, Семипалатинск, Верный (ныне Алматы) и Пишпек (ныне Бишкек) выросли вокруг российских крепостей и изначально были пограничными поселками. Интуиция не подвела Шайлера. Он напоминает нам о том, что Россия завоевала Центральную Азию примерно в то же время, когда США покоряли американский Запад, и помогает нам рассмотреть оба эти завоевания в более широком контексте колониализма. Как и у Соединенных Штатов, у Российской империи не было официальных колоний, которые бы отличались территориально или юридически от имперской метрополии, однако обе эти державы в XIX веке были колониальными государствами.

Экспансия России в Центральную Азию была неотъемлемой частью европейской колониальной экспансии по всему миру в XIX веке, и как сами русские, так и их соперники именно в таком качестве ее и рассматривали. В 1864 году, когда русская армия продвигалась к югу от Сырдарьи, министр иностранных дел России князь Александр Горчаков направил российским послам за рубежом меморандум, в котором излагалось официальное обоснование российской экспансии в Центральной Азии. «Положение России в Центральной Азии подобно положению всех цивилизованных государств, вступающих в контакт с полудиким кочевым населением, не имеющим определенной социальной организации, – писал он. – В таких случаях всегда выходит так, что более цивилизованное государство в интересах безопасности своих границ и торговых отношений обретает определенное превосходство над теми, кого присущий им неспокойный и невоздержанный нрав превращает в самых неудобных соседей». Он подчеркивал, что подобное переживают все великие державы: «Соединенные Штаты Америки, Франция в Алжире, Голландия в ее колониях, Англия в Индии – все они оказались вынуждены, не столько из-за амбиций, сколько в связи с насущной необходимостью, продвигаться вперед, и самая большая трудность состоит в том, чтобы знать, когда следует остановиться». Различия между цивилизациями были здесь ключевым понятием, поскольку, как утверждал Горчаков, «особенность азиатов заключается в том, что они не уважают ничего, кроме видимой и ощутимой силы; у этической силы разума и интересов цивилизации пока нет над ними власти»{69}. Британские наблюдатели обнаружили множество параллелей между российской Центральной Азией и британской Индией. Лорд Керзон, будущий вице-король Индии и министр иностранных дел Великобритании, путешествовал по Центральной Азии в 1888–1889 годах среди прочего для того, чтобы изучить, «какими методами действуют [русские], и сравнить их результаты с деятельностью Англии в Индии»{70}. Российские авторы с его сравнением соглашались, даже если считали российское правление в Центральной Азии гуманнее британского империализма в Индии. Подобные параллели часто возникали и в российской общественной жизни, причем Туркестан чаще сравнивали с британской Индией или Алжиром, чем с другими частями самой Российской империи{71}. Центральная Азия была колонией Российской империи.

Несмотря на то что у колониализма, как и у любого другого термина в гуманитарных науках, нет единого общепринятого определения, мы будем обозначать им совокупность практик и концепций, возникших в XVII веке, в рамках которых европейские империи начали осмыслять огромные непреодолимые различия между метрополией и колониями (и колониальными подданными). Эти различия рассматривались с точки зрения цивилизации, расы и этнической принадлежности и под них все чаще подводились научные основания. Колониальные империи утверждали, что несут в мир цивилизацию, которая подарит местным жителям порядок и достойное управление, способное поднять их до уровня цивилизованного государства. Между претензиями насадить среди туземных народов просвещение и ощущением того, что различия непреодолимы в принципе, сохранялась некая напряженность, и, похоже, оказывалось, что уже и не столь важно, какого прогресса добились аборигены: все равно им было еще очень и очень далеко до подлинной цивилизации. Именно такое представление о различиях было у Горчакова, когда он предложил свое обоснование экспансии.

Российской империи управлять различиями было не впервой. В нее входили разные территории, и каждая подчинялась своим особым законам, а разветвленная система рангов и статусов помещала различные социальные группы внутрь сложной социальной иерархии. Мусульман Волго-Уральского региона, завоеванного в XVI веке, интегрировали в империю как раз в соответствии с такими принципами. Однако пропасть, отделяющая Россию от Центральной Азии, была гораздо глубже, и она была концептуализирована при посредничестве языка европейского колониализма XIX века, а не старых русских представлений о различиях. Такое понимание различий и определило стиль управления в Центральной Азии. Коренное население региона так и не ассимилировалось с общей для империи системой рангов и иерархией. Юридически они оставались инородцами, чужими – и эта категория подразумевала отсталость и наличие моральной дистанции. В Туркестане коренное население называли туземцами, со всеми вытекающими колониальными коннотациями этого термина. Жители Центральной Азии были освобождены от обязательной военной службы, которая считалась важным признаком принадлежности к империи. Протектораты, навязанные Бухаре и Хиве, были для Российской империи явлением уникальным, причем позаимствованным у европейского империализма XIX века. Они словно вошли в состав империи за здорово живешь, «по скидке» – так, что колониальная держава оставила на троне местных правителей, чтобы те управляли своими подданными по своему усмотрению и за свой же счет, при этом отказывая им в праве на экономическую независимость и ведение внешней политики. Британцы повсеместно использовали этот метод в Африке и в Индии, где сотни княжеских государств сосуществовали с провинциями, которые находились непосредственно под управлением Британии. Правители этих княжеских государств подчинялись британским представителям (назначенным вице-королем), которые обычно жили при дворе. Именно эту модель русские переняли для Бухары и Хивы. «Политический представитель» с резиденцией в Кагане, городе недалеко от Бухары, но входящем в российский анклав, служил переговорщиком с эмиром от лица России. Хивинский хан общался с российским чиновником в Петро-Александровске, русском городке в 80 км от Хивы.

Колониальные различия были вписаны в пространство, социальные практики и законы. Новый русский город в Ташкенте – широко распространенный феномен колониального урбанизма. Англичане и французы тоже строили у себя в колониях новые города, призванные продемонстрировать превосходство цивилизации завоевателей. Русский Ташкент своими широкими прямыми бульварами резко контрастировал с путаными улочками Старого города. Он был словно небольшой островок России посреди Туркестана. Уже в 1875 году, когда новому городу еще не было и десяти лет, один гость из Венгрии отмечал, что «можно годами жить в российском Ташкенте, даже не подозревая о существовании сартской части города»{72}. Ташкент был первым и самым важным из «новых городов» России, однако такие районы вырастали и в Самарканде, Коканде, Маргилане и Худжанде. Апартеида не существовало, и многие богатые жители Центральной Азии строили дома в новых городах, хоть они и были явно российскими территориями. В колониальном Ташкенте появились муниципальное собрание, газовое освещение, трамвайная линия (которую в 1912 году механизировала одна бельгийская компания), театры, парки и рестораны. К 1917 году, концу имперской эпохи, здесь уже проживала треть всего населения города.

Российскую администрацию Туркестана возглавляли военные. Все генерал-губернаторы и все губернаторы округов были офицерами. В их ведении было два уровня бюрократии. Верхний уровень функционировал исключительно на русском языке и почти полностью состоял из русских и других представителей европейских народов Российской империи. Управленцы нижнего уровня, на котором империя взаимодействовала с местными жителями, набирались из числа этих самых жителей, и они вели свою деятельность на местных языках. В районах с оседлым населением владельцы собственности избирали выборщиков (элликбоши), которые, в свою очередь, избирали деревенских старейшин (аксакалов) и начальников полиции на уровне округа (волости). Аналогичная, основанная на выборности, система управления образовалась и у кочевого населения{73}.

Колониальный порядок сформировал двойственный характер социума: русское и мусульманское общества жили бок о бок и при этом мало взаимодействовали. Апартеида или правовой сегрегации не наблюдалось, однако между русскими и местными существовало четкое пространственное разделение. Первых посредников русские нашли среди купцов, у которых уже был коммерческий интерес к российской торговле. Вскоре после разграбления Ташкента Михаил Черняев, генерал-завоеватель, наградил 31 человека за «усердную службу и преданность российскому правительству»{74}. Сейид Азимбай Мухаммадбаев, купец с обширными торговыми связями в России, существовавшими еще до завоевания, был одним из первых посредников российской власти в Ташкенте. Он получил в Санкт-Петербурге звание потомственного почетного гражданина от самого царя, а его семья стала важной опорой мусульманского общества в Ташкенте. Однако основное бремя общения с местными жителями – в том числе с теми, кто занимал низшие ступени административного порядка, созданного русскими, – легло на плечи татарских или казахских переводчиков, прибывших с армиями завоевателей. Константин Кауфман, первый генерал-губернатор Туркестана, основал в главных городах русские школы, однако его надежды привлечь в них местных учеников Азии не оправдались. Почти никто из родителей не хотел отдавать сыновей в русские школы, опасаясь, что там они утратят свою религию или культуру. В 1884 году Николай Розенбах, преемник Кауфмана, основал так называемые русскоязычные школы, где по утрам предлагалась базовая русская учебная программа, а во второй половине дня – дабы завоевать доверие родителей – уроки муллы. И даже у них работа поначалу не ладилась. Местная знать, которую обязали отправлять сыновей в такие школы, часто нанимала детей бедняков из окрестностей, чтобы те учились вместо них. Ситуация менялась очень медленно. К началу XX века, когда значение русского языка в повседневной жизни стало возрастать, известную популярность обрели и эти учебные заведения. В последние годы царского правления видные граждане Туркестана обращались к правительству с просьбой открыть больше таких школ. Выпускники этих школ и сформировали класс посредников, в которых нуждалась Российская империя в Туркестане. Однако за пределами этой небольшой прослойки русский язык мало кто понимал.





Современность пришла по следам имперских завоеваний во многих частях света, и Центральная Азия не была исключением. Российское вторжение принесло сюда новые формы власти, технологии и представления о мире, подорвавшие статус-кво в Центральной Азии. Российская империя, опиравшаяся на современную армию и бюрократию, обладала значительно большим государственным потенциалом, чем любое из государств Центральной Азии за всю ее историю, и это существенно изменило соотношение сил в регионе. Российское завоевание положило конец бесконечным столкновениям местных правителей и воинственных кланов, а также политической раздробленности, которую эти столкновения создавали. У казахских элит был гораздо более длительный опыт российского управления. Новые правила 1881 года лишь укрепили эти отношения, превратив казахских султанов в выборных должностных лиц. В Туркестане правление России привело к краху племенных элит – местных ханов, беков и более мелких лидеров, долгое время представлявших угрозу для династических правителей. Элиты утратили контроль над местными ресурсами и власть, которую эти ресурсы давали. Кого-то из их представителей сослали в другие части Российской империи, кто-то эмигрировал (в основном в Афганистан), а остальные, при удачном стечении обстоятельств, опустились до статуса помещиков (баев). Как бы там ни было, российское законодательство фактически предоставляло право собственности на землю тем, кто эту землю обрабатывал, а власть землевладельцев ограничивало. Они больше не могли оказывать серьезного влияния на местную жизнь. Туркестан и земли казахов как политическое пространство стали едины как никогда, и впервые за всю историю оказалось возможным представить себе туркестанцев как единую общность. Правителям, оставшимся на местах (хивинскому хану и бухарскому эмиру), такая консолидация власти тоже была выгодна. В Бухаре протекторат реформировал отношения между эмирами и местными губернаторами, лишенными возможности восстать против эмира, поскольку это привело бы к вмешательству России. Наиболее ясно это прослеживается в истории кенегасских эмиров Шахрисабза, которые были главными соперниками мангытов еще до основания Мангытской династии. В середине XVIII века, когда правление Чагатаидов в лице Абулфейз-хана пошатнулось, узбекский род кенегасов стал бороться за власть, сохранив при этом полную независимость от Бухары и основав в Шахрисабзе свою династию, которую мангыты так и не смогли полностью подчинить. Русским удалось окончательно сломить власть кенегасов и передать город Бухаре{75}. (Кроме того, русские вверили Бухаре территорию на Памире после итогового установления границы между Российской империей, Афганистаном и Британской Индией в 1890-х годах.) Под протекторатом бухарские эмиры обрели гораздо большую власть над своими территориями, чем когда-либо удавалось захватить их независимым предшественникам. За следующие несколько десятилетий в этих местах сформируются новые понятия общности и солидарности.

Железная дорога, пароходы, телеграф и почта подарили Центральной Азии небывалые связи с остальным миром. В 1870 году в Ташкенте установили первый в Центральной Азии печатный станок, телеграф появился здесь в июне 1873 года, а в мае 1875 года открылся первый банк. Со временем регион связала с Россией железная дорога. Строительство железных дорог в Центральной Азии началось из военных соображений, а не экономических. Первый путь проложили в туркменской пустыне во время окончательного завоевания туркмен. С годами железная дорога протянулась на восток, в 1898 году дошла до Ташкента, а затем и до Ферганской долины. Также она соединила Центральную Азию с пароходами на Каспии, а благодаря другим железнодорожным путям – и с Черным морем. В 1910 году проложили прямую дорогу вглубь России через Оренбург. Всего за одно поколение завоевание полностью изменило экономику Центральной Азии. Наибольшее влияние оно оказало на сельское хозяйство. В Центральной Азии появились новые сельскохозяйственные культуры, что привело к изменениям в рационе людей. Картофель, помидоры и свекла были для региона в новинку, однако быстро стали основными продуктами местной кухни. Еще более интенсивно развивались промыслы. Повышенное значение приобрело шелководство, и впервые началась промышленная добыча полезных ископаемых. Однако главным двигателем преобразования региона и его экономики стал хлопок.

Хлопок выращивали в Мавераннахре с незапамятных времен, и к XIX веку он уже стал важной частью экспорта в Россию. Еще до взятия Ташкента русские купцы наведывались в Центральную Азию, с большим риском и вынужденные терпеть многие неудобства, чтобы оценить возможности этой отрасли. Хлопок привлек внимание и Кауфмана, генерал-губернатора Туркестана на протяжении четырнадцати весьма важных лет, с 1867 по 1881 год, который отправил двух специалистов в Техас, чтобы они изучили современные американские методы производства и поискали новые сорта хлопка. Хлопок, который традиционно выращивали в Мавераннахре, был коротковолокнистого сорта, и из него получались более грубые сорта пряжи. Американские же сорта содержали в себе более длинное волокно, и из них было легче ткать. Эмиссары Кауфмана привезли в Туркестан несколько новых сортов хлопка, и один из них, хлопчатник обыкновенный (Gossypium hirsutum), превзошел все ожидания. Первая экспортная отгрузка прошла в 1884 году, после чего все больше крестьян с энтузиазмом брались за выращивание хлопка. Сначала текстильные фабрики в Москве и Лодзи отправляли закупать хлопок своих представителей, но вскоре появились специализированные фирмы, которые занимались организацией поставок. Прибыль от торговли хлопком была велика, и компании, которые вели этот бизнес, образовали в Туркестане городской купеческий класс. Хлопок послужил основой и для появления в регионе современной промышленности. Перед отправкой на текстильные фабрики в Россию или Польшу (входившую тогда в состав Российской империи) хлопок обрабатывали на хлопкоочистительных машинах. Затем готовую продукцию отправляли обратно в Центральную Азию. Хлопковое сырье было вкладом земледельцев Туркестана в мировую экономику – и теперь между Россией и Центральной Азией сформировались типично колониальные отношения.

Первый типографский станок в Центральной Азии установил Кауфман, однако вскоре выпуск печатных книг наладили и местные книготорговцы, которые раньше только продавали их. Книгопечатание быстро распространилось по всему региону. Благодаря поездам и пароходам в книжные магазины Центральной Азии доставляли книги со всего мира. Вместе с книгами появилась еще одна важная новинка – газета. Первые газеты выпускали официальные органы власти: Туркистон вилоятининг газети («Туркестанские ведомости»), издававшаяся в Ташкенте с 1870 года, и Дала вилаятининг газети («Степной вестник»), издававшаяся в Омске с 1888 года. Их целью было предоставление «полезной информации» коренному населению, но, помимо этого, они стали еще и площадками, на которых высказывались и обсуждались новые идеи. Доставляли сюда и другие газеты – на разных тюркских языках, на персидском – из Крыма, Османской империи, Ирана и Индии, а с ними распространялись новости и идеи из далеких мест. Новые модели круговорота товаров, людей и идей изменили кругозор жителей Центральной Азии. Новые виды транспорта и более широкие возможности – теперь путешествовать можно было на гораздо большие расстояния, быстрее и в самых разных направлениях – сделали мир ощутимо более компактным.

После завоевания в Центральную Азию потянулись люди и из других уголков Российской империи. Сюда приезжали солдаты на службу, крестьяне-поселенцы, администраторы, купцы и те, кто искал работу. Большинство приезжих были русскими или украинцами, но помимо них сюда переселялись прибалтийские немцы, поляки, ашкеназские евреи и армяне. Также сюда ехали татары, тюркоязычные мусульмане из Волго-Уральского региона, находившегося под контролем России с 1550-х годов. Некоторые татары служили офицерами в армии, но большинство из них занимались переводческой деятельностью или торговлей. На протяжении следующих десятилетий татарам суждено будет сыграть в жизни Центральной Азии самые разные роли. Многие переселенцы обосновались в городах, изменив их характер (как мы вскоре увидим), но было среди них и немало крестьян. В основном они направлялись в степь. Первыми колонистами были казаки, принадлежавшие к военному сословию, ставшему одним из столпов царской империи. Империя селила их на границе, чтобы обеспечить первую линию обороны. Как только империя покорила степь, в новые регионы двинулись крестьяне-поселенцы, сперва самостоятельно, а после 1896 года организованно. Эти передвижения – часть более масштабного переселения славянских крестьян, в ходе которого более 5 миллионов человек переехали в Сибирь или Центральную Азию в период с 1885 по 1913 год. В казахской степи наибольшую трансформацию произвел даже не хлопок, а поселенческий колониализм. Поскольку русские крестьяне с помощью плуга стали обрабатывать все больше и больше земли, они нарушили традиционный образ жизни кочевников, и теперь многие казахи оказались вынуждены перейти на оседлый образ жизни и заняться сельским хозяйством или, чему есть множество примеров, работать на самих русских поселенцев (рис. 6.1). Расселение крестьян привело к изменениям в демографическом и экологическом балансе в степи. Кроме того, оно вызвало у казахов огромное недовольство. Земельный вопрос станет для казахских элит центральным в XX веке.



Рис. 6.1. Казахское поселение, около 1900 года. Открытка (из собрания автора)



Российское правление в Центральной Азии оказалось причудливым сочетанием высокомерия и паранойи. Российские администраторы были совершенно убеждены в превосходстве европейской цивилизации, которую они представляли. Просвещенная власть, хорошее правительство, упорядоченное налогообложение и современные технологии – как им казалось – преобразят регион и цивилизуют его население. В первые годы нового административного порядка был предпринят ряд утопических преобразований. В 1873 году Фердинанд де Лессепс, руководитель строительства Суэцкого канала, предложил проложить железную дорогу из Кале в Калькутту, которая пройдет через новые российские территории, а затем направится к Пешавару через Кабул. Были и проекты по изменению русла Амударьи таким образом, чтобы она впадала в Каспийское море, что одновременно позволило бы орошать пустыню и проложить водный путь в Индию{76}. В 1890-х годах, после жуткого голода, опустошившего внутренние регионы России, имперское правительство взялось за проект планового переселения славянских крестьян в Центральную Азию. Основным пунктом назначения служила казахская степь, в которой, как предполагалось, много неиспользуемой земли. Было предпринято несколько экспедиций, призванных оценить, сколько земли на самом деле нужно кочевникам. Удивляться не приходится: по результатам исследований выяснилось, что количество земли в регионе значительно превышает потребности кочевников, и раз так, почему бы не расселить там крестьян. В Туркестане, где население было более плотным, местная администрация опасалась массовых расселений чужаков – за исключением Семиречья на северо-востоке и в северной части сырдарьинского района. Местные чиновники исправно отвечали, что подходящей земли в Туркестане нет, и в 1897 году губернатор запретил расселение в этом регионе. Однако на рубеже XIX и XX веков Министерство государственных имуществ Российской империи, которое занималось расселением крестьян, все же обратило свой взор на Туркестан. Глава администрации и будущий министр сельского хозяйства Александр Васильевич Кривошеин мечтал создать «новый Туркестан», где славянские поселенцы будут выращивать хлопок на землях, которые теперь можно орошать по методам, финансируемым правительством. Несмотря на то что имперский режим рухнул, когда проект еще находился в зачаточном состоянии, Центральная Азия успела превратиться в колонию как с точки зрения оккупации, так и с точки зрения распространения переселенцев, и присутствие России в этом регионе стало весьма значительным.

Такую спесь вечно сопровождал страх, что российское правление слабо, а местное население состоит из «фанатиков», не способных с ним смириться. Ислам представлял основную угрозу российскому правлению в Туркестане. Новые власти ставили знак равенства между исламом и фанатизмом, который настраивает мусульман на иррациональную ненависть к завоевателям. Разбираться с этим узлом проблем следовало осторожно. Кауфман видел решение в политике игнорирования ислама. Ислам и исламские институты предполагалось оставить в покое, поскольку попытки обуздать их лишь разожгут фанатизм, однако исламских сановников надлежало лишить любых официальных функций и должностей при российском правлении. Кауфман надеялся, что, лишившись государственной поддержки, ислам придет в упадок. С кочевниками дело обстояло совсем иначе. Считалось, что их образ жизни «основан на естественных и по-прежнему первобытных принципах», а потому у них якобы «нет особой религиозной веры»{77}. Российская политика, основанная на этих предположениях, заключалась в том, чтобы обращаться с фанатизмом осторожно и не допускать его распространения среди кочевников. Но так было не всегда. Столетием ранее Екатерина Великая видела в кочевниках проблему. По ее мнению, склонность кочевников к набегам и разбою можно было обуздать лишь поощряя распространение в степи ислама, который приобщил бы их к цивилизации. Под руководством Екатерины в степи построили несколько мечетей и основали исламские школы (где работали татары) для казахов Младшей Орды. Таким образом, исламские институты способствовали укреплению российской власти на казахских землях{78}. Однако к середине XIX века взгляды русских на ислам изменились. Кауфман учредил разные модели управления для каждого типа населения и даже предложил изменить административные границы в Туркестане, чтобы увековечить «естественную демаркацию» оседлого и кочевого населения{79}. Несмотря на то что в период империи границы остались неизменными, кочевники и оседлые мусульмане оказались в зонах действия разных правовых режимов. В оседлых районах Туркестана население по-прежнему подчинялось шариату в толковании мусульманских судей (кадиев). Компетенции кадиев ограничили, судебные процедуры изменили, а их решения могли подвергаться пересмотру российскими должностными лицами, однако шариат по-прежнему действовал. У кочевников же – казахов, киргизов и туркмен – личное право основывалось на обычае (адате), а решения принимали выборные судьи, которых называли биями. Кочевники и оседлые жители и так знали о своих различиях, но русские закрепили эти различия законодательно.

Политика игнорирования ислама основывалась и на некоторых базовых характеристиках Российской империи. Ресурсов не хватало, а административный механизм был напряжен до предела. Как это происходило и в других колониальных странах мира, в Центральной Азии русские управляли посредством крайне ограниченного контингента из метрополии. Низшие уровни власти – старосты, контролеры водопользования, сборщики налогов – были укомплектованы местными жителями, русские же представляли только верхушку администрации. Поскольку лишь очень немногие русские управленцы знали местные языки, Центральная Азия по-прежнему была им чужда. Одним из немногих компетентных востоковедов на государственной службе был Николай Петрович Остроумов, который прибыл в Ташкент в 1877 году, окончив обучение восточным языкам в Казанской духовной академии. В последующие сорок лет он продолжал службу на разных должностях. Он был редактором государственной газеты на местном языке, цензором, доверенным лицом генерал-губернаторов и советником российских чиновников по всем вопросам Центральной Азии. В 1911 году он признался одному гостю, что российское правление в Туркестане, по его мнению, не продлится и дня, если вывести оттуда армию{80}. Это предчувствие рождало осторожность в действиях чиновников, которые не хотели провоцировать местное население и считали своим высшим приоритетом мир и порядок.

Неудивительно, что ни одна из утопических программ преобразований так и не была реализована в период империи. Традиционная сеть ирригационных каналов продолжала функционировать и тщательно обслуживалась, а успехи в строительстве новых сооружений в период империи были очень скромными. В царский период в Туркестане было реализовано всего два крупномасштабных ирригационных проекта. Первый, вдоль русла реки Мургаб в Закаспийской области, был попыткой реконструировать ирригационную сеть XIII века, питавшую оазис Мерв. В 1887 году всю землю вдоль реки объявили личной собственностью царя, который щедро выделил средства на создание модели планового развития. Мургабские владения империи, как называли эти земли, включали в себя несколько каналов и водохранилищ, которые накануне Первой мировой войны орошали 25 000 десятин (27 500 га) земли. Кроме того, в проект входили гидроэлектростанции, экспериментальные фермы и фруктовые сады, а также план нового города Байрамали. Бо́льшую часть этой земли сдавали в аренду русским поселенцам. Второй крупный ирригационный проект развернулся в Голодной степи, где первые неудачи Кауфмана следовало компенсировать другими проектами. Отчасти он был делом рук великого князя Николая Константиновича, племянника Александра II, которого за распутство отправили в ссылку в Ташкент: он украл у своей матери бриллианты, чтобы расплатиться за свои похождения, его объявили сумасшедшим (официально он «страдал от нравственной распущенности») и отправили в Ташкент доживать свою позорную жизнь в безвестности у границ империи. В Ташкенте он, похоже, нашел свое предназначение и вложил немало сил и средств в ирригационные системы. Кроме того, он очень серьезно подошел к затее изменить русло Амударьи, но в конце концов остановился на небольших проектах. Наиболее успешным из них было расширение старого оросительного канала и строительство канала «Николай I», протянувшегося далеко в Голодную степь. Впоследствии российское казначейство приобрело этот канал, и он стал базовым элементом более крупной оросительной системы, построенной незадолго до войны. В 1913 году открылся первый крупный канал, построенный с использованием современных технологий и названный в честь Романовых; ожидалось, что он будет орошать 45 000 десятин (50 000 га). И все же полвека работы принесли весьма скромные результаты. Российские наблюдатели осознавали скудость имперских достижений, особенно сравнивая их с тем, что делали британцы в Пенджабе. «По сравнению с тем, чего добились английские инженеры, – писал один обозреватель в 1906 году, – наши слабые и в общем неудачные попытки орошения небольшого участка земли в Центральной Азии определенно кажутся жалкими и незначительными»{81}. Другие проекты принесли плоды столь же скудные. Туркестан по-прежнему оставался территорией мелких крестьянских угодий. Там не было ни плантаций, ни крупной промышленности, а хлопковый бум произошел лишь благодаря мелким земледельцам.





Когда династия Цин заново завоевывала Восточный Туркестан, ее политика основывалась на другой цивилизаторской миссии. Цзо Цзунтан обратился к старой школе государственного управления, основанной не на европейском духе просвещения, а на конфуцианской классике; при этом он оставлял пространство для осуществления технической модернизации. Возможно, Цзо не читал датированных 1820 годом воспоминаний Гуна Цзычжэня (с которым мы познакомились в главе 3), но они оба возлагали на Синьцзян схожие надежды. Коренное население нужно было приобщить к конфуцианским нравственным ценностям. Параллельно с этим предполагалось вложить значительные средства в мелиорацию земель, расселение ханьских крестьян и хуэй-цзу, внедрение китайской административной системы и конфуцианского образования – все это должно было превратить новую провинцию в цветущий сад, который сможет сам себя обеспечивать{82}. Вскоре эти надежды рассыпались в прах: проекты не осуществились из-за нехватки ресурсов; а идею школы государственного управления сменила программа глубинных реформ, основанных на европейских ценностях, поскольку империя Цин искала выход из того затруднительного положения, в котором оказалась.

Видение Цзо приняло форму государственной политики в 1884 году, когда вновь завоеванную территорию преобразовали в провинцию со столицей в Урумчи. Перемена статуса подразумевала, что старую военную администрацию во главе с маньчжурскими и монгольскими знаменосцами и их мусульманскими посредниками (ванами) следовало заменить бюрократической системой областей, префектур и округов, укомплектованной ханьскими чиновниками. На практике же для Синьцзяна был сделан ряд исключений. Чиновники, которые им управляли, стояли в стороне от общей ротации должностей на имперской государственной службе, и им не нужно было сдавать общие экзамены. Новый чиновничий аппарат составили солдаты армии завоевателей. Цзо организовал его как современную армию, только без знамен династии Цин. В него вошли китайские солдаты (как ханьцы, так и хуэй-цзу), а также узкий круг офицеров, в основном из провинции Хунань. После окончания кампании Цзо не задержался в Синьцзяне, и эта территория стала настоящей страной возможностей для хунаньских офицеров его армии, правивших провинцией до распада империи в 1912 году. Таким образом, второе цинское завоевание Синьцзяна существенно отличалось от первого.

Как оказалось, превратить регион в провинцию легче на словах, чем на деле. В Синьцзяне были плохие дороги, а о строительстве железных дорог или о китайском образовании для местного населения даже и речи не заходило. Поскольку по-тюркски говорили лишь немногие из новых чиновников, прежние мусульманские посредники остались на своих местах, хотя их и разжаловали из «чиновников» в «официальные служащие». Кроме того, организация поселений ханьцев тоже оказалась задачей не из простых. Многие солдаты, демобилизованные из армии завоевателей Цзо, участвовали в проектах по мелиорации земель, но лишь немногие продемонстрировали достаточную выносливость в качестве поселенцев. Доля китайцев в населении Синьцзяна по-прежнему оставалась ничтожной, а пропасть между правителями и гражданами была столь же велика, как и в российской Центральной Азии, если не больше. В Алтышаре династия Цин строила свои города-крепости на некотором расстоянии от старых городов, однако здесь больше заботились о безопасности, чем о демонстрации превосходства собственной цивилизации. Когда Синьцзян стал провинцией, положение дел не изменилось. На севере большинство городов разрасталось вокруг стен крепостей, как и в Российской империи. Кульджа и Урумчи так же сильно отличались этнически от новых соседних поселений, как Верный или Пишпек.

Более важной причиной ослабления цинского правления в Восточном Туркестане было то, что империя Цин сама была жертвой империализма. Со времен Опиумных войн вследствие ее геополитической слабости другие империи заставляли династию Цин подписывать неравноправные договоры и вымогали у нее экстерриториальные привилегии. Такими правами обладали и Россия, и Великобритания, и, мало того, эти права еще существеннее укрепились в ходе дипломатических переговоров, сопровождавших восстановление цинского правления в Синьцзяне. Согласно Петербургскому договору Россия получала право открыть в Синьцзяне четыре консульства, а российским подданным разрешалось свободно торговать в регионе. Во времена правления Якуб-бека Великобритания также обозначила свое присутствие в регионе. После второго завоевания она получила от династии Цин право открыть консульство в Кашгаре, а для своих подданных – те же условия торговли в провинциях, что и у россиян. Экстерриториальность и право европейцев на беспошлинную торговлю во всем мире были ключевыми чертами империализма в XIX веке. Необычным в Синьцзяне было то, что и в Российской, и в Британской империях от экстерриториальности выигрывали имперские подданные, которые представляли отличающуюся от правящей нацию и культуру. Подданными России, ведущими деятельность в Синьцзяне, были в основном татары на севере и «андижанцы» на юге. «Андижанцы» пользовались привилегированным статусом в Синьцзяне как подданные Коканда. После завоевания русскими Коканда они стали подданными России, хотя в прошлом никакого отношения к Российской империи не имели, а большинство из них даже не родились в Западном Туркестане. И все же свой новый статус они сочли весьма выгодным. Помимо того, что им не нужно было платить налоги, они находились под защитой российских консулов и освобождались от судебных разбирательств в цинских судах. Сами консульства – в Тарбагатае, Кульдже, Урумчи и Кашгаре – стали центрами российского влияния. Консулы назначали своим подопечным, проживающим в разных местах, своих старост (аксакалов). Старосты выступали посредниками между российскими подданными и цинскими властями и разрешали споры между ними. Они распространяли экстерриториальность гораздо шире, чем это могло бы сделать ограниченное число консулов. Все британские подданные, торговавшие в Синьцзяне, были индийцами, и большинство из них были индусами. Британское консульство в Кашгаре взяло на себя управление уже существующими сетями старост индийских общин и предоставило им консульскую защиту. Чиновники династии Цин назначением старост были недовольны, поскольку в договорах о них прямо не упоминалось, однако династия Цин мало что могла с этим поделать.

Британское влияние распространялось лишь на юг Синьцзяна, а российские торговцы вели деятельность по всей провинции, и их влияние стало здесь преобладающим. Российские подданные импортировали из Синьцзяна сырье, в том числе хлопок, а ввозили ткани, изделия из металла, часы, сигареты и спиртные напитки – и все эти товары стоили гораздо дешевле китайских аналогов, которые облагались несколькими налогами. При пересечении границ провинций китайские торговцы были обязаны платить внутреннюю пошлину (лицзинь). Властям Синьцзяна, больше не получавшим дохода от российской торговли, часто приходилось снимать лицзинь, поскольку при уплате всех налогов китайские торговцы рисковали обанкротиться. Таким образом, администрация Синьцзяна функционировала за счет субсидий из центрального бюджета, который все больше истощали требования крупных держав о контрибуциях, особенно после Ихэтуаньского восстания 1900 года. Российское господство в экономике Синьцзяна ощущалось в различных формах. Задолго до начала XX века рубль стал самой стабильной и широко распространенной валютой на базарах Синьцзяна. Инфраструктура в империи Цин была развита слабо, и даже китайские товары доставлялись в Синьцзян по российским железным дорогам. Транссибирская железнодорожная магистраль, построенная в 1894 году, и Китайско-Восточная железная дорога, ее южная ветка, построенная в 1896 году и проходившая по территории Маньчжурии, служили самым быстрым транспортом от китайского побережья до Синьцзяна. Дешевле и быстрее выходило перевозить грузы, скажем, из Шанхая в Кашгар вокруг Азии и через Российскую империю (пароходом в Одессу или Батуми на Черном море, затем по Транскаспийской железной дороге в Андижан, а потом караваном в Кашгар), чем по суше через земли Китая{83}. Местная почтовая служба была создана лишь после падения династии Цин. До этого единственным способом подключиться к мировой почтовой системе оставались отделения почты России. В Синьцзяне не было и телеграфа. Вероятнее всего, новости из-за рубежа быстрее доходили через русский Туркестан, чем через Китай. У нового купеческого класса в Синьцзяне были более тесные связи с Россией, чем с Китаем, а новые возможности и источники вдохновения он искал на западе. Переселение через границу не было однонаправленным. Многие безземельные или бедные крестьяне, в основном из Кашгара, отправлялись в русский Туркестан в поисках работы и более высокой заработной платы. Эта трудовая миграция началась в 1870-х годах, но значительные масштабы приобрела на рубеже XX века. По приблизительным оценкам, в 1905 году такое путешествие совершили 13 000 человек, в 1908 году – 28 000, а в годы Первой мировой войны количество мигрантов выросло до 50 000 человек в год. Некоторые из них отправились в Семиречье (где уже проживало многочисленное население таранчей, представители которого мигрировали из Или, когда район снова отошел династии Цин), но еще более популярным местом назначения стала Ферганская долина. Труд кашгарцев внес важный вклад в развитие русского Туркестана, особенно во взрывной рост хлопковой промышленности. В основном миграция была сезонной, однако многие оставались на длительный срок и зачастую получали российские документы. Община кашгарцев еще сыграет важную роль в становлении уйгурской национальной идентичности в XX веке.

Синьцзян был, по сути, колонией, но по ряду важных аспектов он был в гораздо большей степени колонией Российской империи, нежели династии Цин. На заре XX века Восточный Туркестан одновременно служил продолжением Туркестана, при этом более бедным и менее развитым, и задворками русского Туркестана, с которым он взаимодействовал гораздо интенсивнее, чем с самим Китаем.

Глава 7

Новое видение мира

«Европейцы, воспользовавшись нашим небрежением и невежеством, отобрали у нас власть и постепенно отнимают у нас ремесла и торговлю. Если мы срочно не приложим усилия, чтобы провести реформы и защитить себя, свой народ и своих детей, нас ждет чрезвычайно трудное будущее». Такой диагноз текущему состоянию туркестанского общества поставил в 1906 году ташкентец Мунаввар Кары Абдурашидханов в первом номере газеты «Солнце», которую он основал, когда политическая либерализация, ставшая следствием русской революции 1905 года, позволила жителям Центральной Азии издавать газеты. По словам Мунаввара Кары, ситуация была ужасной: «Все наши поступки и действия, наш образ жизни, наши слова, наши мектебы и медресе, наши методы преподавания и наши представления о морали порочны по своей сути. Если мы будем продолжать в том же духе еще пять или десять лет, нам грозит опасность рассеяться по свету или погибнуть под гнетом развитых стран». Решение состояло в том, чтобы провести общественные реформы и самим вытащить себя из болота за волосы: «Реформа начинается со стремительного развития наук, соответствующих эпохе. Для знакомства с современными науками нам необходимо прежде всего реформировать наши школы и методы обучения». Развитие наук, необходимых для удовлетворения потребностей нового века, позволило бы туркестанцам избежать мрачного будущего, которое в противном случае неминуемо наступит. Следовало призвать общество к безотлагательной модернизации, однако задача была не из легких: «Пелена невежества настолько затмила нам свет, что мы даже не видим, до какой степени отстали… [Среди нас] много тех, кто всю свою жизнь словно просидел в темном доме, вдали ото всех, и уверен, что все реформы лишь прикрывают разгул коррупции, а все реформаторы – просто жулики»{84}.

После российского завоевания жители Центральной Азии стали задаваться новыми вопросами, причем оно же дало и саму возможность задавать эти вопросы в новой форме. На рубеже XIX и XX веков в Туркестане возник совершенно новый реформаторский дискурс. Его участники искали решение проблем, с которыми столкнулось общество. Почему Центральную Азию завоевали? Что давало европейцам военное и экономическое превосходство, позволяющее им не только править миром, но и совершать новые открытия? Как мусульманам выжить в новом колониальном мире? И это были далеко не абстрактные философские вопросы. Вызовы и соблазны, связанные с приходом колониализма на территорию мусульманских обществ, сделали эти вопросы предметом практического интереса. Улицы нового Ташкента с газовыми фонарями и модными магазинами – и да, с кабаками и борделями – вызывали вопросы, требующие ответа, по крайней мере у тех, кто с этими явлениями как-то взаимодействовал. О необходимости реформ вещали в общественных учреждениях (газетах, благотворительных организациях, а затем и театрах), которые в Центральной Азии были в новинку. То, какими должны быть эти реформы, обсуждали социальные группы, которые также появились совсем недавно, и для них был характерен новый взгляд на мир. Питавшие эти взгляды идеи были своего рода аналогами тех движений, которые существовали где-то далеко-далеко. Поезда, пароходы и почта, связывавшие Центральную Азию с мировой экономикой, доставляли туда печатные книги и газеты с других краев света. С 1870 года «полезную информацию» печатали в газете «Туркестанские ведомости», а вскоре здесь появились газеты на различных тюркских и персидском языках – из Крыма, Османской империи, Ирана и Индии. Эти газеты связывали Центральную Азию с далекими странами, с которыми раньше она не контактировала. Газеты, книги, современные карты и глобусы давали людям «новые знания о мире», как они не раз замечали впоследствии в своих автобиографиях. Поразительно, но ни одна из этих газет не выходила на русском языке, и сама Россия никаких моделей развития и образцов для подражания не предлагала. Они приходили из других мусульманских обществ Российской империи и других стран. Такое взаимодействие было чем-то новым, а возникало оно благодаря связям, построенным империей{85}.



Рис. 7.1. Новометодная школа в Самарканде, ок. 1911 года. Ученики сидят за партами, которые расставлены аккуратными рядами. Занятия на открытом воздухе в школах не проводились. Вероятно, ученики специально позируют Сергею Прокудину-Горскому, одному из пионеров цветной фотографии, который путешествовал по Российской империи по заданию императора, чтобы задокументировать многообразие ее народов. Из коллекции фотографий Прокудина-Горского, Библиотека Конгресса США, Отдел гравюр и фотографий



Наиболее важными были связи с другими мусульманскими обществами Российской империи, которые пребывали в ее составе сильно дольше Туркестана. Среди татар Поволжья и Крыма в последней четверти XIX века возникло модернистское реформаторское движение, которое фокусировалось прежде всего на начальном образовании. Его главным поборником был Исмаил Гаспринский, крымский мирза (дворянин), получивший российское образование и поживший в Москве, Париже и Стамбуле. Гаспринский выдвинул идею школы «нового метода», где мусульманских детей будут учить алфавиту по новому фонетическому методу, что, в свою очередь, позволит осваивать функциональную грамотность более эффективно, чем в традиционных мектебах (см. рис. 7.1). В школах нового метода функциональную грамотность предполагалось сочетать с новыми видами знаний (арифметикой, общим естествознанием, географией и историей), чтобы обеспечить подготовку мусульманских детей к жизни и работе в современном мире. Новометодная школа (усул-и джадид, буквально: новый метод) дала название движению джадидизма. Школа была центральным элементом движения, однако проект реформы Гаспринского охватывал сразу несколько сфер. По его мнению, как только мусульмане Российской империи дотянутся до цивилизации, у них появятся газеты, книги и театр на их родных языках, а также учителя, врачи и предприниматели. В 1883 году Гаспринский получил разрешение на издание газеты. Ее назвали Tercüman («Переводчик») и с ее помощью доносили идеи реформ до читателей по всей Российской империи, Восточному Туркестану и державе Османов. Идеи Гаспринского обрели благодатную почву среди татар Волго-Уральского региона, где в современном образовании был заинтересован окрепший купеческий класс. Филантропы открывали обновленные медресе в Казани, Уфе и Оренбурге; татарское книгопечатание возникло в последней четверти XIX века, а после 1905 года появилась мощная периодическая печать. На рубеже XX века татарские издательства выпускали множество оригинальных произведений, а также переводы на татарский язык произведений русских и других европейских авторов.

Османская империя служила еще одним важным источником моделей реформ. Это было единственное достаточно мощное мусульманское государство, сохранившееся до XX века. Османские султаны претендовали на титул халифа – духовного лидера мусульман всего мира и символа мусульманского единства. Начало было положено в 1517 году, когда они завоевали Ближний Восток. Далеко не все мусульманские правители признавали этот титул, но по мере того, как все больше и больше исламских обществ подпадали под колониальное иго, многие в мусульманском мире снова начинали испытывать уважение к Османской империи, возлагать на нее надежды и перенимать ее модель модернизации исламского общества. Конечно, османы в то время находились в тяжелом положении. Как и династия Цин, Османская империя столкнулась и с внутренними потрясениями, и с иностранными интервенциями, из-за которых само будущее империи стало неопределенным. Поэтому с начала XIX века османские государственные деятели искали способы укрепить государство посредством централизации и создания новых институтов. В ходе этих исканий империя занималась вопросами современного мусульманского образования и создания новых институтов в рамках ислама. В середине XIX века статусу халифата османы стали придавать особое значение. Поскольку в качестве защитников немусульманского населения в Османской империи выступали европейские державы, османы искали дипломатические рычаги воздействия, претендуя на звание духовных лидеров всех мусульман мира, большинство из которых тогда оказались в колониальном подчинении у той или иной европейской державы. На практике возможности османов предпринимать какие бы то ни было значимые шаги для защиты или помощи другим мусульманам были ничтожны (миссия, которую они отправили к Якуб-беку, – мы упоминали о ней в главе 5 – была абсолютно исключительной), однако статус халифата создавал новые узы эмоциональной солидарности с мусульманами из столь отдаленных друг от друга мест, как Бенгалия и Ачех[8], а также Бухара, Ташкент и Яркенд. Тем временем османская пресса и другие издания стали появляться в Центральной Азии, где они были понятны образованной аудитории. Еще сильнее симпатизировала Османской империи Бухара. Эмиры позиционировали себя как последних мусульманских правителей в Центральной Азии и хранителей ислама. Поэтому они вели глубоко консервативную культурную политику, не позволявшую новому методу школьного обучения распространяться в Бухаре. Однако бухарские купцы, у которых были тесные связи с Российской империей и другими странами, хотели давать своим сыновьям современное образование. В 1909 году они основали благотворительное общество для отправки студентов в Стамбул, где те получали образование, которое бухарские эмиры не одобрили бы.



Рис. 7.2. Лидеры джадидов: Махмудходжа Бехбуди из Самарканда (слева) и Абдурауф Фитрат из Бухары (справа), ок. 1913 года



В Туркестане идеи реформ пришлись по душе новому поколению, тесно связанному с тем новым миром, который навязала Центральной Азии Россия, пусть даже само это поколение и происходило из старого мира. Мунаввар Кары, например, родился в семье, где все обучались по традиционной исламской модели. Он получил образование в медресе в Ташкенте и Бухаре и сам был богословом (частица «кары» в его имени – почетное звание, указывающее на то, что он выучил Коран наизусть), однако чтение газет и других современных работ убедило его в необходимости реформы. В 28 лет он написал редакционную статью, которую мы цитировали выше. Махмудходжа Бехбуди, его самаркандский коллега, был муфтием (юрисконсультом) – эта должность существовала и при российском правлении. Он родился в состоятельной семье, у которой были и некоторые интересы коммерческого характера, а в 1899–1900 годах восемь месяцев путешествовал по Кавказу и Османской империи, совершая хадж. Махмуд познакомился с современными образовательными учреждениями, наилучшие образцы которых в те несколько десятилетий можно было найти в Османской империи и Египте. По возвращении в Самарканд он стал ярым сторонником реформ; на тот момент ему не исполнилось и 26 лет. Абдурауф Фитрат из Бухары получил традиционное образование в медресе, а затем был удостоен стипендии благотворительного общества Бухары для обучения в Стамбуле (рис. 7.2). Решение приехать в Стамбул стало для него судьбоносным. Бухарские купцы и в мыслях не имели отправлять студентов в Санкт-Петербург (столицу империи) или Тегеран (столицу Ирана, на языке которой говорили в Бухаре), не говоря уже о татарских городах Казани или Оренбурге. Они выбирали Стамбул, потому что он был столицей единственного сильного мусульманского государства, где воплощались в жизнь новые идеи, касающиеся того, как сосуществовать с современным миром. Фитрат приехал в Стамбул в 1909 году, сразу после младотурецкой революции, когда весь город переполняли дискуссии о будущем. Четыре года в Стамбуле сформировали его мировоззрение на всю оставшуюся жизнь.

У многих джадидов, как обычно называют сторонников реформ, было традиционное исламское образование, а еще они были молоды. Они посмотрели на свое общество свежим взглядом и обнаружили, что в нем много чего не хватает. Поддерживая реформы, они утверждали власть нового поколения. Как мы увидим дальше, это вызывало некоторые трудности, однако за последние пятнадцать лет царской эпохи джадиды стали частью общественного ландшафта городского Туркестана. Реформаторы открывали школы нового метода и писали для них буквари и учебники. Они учреждали книжные магазины, общественные читальные залы, благотворительные общества и (после 1906 года) собственные газеты. Газеты не всегда были финансово успешны, и часто цензура убивала их еще до выхода на рынок. Тем не менее эти новые явления изменили в Туркестане общественное пространство и создали новые способы производства и обсуждения произведений культуры. Новые литературные жанры (газетный фельетон, художественный травелог и театральная пьеса) породили новый язык критики, а сатира и ее визуальный аналог – карикатура расширили рамки обсуждения культуры и общества. Новая литература была серьезной, дидактичной и крайне нравоучительной, и в ней содержалось много критики существующего положения дел в Туркестане.

Джадидов очаровывал современный мир. Они восхищались Европой (к которой принадлежала и Россия) и ее технологическим прогрессом, богатством и мощью, хоть и опасались последствий этой мощи для своего собственного общества. Они впитали идеи прогресса и цивилизации, а также родственные им идеи развития. Эти идеи эпохи Просвещения чаще приходили к ним через османские или татарские переводы, а не из русских текстов, и они радикально изменили мировоззрение джадидов. Прогресс и цивилизация были для них явлениями универсальными, достижимыми и необходимыми любому обществу. Общества, отстающие от современного мира в силу «небрежения и невежества», обречены быть завоеванными и оставаться в изоляции. Таким образом, внимание проекта джадидов было обращено внутрь, на само мусульманское общество, а не на русских. И не только потому, что критиковать империю было невозможно, а еще потому, что, с точки зрения джадидов, мусульманское общество должно было самостоятельно проводить внутренние реформы. Джадиды стремились откинуть ту «пелену невежества», которая, по их мнению, мешала их соотечественникам увидеть горькую правду. Джадидские авторы критиковали состоятельных людей и улемов за невыполнение своих обязательств перед обществом. Чрезвычайно дидактичный театр (который рассматривался как «дом наставлений», в котором общество могло трезво взглянуть на свои проблемы) стал площадкой для критики богатых торговцев, тративших деньги на торжества в честь обрезания или свадьбы, а не на строительство школ и стипендии для студентов, а улемов осуждал за то, что те не направляют людей на путь реформ. Старый уклад жизни превратился в объект насмешек как явление архаичное и не соответствующее требованиям времени. Этот кризис распространился и на сам ислам. Мусульмане переживали кризис, поскольку на протяжении многих веков отклонялись от первоначальных заветов ислама и погрязли в обрядах и традициях, не имеющих с этой верой ничего общего. Искаженное толкование религии сбило мусульман с пути прогресса. По мнению реформаторов, мусульманам необходимо было правильное понимание ислама, очищение от различных наслоений, а также избавление от приобретенных за несколько столетий обычаев и традиций. Реформа представляла собой не что иное, как переосмысление ислама и его роли в обществе.

Прогресс и стремление к цивилизации требовали, чтобы общество прислушалось к реформаторским идеям. Джадидам, как и представителям многих других движений, нравилась метафора пробуждения. Обществу следовало пробудиться от дремоты невежества и безрассудства, чтобы занять достойное место в мире. Кроме того, реформа подразумевала радикальное переосмысление самого общества. Джадиды однозначно думали о реформировании сообщества мусульман, а не колонизаторов. Джадиды Туркестана обращались к своим соотечественникам, людям, живущим на родине (ватан), которой они считали Туркестан. Слово ватан издавна означало место происхождения, место рождения человека. Джадиды стали использовать его в гораздо более широком, абстрактном смысле для обозначения всего Туркестана. Еще они ввели в употребление слово миллат – давнее понятие, которое теперь стало обозначать нацию. Исторически сложилось так, что жители Центральной Азии отождествляли себя со своим родом, городом или деревней, религией или династией, а идея нации для них была совершенно новой. Нацию можно представить по-разному – по признаку территории, этнической принадлежности или вероисповедания, однако она представляет собой новый вид сообщества, основанного на «глубинном равноправном товариществе» всех его представителей, по выражению Бенедикта Андерсона{86}. Джадиды Туркестана под нацией обычно понимали мусульман Туркестана – сообщество, объединенное географией и вероисповеданием. Бухарские реформаторы привыкли считать своей родиной эмират. Фитрат воспевал Бухару: «Моя родина! Место, пред которым преклоняются тело мое и душа / Мое прибежище, моя честь, моя слава / моя Кааба, моя кибла, мой сад»{87}. Для людей поколения его бабушек и дедушек такие чувства были бы невообразимы.

И все же за территориальными представлениями об идентичности в воображении джадидов скрывалось иное понимание общности. Идея о том, что человечество разделено на отдельные нации и каждую определяет общая культура и наследие, нашедшие свое выражение в языке, возникла в XIX веке и изменила представления о законах и солидарности в Европе. В Центральную Азию эта идея пришла из нескольких источников: от российских чиновников, классифицирующих людей по этническим признакам, от мусульманских реформаторов в других частях Российской империи, которые стали считать существенными этнические различия, и из османских споров о том, как сохранить государство. Идея этнической принадлежности (а не происхождения или местонахождения) стала новым способом обретения воображаемой общности. Из нее вытекала идея о том, что разные народы, говорившие на тюркских языках, связаны между собой и что их язык, культура и вклад в историю ислама – то, чем можно гордиться. Европейские исследования в области этнографии и филологии во второй половине XIX века обнаружили связи между различными тюркскими группами Евразии, на тот момент разделенными между Османской, Российской и Цинской империями. Эти связи усложняли динамику региона. Газеты на тюркских языках расходились по всей Российской и Османской империям, и в них было много общего. Подавляющее большинство мусульманских подданных Российской империи говорили на тюркских языках, и мусульман, живших в империи, теперь можно было считать языковым сообществом. По мнению Гаспринского, основателя школы нового метода, для достижения своих целей мусульмане России должны были действовать согласованно. Его газета «Переводчик» выходила под лозунгом «Единство в языке, мыслях, делах». Гаспринский надеялся создать общетюркский язык, который понимали бы все народы от берегов Босфора до песков Кашгара, по его собственному выражению. Ни политическое, ни языковое единство так и не было достигнуто, однако к нему стремились. Важнее общего языка было понимание того, что этническое происхождение человека – предмет гордости и действенная форма солидарности. Такую новую форму понимания сообщества мы могли бы назвать тюркизмом. Тюркизму предстоит разрушить старые представления о сообществе и изменить дискурс идентичности тюркского населения во всех трех империях. Однако тюркизм – это не то же самое, что пантюркизм, то есть представление о том, что все тюркоязычное население должно объединиться в одно государство, – представление, так напугавшее как Российскую, так и Британскую империю. (Идее пантюркской угрозы суждено было прожить долгую жизнь в XX веке и повлиять сначала на политику Британской и Российской империй, а затем и советского и китайского коммунистических режимов.)





Неудивительно, что призыву к реформам резко воспротивились те, кто не разделял мировоззрения джадидов. Многие туркестанские купцы отнеслись к проекту реформ весьма прохладно. Они хотели, чтобы их сыновья выучили русский язык, но те фундаментальные реформы, которые предписывали джадиды, их мало интересовали. Большинство улемов Туркестана восприняли реформы враждебно. Русские оставили в покое исламские законы, однако они избавились от местных правящих элит, которые всегда конкурировали с улемами. В результате улемы упрочили свое положение и их власти больше не угрожали вызовы, которые могли бросить ханы и беки. В то же время они делали вид, что российская власть утвердилась здесь в результате переговоров, где у них было право голоса. В Ташкенте старейшинам каждого из четырех кварталов города Михаил Черняев раздал грамоты, пообещав, что мусульманскому населению разрешат и впредь следовать своим старым обычаям и соблюдать шариат{88}. Когда российские войска взяли Самарканд, муфтий города мулла Камалуддин Кузфалак встретился с Константином Кауфманом, присягнул на верность России и передал город империи. Как повествует историк, представляющий интересы проигравшей стороны, мулла хотел остановить кровопролитие, а кроме того, будучи «мудрым и изобретательным человеком, познавшим искусство ведения беседы и не имеющим себе равных в лести и обмане», он действительно совершенно выдающимся образом умасливал победителя. «Нам, мусульманам, известно, – сказал он Кауфману, – что христиане сострадательно и доброжелательно относятся к мусульманам и что из всех народов именно этому больше всех по душе люди ислама. Поэтому мы, жители Самарканда, ищем союза с русскими и приветствуем их. Мы без колебаний принимаем владычество и поддержку императора»{89}. В этой речи было нечто большее, чем лесть и обман. Кузфалак выражал позицию, глубоко уходящую корнями в исламскую традицию Центральной Азии. В конце эпохи Чингизидов, известной многочисленными потрясениями, улемы стали воспринимать порядок и стабильность как абсолютную необходимость. Они готовы были считать законными любых правителей, независимо от того, как те пришли к власти, лишь бы те не выступали против шариата и не мешали деятельности улемов. С приходом Российской империи это отношение распространилось и на немусульманских правителей. В эпоху колониализма, когда основная часть мусульманских обществ мира оказалась завоевана европейскими империями, большинство улемов стали признавать имперское правление законным с точки зрения ислама – при условии, что новые власти не мешают исповедовать ислам. Улемы примирились с Российской империей и демонстрировали ей свою лояльность.

Российские власти постоянно беспокоились об «исламском фанатизме», однако фактического сопротивления со стороны правоверных было на удивление мало. Когда пыль от завоевания осела, население зажило в основном мирно, и – за единственным исключением – до 1916 года против российского правления не было никаких восстаний. Этим исключением стало восстание под предводительством суфийского наставника по имени Дукчи-ишан, который в 1898 году возглавил несколько сотен своих последователей и напал на российские казармы в Андижане. Толпа, вооруженная лишь ножами, дубинками и талисманами, убила 22 солдата, застав их спящими. Как только, оправившись от первого шока, гарнизон перегруппировался, ему удалось разогнать повстанцев. Возмездие русских было быстрым и суровым. В течение следующих нескольких дней российские войска выслеживали мятежников и всех, кто был с ними связан. Восемнадцать бунтовщиков, включая предводителя, публично повесили, а еще 360 сослали в Сибирь. Деревню Мингтепа, где жил Дукчи-ишан, стерли с лица земли, ее жителей изгнали, а на ее месте основали русское поселение с названием Русское. В остальной части общества восстание не произвело никакого резонанса. Улемы относились к Дукчи-ишану враждебно, высмеивали его и называли неграмотным самозванцем, чье невежество и эгоизм не только привели к гибели многих его последователей, но и ухудшили отношения с российским государством{90}.



Рис. 7.3. «Положение дел в Бухаре». Бухара стала синонимом безрассудства и отсталости в прогрессивной прессе Российской империи. На этой карикатуре из популярного иллюстрированного сатирического журнала «Молла Насреддин», издаваемого на азербайджанском языке в Тифлисе, изображены пребывающие в вечной летаргии чванливые бухарцы на фоне разрушающегося города.

Подобная критика характеризовала конфликт реформаторов и консерваторов, бушевавший в то время в Центральной Азии (как и во многих других мусульманских обществах).

«Молла Насреддин», 8 августа 1911 год



Улемы не задавались вопросами о новых проблемах, с которыми столкнулся Туркестан, не говоря уже о том, чтобы на эти вопросы отвечать. На их взгляд, все было в порядке. В уже действующих медресе было полно студентов (многие из которых приехали издалека), новые строились за счет успехов хлопковой промышленности, а сами улемы наслаждались беспрецедентной властью и авторитетом в обществе. Раньше мусульманские правители Туркестана держали их на коротком поводке. Теперь же, в отсутствие этих правителей, хранителями нравственности и устоев веры оказались сами улемы, а русские предоставляли им большую свободу действий. Они вершили исламское правосудие над членами своего общества. При российском правлении исламские институты процветали. Ферганская долина, сердце хлопковой страны, стала крупным центром исламского образования. Это образование распространялось и среди казахов, которых Кауфман и его последователи надеялись уберечь от «магометанской веры». Центрами исламского образования стали Оренбург, Тобольск и Семипалатинск. В них располагались несколько медресе, где обычно работали татары и обучали подопечных по книгам, что у казахов до тех пор было не принято. Улемы сдерживали общество от соблазнов, предлагаемых новым порядком, и направляли на путь правильного поведения, охраняя таким образом границы, отделявшие мусульман от завоевателей. Необходимости полностью реформировать свой образ жизни и традиции они не ощущали. Ну и что с того, что какие-то молодые недоучки стали придираться к дедовским обычаям? Ну и что, что мусульмане за пределами Центральной Азии ставят под сомнение ценность образования в старых медресе? Такое поведение виделось им безумием, грозившим размыть границы между правоверными и неверными. Улемы решительно выступили против реформ, объявив новый метод школьного обучения харамом (то есть недопустимым согласно исламским нормам). Наиболее рьяные противники реформ считали харамом еще и чтение газет, и походы в театр. Разграничительные линии были прочерчены очень четко, и реформа вызвала огромный разлад в городском сообществе Туркестана (рис. 7.3).





У Цзо Цзунтана были амбициозные планы, касающиеся создания сети конфуцианских школ в Синьцзяне с целью привить местному населению китайские нормы и обучить его китайскому языку, но, как и русским школам Кауфмана, им не удалось привлечь много учеников{91}. Как и в русском Туркестане, семьи элиты в Синьцзяне уклонялись от требования отправлять своих детей в официальные школы, нанимая вместо них детей из бедных семей. К началу XX века империя Цин отказалась от конфуцианского образования. В 1907 году в рамках общеимперской реформы существующим образовательным учреждениям на смену пришли китайские школы нового типа – с современной учебной программой, не опиравшейся на конфуцианские заповеди; однако и там дела с местными семьями обстояли не лучше. Появилась небольшая группа переводчиков, выступавших посредниками между местным обществом и новой администрацией (и, похоже, презирали их и те и другие), однако мусульманской элиты с китайским образованием так и не возникло. У китайского правления, представленного небольшим числом китайских амбаней[9] и урезанным военным присутствием, по-прежнему не было с мусульманским населением ничего общего, да и пространственная изоляция властей контактам не способствовала. Одним из признаков пропасти между правителями и местным населением было слово чантоу («голова в тюрбане»), которым обозначали тюрко-мусульманское население региона в официальной переписке.

Таким образом, у современного образования в Восточном Туркестане были мусульманские, а не китайские истоки, и у него было много общего с образованием в Западном Туркестане. Когда Якуб-бек лишил ходжей власти в регионе, возможность утвердить свой авторитет в обществе получили торговцы, и в движении в поддержку нового метода они сыграли здесь более заметную роль, чем в русском Туркестане. Новометодные школы впервые появились в Кульдже в Илийской долине в 1890-х годах. Кульджа была центром российской торговли в Синьцзяне, и там преобладали татарские купцы. Город превратился в аванпост татарской культуры, и первые новометодные школы там были связаны с татарами Поволжья, а не с русским Туркестаном. К началу XX века многие местные торговцы тоже заинтересовались современным образованием. В 1898 году состоятельные братья Мусабаевы, чьи торговые связи с Россией были настолько крепки, что они добавили к своей фамилии русское окончание, основали первую новометодную школу в Кульдже. В ходе одной из своих поездок в Россию Хусейн Мусабаев познакомился с татарским промышленником и филантропом Ахмедом Хусаиновым, который основал медресе Хусаиния в Оренбурге, где учили по новой методике. Хусаинов убедил Мусабаева поддержать современное образование в Восточном Туркестане. Мусабаев нанял Масума-эфенди, учителя татарской школы в Жаркенте в русском Туркестане, и отправил его в Стамбул для дальнейшего обучения. По пути в Стамбул Масум-эфенди посетил Гаспринского в Крыму. В 1904 году он вернулся в Кульджу с дипломом Императорской школы гражданского управления, одного из современных учреждений, созданных в результате османских реформ, и стал директором школы. Сложнее обстояли дела в Алтышаре, где первая новометодная школа открылась только в 1912 году. Она была детищем Абдулкадира Дамуллы, ученого с полноценным исламским образованием, который много путешествовал, учился в медресе в Коканде и Бухаре и посетил Индию, Османскую империю и Египет. Кроме того, он написал ряд учебников, которые издал в Казани{92}.

В Восточном же Туркестане для книгопечатания наступили тяжелые времена. Цзо, как и Кауфман, учредил для распространения полезных знаний среди недавно завоеванных подданных династии Цин типографию, но, похоже, это дело не просуществовало долго. В 1893 году Нурмухаммед Хаджи, который много путешествовал по Индии и Османской империи, основал в Янгигисаре первую местную типографию. Он опубликовал несколько работ, опирающихся на суфийскую традицию Алтышара и, получив подряд от властей, два нравоучительных труда императоров династии Цин. Вероятно, Мусабаевы выкупили это предприятие и назвали его «Великолепная типография восходящего солнца», но вскоре оно свернуло свою деятельность. В 1911 году они выпустили первую тюркскую газету Алтышара, но и та вскоре закрылась{93}. Еще одну типографию основали в 1910 году шведские миссионеры, которые работали (без особых успехов) в Кашгаре с 1892 года. В ней вышло несколько христианских текстов (переведенных со шведского и арабского языков) и несколько полученных по правительственным подрядам работ, а также издания для российского и британского консульств. Кроме того, здесь выпускали первые альманахи Алтышара, но в остальном все печатные книги приходили из русского Туркестана или Казани. Театр, великая надежда джадидов в Российской империи, в Синьцзяне так и не появился. В Восточном Туркестане столь ожесточенных дебатов, как в российской части, не было, однако здесь тоже оформился проект реформы, ориентированный на запад, на Российскую и Османскую империи.

Тюркизм пришел в Восточный Туркестан сразу двумя путями. Северный город Кульджа был частью татарского мира, и в нулевые годы XX века татарские представления о тюркской идентичности стали проявляться в местных школах. В Кашгар тюркизм пришел непосредственно из Османской империи. В 1913 году Общество содействия образованию, организованное местными благотворителями во главе с Мусабаевыми, пригласило учителя из Османской империи в местную новометодную школу. В марте 1914 года эту должность занял Ахмед Кемаль, уроженец Родоса и член партии «Единение и прогресс». Кемаль занял пост директора школы Мусабаевых в Артуше, где повесил османский флаг и в дополнение к обычной учебной программе по новым методикам учил ребят османским военным маршам. Обучение по своему замыслу было глубоко национальным. «Кашгар – город, принадлежащий нам, тюркам Китайского Туркестана, – гласил букварь, который Кемаль написал для школы (его напечатали в Казани). – Это замечательный край, где возник и сформировался тюркский народ, к которому мы принадлежим»{94}. Кемаль напрямую связывал Туркестан с тюркизмом в том виде, в каком он развивался в Османской империи. В Российской империи такие связи с Османской империей были немыслимы, а китайские власти против работы османского учителя не возражали. Однако с началом Первой мировой войны в Европе российские и британские консулы узрели в этом опасность и в августе 1915 года добились закрытия школы. Однако тюркизм никуда не делся.





У казахов реформа развивалась несколько иным путем. В 1822 году российские административные структуры распространились почти по всей казахской степи и низвели казахских ханов до статуса султанов, назначаемых российскими чиновниками. В середине XIX века представители казахской аристократии начали посылать своих сыновей в русские школы. Чокан Валиханов был одним из первых (и самых необычных) выпускников такой школы. За ним последовали и другие, однако лишь в начале XX века здесь возникла прогрессивная группа единомышленников, из которых сформировалась казахская интеллигенция. Алихан Букейханов (1866–1937), внук последнего хана Букейской орды, учился в Омском техническом училище, а затем окончил Лесной институт в Санкт-Петербурге. Мухаммеджан Тынышпаев (1879–1937) учился в гимназии в Верном и поступил в Императорский институт инженеров путей сообщения в Санкт-Петербурге, который окончил в 1905 году. Мустафа Чокаев, или Шокай (1890–1941), родом из деревни близ Перовска (Ак-Мечети), тоже происходил из аристократической семьи. Окончив Ташкентскую гимназию, он поступил в Санкт-Петербургский университет, где получил юридическое образование. Другие представители казахской интеллигенции получали образование в степи, но довольно часто и в российских учебных заведениях. Ахметжан Байтурсынов (1872–1937) учился в русской школе, а затем поступил в Оренбургское педагогическое училище. Полтора десятка лет он преподавал в сельских школах для казахов, а затем стал писателем и политиком. Миржакип Дулатов (1885–1935) тоже посещал русскоязычную школу и работал сельским учителем. Как и Байтурсынов, он стал одним из главных реформаторов казахского языка: эти два человека описали его грамматику и орфографию и применяли новые знания на практике – в школе и в печати. Они оба свободно владели русским языком (рис. 7.4).



Рис. 7.4. Казахские лидеры: Алихан Букейханов, Ахметжан Байтурсынов и Миржакип Дулатов в Оренбурге, 1913 год. Представители казахской интеллигенции отличались от джадидов Туркестана происхождением и своими ориентирами (см. рис. 7.2)



Казахская интеллигенция столкнулась с меньшим сопротивлением, чем реформаторы в Туркестане. Там было не так уж много казахских торговцев, а улемы составляли небольшую группу, не обладавшую тем же влиянием, что и в земледельческом регионе на юге. Основными соперниками интеллигентов были акыны, странствующие барды, хранители прошлого. Группа таких бардов, называвших себя поэтами зар заман («смутных времен»), изображала прошлое пасторальной утопией, разрушенной российским завоеванием. Главной причиной поражения, по их мнению, было моральное разложение казахских правителей, а не отсталость казахского общества. Конечно, это был весьма особый взгляд на мир, однако он не порождал тех конфликтов, к каким приводили призывы к реформам в Туркестане.

Острее всего для казахской интеллигенции стоял земельный вопрос. Казаки и русские крестьяне селились на казахских землях уже несколько сотен лет, однако при завоевании, когда Туркестан стал внутренней территорией Российской империи, переселение приняло иные масштабы. Правительство рассматривало степь как малонаселенную территорию, способную вместить переселенцев из других регионов России. Еще до опустошительного голода в 1890–1891 годы, вызвавшего опасения, что центральная часть России перенаселена, государственные комиссии изучили казахскую степь и определили, что количество земли здесь превышает потребности местных жителей. Крестьянская иммиграция (или переселение, как называли его имперские власти) должна была ослабить демографическое давление в центральных регионах, а заодно русифицировать чуждую России степь, насадив в ней лояльное власти население. Это массовое переселение не только отняло бы землю у казахов и нарушило существующий демографический баланс, но и сделало бы невозможным кочевой образ жизни. Казахам следовало хорошо подготовиться, чтобы справиться с этим вызовом. Для новой казахской интеллигенции прогресс был столь же важен, как и для джадидов Туркестана и Бухары. Казахская интеллигенция тоже считала, что общество слабо и нуждается в преобразованиях. Преобразования привели к окончательной оседлости казахов – как потому, что они считали земледелие более высокой формой цивилизации, чем кочевой образ жизни, так и потому, что оседлость подкрепляла притязания казахов на свои земли и давала им возможность ограничить переселение русских{95}. Они стали воображать казахов в качестве нации. Это предполагало создание новой истории, отличной от тех рассказов о прошлом, которые передавались акынами. В новой истории казахи представляли собой часть единой национальной общины, объединенной общим происхождением. Кроме того, теперь они помещались в этнический контекст тюркских народов, уже не будучи отдельной группой, связанной с мифической историей Монгольской империи. Новая казахская интеллигенция тоже увлеклась тюркизмом. Миржакип Дулатов любил писать под псевдонимом Тюрик баласы («дитя тюрок»). В 1909 году он обратился с громким призывом к своим соотечественникам-казахам, которые теперь представлялись в качестве нации:

Открой глаза, проснись, о казах, подними голову,Не трать свою жизнь понапрасну!Земли больше нет, вера ослабла, в жизни настало беззаконие,Мой казах, время отлеживаться прошло!{96}

Метафора пробуждения, осознания мира и подготовки к борьбе широко распространилась в национальной мысли той эпохи. Нужно отметить, что (по-прежнему воображаемая) казахская нация существовала параллельно с мусульманами Туркестана, как их представляли себе интеллектуалы в Мавераннахре. Когда царская империя потерпела крах, в российской Центральной Азии разворачивалось как минимум два спора о национальной идее и два разных национальных проекта.

В среде казахской интеллигенции бурно обсуждались культурные ориентиры казахского общества: должны ли казахи подчиняться Оренбургскому духовному собранию и какую роль в этом обществе должен играть ислам. Однако улемы играли второстепенную роль даже в этих спорах. После российского завоевания важность изучения исламских книг в казахском обществе возросла, поскольку, благодаря усмирению степи, студентам медресе из Мавераннахра и Волго-Уральского региона стало легче здесь работать, а молодым казахам – проще учиться в медресе. Возникла группа казахских улемов, однако их авторитет в обществе был по-прежнему ограничен. Мусульманская культурная реформа оказалась менее важным явлением для казахов, чем для жителей Туркестана, и культурные споры развертывались по-разному.





Революция 1905 года в России приоткрыла окно политических возможностей для реформаторов. Неудачная война с Японией за имперское влияние в Маньчжурии, исконных землях династии Цин, привела к масштабной политической мобилизации в городах России. В воскресенье, 9 января 1905 года, солдаты, охранявшие Зимний дворец в Санкт-Петербурге, перебили рабочих, устроивших шествие с целью передать царю петицию. Эти события, получившие название «Кровавое воскресенье», изменили ситуацию в стране и повлекли за собой новую волну забастовок и возрастающие требования политической либерализации. Николай II медлил сколько мог, однако к октябрю оказался вынужден предоставить народу новые гражданские свободы. Следующей весной он издал некое подобие конституции и одобрил создание представительного органа – Государственной думы. Эти события ознаменовали начало нового периода в истории России, где законно действовали политические партии, пресса стала гораздо более свободной и появилось народное представительство (пусть даже неравное и в ограниченном виде). Как только революционные потрясения стали стихать, Николай попытался повернуть реформы вспять, но ему так и не удалось уничтожить эти свободы полностью.

Самые драматические события первой русской революции происходили непосредственно в России. В Центральной Азии русское население быстро мобилизовалось, железнодорожники провели крупномасштабные забастовки, некоторые солдаты устраивали бунты, однако мусульмане в целом держались в стороне от волнений. После провозглашения гражданских прав знатные мусульмане составили петиции с просьбой о небольших реформах, а казахи потребовали сокращения расселения русских крестьян в степи. Революция усугубила разрыв между русскими и коренными жителями Центральной Азии и дала русским ощущение того, что только они занимаются политической деятельностью в этом уголке империи. Как бы там ни было, квазиконституционный порядок, возникший после 1905 года, не отменил принципа различия, по которому долго жила Российская империя. Выборы в Государственную думу проводились на основе избирательного права, по которому разные группы населения имели различный вес и голосовали в отдельных куриях. Туркестан представляли в Думе шесть «местных» и семь русских депутатов, а от Степного края выдвигалось четыре казахских депутата и десять русских. Консервативная реформа избирательного законодательства 1907 года вообще отменила в Туркестане избирательное право, лишив даже местное русское население права голоса и закрепив колониальное положение провинции. Однако свободу печати и свободу собраний так и не отменили. За следующие десять лет в городах консолидировался джадидизм, а в степи сформировалось казахское национальное движение.

Правда, до 1917 года реформаторы Центральной Азии рассматривали лишь свои собственные общины и сторонились политических притязаний. Как в Туркестане, так и в казахской степи сторонники современного подхода стремились к включению в империю на равных правах и преодолению принципа различия (между русским и коренным населением). Однако царским властям было неприятно любое выражение независимого мнения. Они ошибочно принимали стремление к интеграции за сепаратизм и относились к модернистам с большим подозрением. Они следили за их газетами, устраивали проверки в школах и благотворительных обществах. Царским властям было гораздо удобнее иметь дело с консервативными улемами, которых принцип различия устраивал и которые не предъявляли государству никаких требований.

Глава 8

Крах империй

Имперский порядок, установленный в Центральной Азии, оказался недолговечным, поскольку в 1910-х годах и Российская, и Цинская империи рухнули из-за войн и революций. У этих революций были разные истоки и начались они не в Центральной Азии, но обе сильно повлияли на регион. В 1911–1912 годах Синьхайская революция свергла династию Цин и привела к беспорядкам в Китае, длившимся три десятка лет, в течение которых Синьцзян был слабо связан с остальным Китаем. Два года спустя Российская империя вступила в войну с другими европейскими державами. Первая мировая война стала для обоих империй самоубийственной. Россия рухнула первой – династия Романовых утратила авторитет на третий год войны, а к четвертому году государство в значительной степени распалось. Первые разломы пошли еще раньше – во время массового восстания в Центральной Азии в 1916 году. Летом 1916 года царское правление прекратило свое существование в некоторых частях Центральной Азии и так и не восстановилось к тому времени, когда в феврале 1917 года революция в столице положила конец династии.





Причиной китайской революции 1911–1912 годов стало растущее недовольство династией Цин, которая на протяжении нескольких поколений страдала от внутренних потрясений и внешних унижений. Иностранные державы, по местной поговорке, «разрезали Китай, как дыню», а маньчжурская власть, похоже, ничего не могла с этим поделать. По иронии судьбы недовольство выражали новые группы, возникшие в китайском обществе как раз в результате попыток династии Цин реформировать государство. Тысячи студентов ездили учиться за границу – в Великобританию, Францию и, что особенно важно, в Японию – и начинали рассуждать о политике в новом ключе. К началу XX века свержение династии стало казаться многим единственным выходом из трудного положения Китая. В городах возникли тайные общества, нацеленные на свержение режима.

Недовольство выражалось и в новой для Китая политической лексике. Такие понятия, как «демократия», «представительство», «раса», «нация» и «революция», впервые появились в китайском дискурсе в основном благодаря терминам, заимствованным из японского языка, или более старым китайским словам, получившим новое значение. Из этих новых концепций возник новый ханьский китайский национализм. В свете новых расовых теорий китайские интеллектуалы перечитывали старые труды о происхождении и выдвинули идею расово определенной китайской нации, которая произошла от Желтого императора[10]. Критика династии Цин приобрела расовые оттенки. Династия не просто оказалась несведуща в государственных делах, но и вдруг предстала чуждой, иноземной оккупантской силой, да еще и варварской. По словам юного патриота Цзоу Ронга (1885–1905), «их племена жили за Шаньхайгуанем [за Великой стеной] и, по сути, принадлежат к иной расе, чем наши славные потомки Желтого императора. Земли их бесплодны; их народ покрыт шерстью; у них звериный разум; обычаи их дики»{97}. Чжан Бинлинь (1869–1936) считал маньчжуров иноземной расой, совершившей множество преступлений против ханьцев. Он обвинял их в том, что они отказывались ассимилироваться с китайской культурой, хоть и считал культурную ассимиляцию фикцией: маньчжуры так и останутся маньчжурами, даже если ассимилируются. Восстание против них должно было стать актом мести, посредством которого ханьцы восстановят свою коллективную честь и достоинство. У ханьцев было такое же право и обязанность освободить свое государство от иностранной оккупации, как и у греков или поляков. Чжан видел в борьбе с маньчжурами часть универсального плана этнического или расового освобождения, в рамках которого старые цивилизованные народы свергнут своих оккупантов{98}.

Инцидент, произошедший 9 октября 1911 года, запустил цепочку событий, которые привели к падению династии и концу двухтысячелетней имперской традиции в Китае. Группа молодых революционеров, принадлежащих к тайному обществу в Ханькоу в провинции Хубэй, изготавливала бомбу, и та взорвалась в процессе. Власти устроили налет, без суда казнили троих изготовителей бомб и конфисковали бумаги с записями об их членстве в обществе. Опасаясь устранения всей организации, революционеры решили немедленно начать восстание. За следующие несколько недель в подразделениях Новой армии, сформированной династией Цин, пытавшейся хоть как-то модернизировать строй, произошло несколько мятежей в разных провинциях. К концу месяца правительство удовлетворило основные требования протестующих, касающиеся создания парламента и конституции. Этот шаг к конституционной монархии сопровождался постоянными столкновениями между войсками революционеров и лоялистов. Когда началась революция, Сунь Ятсен, самый видный лидер революционной оппозиции, находился за границей. 25 декабря 1911 года, когда он вернулся в Шанхай, мятежи уже сопровождались массовой политической мобилизацией, которой по большей части руководили организации гражданского общества, возникшие в результате реформ поздней династии Цин. Делегаты из 16 провинциальных собраний собрались в Нанкине и провозгласили Суня временным президентом республики. 1 января 1912 года он вступил в должность, притом что Цин по-прежнему оставались у власти. Лишь 12 февраля мать пятилетнего императора Пу И объявила о его отречении, заключив сделку, в рамках которой императорская семья добилась права остаться в Запретном городе, сохранить свою собственность и получать крупное пособие от государства. После революции, впоследствии названной Синьхайской, Китай наконец стал республикой.

Династия Цин ушла, но что стало с созданной ею империей? Монголы выступали партнерами династии Цин и теперь не видели причин оставаться в составе республики. Во Внешней Монголии группа видных дворян и буддийских священнослужителей объявила Монголию независимым государством, а возглавил ее Нгаванг Лобсанг Чокьи Ньима Тензин Вангчуг, глава буддистов Монголии тибетского происхождения, принявший титул богдохана. Стремясь дистанцироваться от Китая, новая теократическая монархия искала защиты у России. Не желая ссориться с соседом, русские договорились о перспективе автономии Монголии в рамках Китая, но со значительным российским влиянием. Тем временем в результате вооруженного восстания китайские войска были изгнаны из Тибета. Далай-лама заявил, что отношения между первосвященником и его покровителем, связывавшие Тибет с династией Цин, «поблекли, словно радуга в небе», и сказал о стремлении к максимальной независимости{99}. Он обратился за поддержкой к британцам в Индии. Новое китайское правительство приняло участие в конференции трех сторон в Симле, где тибетцы пытались заключить договор, по которому Китайская республика предоставит Тибету внутреннюю автономию под надзором Великобритании. В результате Тибет упорно стремился к обретению независимости на протяжении следующих сорока лет. Тем временем в Синьцзяне революция не произвела должного эффекта. Как и в случае русского Туркестана после революции 1905 года, население Центральной Азии в основном оставалось в стороне от беспорядков, в ходе которых различные группировки оккупационной китайской армии сражались друг с другом. Ханьские войска Новой армии яростнее всех боролись за республику, но им не удалось одолеть войска лоялистов. В 1912 году различные военные группировки несколько месяцев боролись за власть. Тогда из хаоса возникла фигура Яна Цзэнсиня. Когда пала династия Цин, Ян был интендантом округа и уполномоченным по судебным делам в Урумчи. Он служил в Ганьсу и Нинся (в обеих провинциях значительную часть населения составляли хуэй-цзу), а затем его направили в Синьцзян. Когда Юань Дахуа, последний цинский губернатор, бежал во время столкновения цинских войск с революционными, Яну удалось захватить власть с помощью небольшого отряда хуэй-цзу, который он собрал из местных. Пекин официально признал его должность и назначил гражданским и военным губернатором Синьцзяна. Следующие три года Ян укреплял свою власть в провинции. С помощью войск хуэй-цзу он приводил к подчинению революционеров разных мастей. В офицерском корпусе Новой армии им были недовольны. По освященному временем обычаю он решил эту проблему, пригласив офицеров на пир и устроив там резню. Он также позаботился о том, чтобы маньчжурская и монгольская военные элиты потеряли власть в провинции. Повторное завоевание Синьцзяна, которое осуществил Цзо Цзунтан, уже давно положило начало маргинализации старых элит из числа знаменных войск в Синьцзяне. При Яне власть целиком захватили ханьские бюрократы и военные офицеры в основном из его родной провинции Юньнань.

Новые лидеры республики в Пекине столкнулись с другими проблемами. У них были националистические взгляды, и они хотели избавиться от династии Цин, сохранив, однако, многонациональную империю, построенную маньчжурами. Новые лидеры провозгласили бывшую державу единым национальным государством с неотчуждаемой территорией и нерушимыми границами. Столкнувшись с иностранным вторжением, династия Цин начала отстаивать неприкосновенность своих границ. Она стала все чаще переосмысливать понятие чжунго («центральное государство» или «срединное государство»), стараясь приравнять его к своим владениям. В учебниках географии новых школ, образованных в нулевые годы XX века, понятия «Цин» и «Китай» сливаются в одно и становятся неделимы{100}. Слово чжунго обрело коннотации европейского названия «Китай». Националистские лидеры придали этой теме новое направление. Ради обеспечения территориальной целостности унаследованной ими империи многое было поставлено на карту. В первую очередь гордость, но также и огромные природные ресурсы в частях империи, не заселенных ханьцами и играющих важнейшую роль в благосостоянии страны, а также стратегические соображения, согласно которым Китай с его небольшой территорией станет легкой добычей великих держав, особенно соседних – Японии и России. Жесткий расистский национализм во взглядах Цзо или Чжана, утверждавшего, что потомков Желтого императора притесняют иноземцы, едва ли мог стать законным обоснованием многонациональной страны. Поэтому Сунь создал концепцию новой республики, представляющей собой союз пяти так называемых рас: ханьцев, маньчжуров, монголов, тибетцев и мусульман, причем в последнюю категорию входили китайцы-мусульмане (хуэй-цзу, или дунгане), а также различные тюркские группы Восточного Туркестана (важно отметить, что к ним относились казахские кочевники и оседлое население, именуемое сейчас уйгурами). Другие группы, отличные от китайцев и проживающие в основном на юго-западе, не считались численно значимыми или достаточно развитыми в культурном отношении, чтобы рассматривать их как отдельные расы. Флагом новой республики стало полотно с пятью полосами, символизирующими этот союз. Однако даже идеи Суня основывались на фундаментальном предположении, что эти пять рас восходят к великому народу чжунхуа – объединенному сообществу людей, населяющих государство Чжунго. Идея присущего государству единства, нерушимости его границ и неотчуждаемости территорий стала путеводной звездой для всех китайских элит, независимо от их политических пристрастий, еще на сто лет после Синьхайской революции. Все китайские правительства, как националистические, так и коммунистические, отстаивали этот принцип даже в межвоенные десятилетия XX века, когда Китай оказался политически раздроблен. И они добились в этом поразительных успехов. Правительства сменяли друг друга, и все они предъявляли претензии на Синьцзян, Тибет и Тайвань. Монголия была единственной цинской территорией, которой удалось вырваться, и ее путь к независимости был долгим и трудным: лишь в 1949 году китайское государство признало независимость страны и лишь в 1965 году она вступила в Организацию Объединенных Наций.

Важно помнить, что идея единства пяти рас была исключительно ханьским проектом. С элитами остальных четырех «рас» никто ее не обсуждал. После падения династии в поддержание территориального единства империи мало кто из них готов был вкладываться. Как показали своими действиями элиты Внешней Монголии и Тибета, в составе империи они оставаться не хотели. В Восточном Туркестане идеи ислама и тюркизма звучали гораздо убедительнее, чем дискурс о принадлежности к Китаю. Понятие нерушимого единства китайского государства, по сути, навязывалось в пограничных районах бывшей империи Цин, не заселенных ханьцами.





Китайские революционеры в Или начали издавать газету на нескольких языках, в том числе на тюркском, в попытке политизировать своих сограждан и поделиться с ними своим энтузиазмом относительно новых возможностей, открывшихся с падением династии Цин. Недавно назначенный в Кашгар главнокомандующий войсками провинции Ян Зуаньсю в своей первой речи заявил местным жителям: «При условии соблюдения законов вы можете проводить реформы на свое усмотрение, и ничто вам не помешает… Эпоха невежества закончилась – пора всем народам и нациям широко открыть глаза»{101}. Именно энтузиазм такого рода побудил мусульманских реформаторов в Кашгаре создать собственное благотворительное общество и пригласить Ахмеда Кемаля из Стамбула руководить школой Мусабаевых в Артуше. Однако энтузиазм на всей территории бывшей империи быстро сменился хаосом. Республиканское правительство вскоре увязло в конфликтах. Суня Ятсена сменил на посту президента Юань Шикай, придворный вельможа Цин с глубоко консервативными взглядами, который распустил парламент и правил при помощи декретов. В 1915 году он попытался восстановить монархию и сам принял титул императора. Вскоре после этого он умер, оставив после себя слишком много нерешенных вопросов и не сумев обеспечить преемственность власти. Национальное правительство продолжало работать, однако государственная власть становилась все более раздробленной, и многие провинции оказались в руках военачальников. Судьба Синьцзяна была во многих отношениях уникальной. После 1912 года ежегодные субсидии (которые официально назывались межпровинциальными трансферами или сиесян) от центрального правительства, поддерживавшие его финансовую систему, прекратились{102}. Беспорядки в Китае отрезали Синьцзян от столицы, так что Ян оказался брошен на произвол судьбы. Благодаря своим управленческим компетенциям и кровожадности Ян обеспечил территориальную целостность провинции, стабильность внутри ее и, самое главное, безопасность китайского правления в провинции, несмотря на нарушение связи с Китаем. В следующие тридцать лет Синьцзяном управляли ханьские губернаторы, действовавшие от имени Китая, но часто имевшие очень мало связей с центральным правительством и нередко абсолютно игнорировавшие его приказы. В истории колониализма едва ли можно найти подобные примеры. Ближайшей исторической параллелью событиям в Синьцзяне при правлении Яна, пожалуй, можно назвать одностороннее провозглашение независимости белыми поселенцами в Родезии в 1965 году вопреки желанию Лондона, стремившегося обеспечить безопасность правления белых в этой колонии поселенцев; но даже и это сравнение не вполне корректно.





По мере того как новая Китайская республика распадалась, имперское мироустройство стало клониться к закату и в остальной Евразии. Война, разразившаяся в Европе летом 1914 года, столкнула друг с другом разросшиеся до неимоверных размеров многонациональные империи. Коронованные особы Европы обнаружили, что предъявляют к своим подданным беспрецедентные требования. Разрушительные последствия затянувшейся войны покончили с принципом законности династической власти, которую и так уже испытывали на прочность. Первой пала династия Романовых, прекратившая свое существование в третью зиму войны.

Несмотря на то что линия фронта проходила вдали от Центральной Азии, а местное население было освобождено от воинской повинности, регион все равно страдал от войны. Российские власти тревожила лояльность их мусульманских подданных – особенно после ноября 1914 года, когда Османская империя вступила в войну на стороне Германии и Австро-Венгрии. На протяжении всей войны в умах русских сохранялся страх перед панисламизмом. В документах секретной полиции зафиксировано множество внушавших тревогу эпизодов: османские эмиссары свободно путешествуют по Центральной Азии, собирают пожертвования в пользу турецкой армии, а предполагаемые моджахеды («те, кто ведет джихад») накапливают оружие на секретных складах в Фергане для подготовки к восстанию. И все же для этих опасений было мало оснований. Все государства Антанты отправляли на войну солдат-мусульман из своих колониальных владений. За время войны Россия мобилизовала около миллиона солдат-мусульман (в основном татар и башкир){103}. В Центральной Азии мусульманские политические элиты проявили энтузиазм в сборе пожертвований на военные нужды и четко выражали свою лояльность империи, которую провозгласили ватаном. «Делать нечего, – писал Махмудходжа Бехбуди, когда в войну вступила Османская империя, – кроме как выразить сожаление, что пожары, разжигаемые немцами, охватили Россию и Турцию… Мы, мусульмане Туркестана, являемся подданными России и единоверцами турок. Наша общая религия и общая раса [с османами] не могут помешать нашей дружбе с Россией, потому что это не религиозная война, а борьба политическая – разожженная немцами»{104}. Он надеялся, что лояльность власти и участие в военных действиях приведут к политическим уступкам и полному включению мусульман Туркестана в имперский порядок после войны. Казахские лидеры пошли еще дальше. В феврале 1915 года Ахметжан Байтурсынов и Алихан Букейханов отправились в Петроград (когда началась война, столица империи избавилась от немецкого названия), чтобы обратиться в Военное министерство с просьбой о призыве казахов на военную службу. Они надеялись, что воинский призыв избавит казахов от статуса инородцев и они таким образом смогут добиться представительства в Думе и получить право голоса в обсуждении переселенческой политики и земельного вопроса. Министерство сочло казахов чересчур отсталыми для участия в современной войне (их кочевой образ жизни представлялся серьезным недостатком, как и то, что они не владели русским языком), и петиция успеха не возымела{105}. Несмотря на то что многие жители Центральной Азии сохранили симпатии к Османам, восстаний в их поддержку не было.

Конец колониальному миру, в значительной степени сохранявшемуся со времен завоевания, положили нищета и опустошение, вызванные войной. Дополнительные налоги и сборы, а также «добровольные» взносы на военные нужды ударили по местной экономике. Кроме того, война обострила отношения между поселенцами и коренным населением. Первые победы Германии вызвали в Российской империи массовые переселения: люди бежали подальше от линии фронта в более безопасные регионы внутри страны. Многие беженцы отправились в Центральную Азию. Мало того, царские власти разместили в регионе еще и десятки тысяч военнопленных в основном австро-венгерских подданных. К осени 1915 года в одном только Сырдарьинском районе было официально зарегистрировано более четверти миллиона переселенцев (включая военнопленных), и, несомненно, там же находилось еще множество людей без документов{106}. Приток столь большого числа европейцев подлил масла в огонь старых споров о переселенцах; он же привел к продовольственному кризису в Туркестане, который быстро приобрел сугубо этнический характер. В Ташкенте начались крупные продовольственные бунты. 28 и 29 февраля 1916 года русские женщины разграбили главный базар в новом городе и избили торговцев-мусульман, которых обвинили в придерживании товаров и спекуляции. Муниципальное правительство создало комитет по снабжению и ввело нормирование, однако продовольственные карточки стало выдавать только европейскому населению{107}.





В июле 1916 года беспорядки переросли в полномасштабное восстание. Отчаянно нуждаясь в солдатах на войне, которая оборачивалась катастрофой, Николай II отменил освобождение от воинской повинности, которым жители Центральной Азии пользовались со времен завоевания, и объявил массовую мобилизацию работников трудовых батальонов и батальонов снабжения за линией фронта. У правительства были амбициозные цели. Они планировали призвать 250 000 мужчин в возрасте от 19 до 43 лет в Туркестане и еще 230 000 в Степном крае (8 % мужского населения региона). Политические элиты Туркестана и Степного края поддержали указ и приступили к набору солдат. Народное сопротивление вызвало у них ошеломление. Объявление о мобилизации прозвучало как гром среди ясного неба и привело к появлению всевозможных слухов о том, что ждет новобранцев. Заверения в том, что они не будут участвовать в военных действиях, лишь усилили недовольство, поскольку многие группы населения считали работу в тылу бесчестьем. Объявление о наборе в армию сделали в разгар сбора урожая, когда рабочая сила была важнее всего. Мобилизация оказалась крайне непопулярной и привела к массовым восстаниям по всей Центральной Азии, что, безусловно, представляло величайшую проблему для российского правления в Туркестане. Бунт начался 4 июля в Худжанде и за следующие несколько недель распространился по земледельческим районам Туркестана. Разъяренные толпы нападали на полицейские участки и дома элликбоши, которым было поручено составлять списки призывников. Люди громили одно отделение полиции за другим, дом за домом, чтобы уничтожить эти списки. Самый жестокий эпизод произошел в Джизаке, городе недалеко от Самарканда, где повстанцы признали ишана по имени Назирходжа Абдусаломов своим беком. Назирходжа объявил джихад против русских. Повстанцы разрушили 65 верст (70 км) железнодорожных путей и перерезали телеграфные линии. Чтобы вернуть контроль над железными дорогами, из Ташкента отправили карательную экспедицию из тринадцати военных рот и трех сотен казаков, вооруженных пушками и пулеметами. К сентябрю российские войска усмирили оседлое население и стали отправлять на фронт колонны призывников. В итоге удалось набрать около 123 000 человек, их ждали принудительные работы за линией фронта.

В кочевых районах восстание приняло гораздо более широкий размах. Власть империи на огромных территориях рухнула. Казахи разбили юрты и стали собираться большими группами, чтобы сражаться более организованно. В нескольких местах они провозгласили себе новых ханов. В Тургайском районе восстание приняло еще более организованную форму. Повстанцы избрали двух ханов, от кипчакского и аргинского родов, и создали некое подобие государственности, учредив должности сборщиков налогов, судей, управляющего совета и сформировав армию, в которую вступили около 50 000 человек под началом Амангельды Иманова{108}. Они осадили Тургай и продолжали держать осаду в тот момент, когда Февральская революция 1917 года свергла монархию. Самыми жестокими были столкновения в Семиречье, где противников мобилизации подстегивало разочарование из-за потери земель, занятых теперь русскими поселенцами. Сначала повстанцы нападали на правительственные учреждения и чиновников из числа коренного населения, но вскоре стали громить и русские поселения, где сжигали дома, уничтожали сельскохозяйственные инструменты, убивали и похищали людей. Этот мятеж был гораздо менее организованным, чем в Тургае. Апофеозом согласованных действий стали события середины августа, когда силы численностью 4000–5000 человек под предводительством Канат-хан Абукина почти неделю осаждали город Токмак. В остальном восстание в Семиречье носило децентрализованный характер.

Реакция империи оказалась гораздо более жестокой и беспощадной. 21 июля царь назначил Алексея Куропаткина генерал-губернатором Туркестана и поручил подавить восстание. Куропаткин, бывший военный министр, был старым туркестанским служакой. Еще будучи молодым лейтенантом, он участвовал во многих сражениях во время завоевания Туркестана, в том числе в печально известном нападении на Геок-Тепе, а затем почти четверть века служил в Туркестане на различных должностях. Теперь он вернулся в регион навести порядок и принялся действовать в соответствии со своими собственными представлениями. Он отдал приказ вооружить русских поселенцев в Семиречье, чтобы те сражались бок о бок с полками, которые перебрасывали с фронта. Русские поселенцы в Семиречье подлежали военному призыву, и с 1914 года около 25 000 из них мобилизовали. Осенью 1916 года солдат из населенных пунктов, серьезно пострадавших от восстания, уволили из армии и отправили обратно в Семиречье в составе военизированных формирований. В Европе шли особо жестокие военные действия, и границы, отделявшие солдат от гражданского населения, часто размывались. Вернувшиеся с фронта солдаты принесли в Семиречье жестокость, которую усвоили в армии{109}. Солдаты и вооруженные поселенцы отплатили кочевникам ростовщическими процентами и отомстили всем, до кого им удавалось дотянуться, вырезали целые деревни, угоняли скот, разрушали ирригационные каналы и занимали чужую землю. Куропаткин планировал официально конфисковать все земли, где «пролилась русская кровь», и разделить русских и киргизов почти по всему Семиречью. Территорию вокруг Иссык-Куля и реки Чу было решено очистить от казахского и киргизского населения и передать русским поселенцам, а в Нарынской области создать для кочевников резервацию.

Столкнувшись с насилием такого масштаба, более четверти миллиона казахских и киргизских кочевников бежали через границу в Синьцзян вместе со своими стадами. Это переселение обернулось катастрофой. Переход был трудным, и в пути многие погибли. Выжившие же оказались в ужасных условиях. Внезапное прибытие такого количества беженцев привело к взлету цен на продовольствие, при этом российский рубль упал в цене. Базары Синьцзяна оказались забиты вещами, которые владельцы продавали за бесценок от отчаяния. Зима выдалась суровой, и от голода и болезней погибли многие беженцы и их домашний скот. Весной они стали возвращаться в Семиречье, но их земли оказались заняты поселенцами, которые отвечали на их возвращение еще большей жестокостью. Окончательный итог этого восстания подвести трудно. Русские понесли значительные потери, в основном в Семиречье. По официальным данным, число погибших подданных Российской империи составило 2246 человек, из которых 2108 человек погибли в Семиречье. Как это обычно и бывает в колониальных государствах, потери казахов и киргизов значительно превосходили число погибших русских, но систематический их учет не велся. По приблизительным оценкам, число умерших кочевников составило от 40 000 до 100 000 человек, причем наибольшие потери пришлись на Семиречье. По данным от начала советского периода, погибло 20 % жителей региона, 50 % лошадей, 39 % крупного рогатого скота, 55 % верблюдов и 58 % овец. От оросительных каналов, фруктовых садов и сельскохозяйственных угодий осталась лишь выжженная земля. Экономический крах сопровождался полным разрывом отношений между русскими и кочевниками. Последствия тех событий ощущались еще на протяжении многих лет.

Восстание 1916 года было самым крупным восстанием, с которым воюющая держава столкнулась в тылу во время Первой мировой войны. В Тургайском районе царский режим так и не восстановился, поскольку монархия пала, так и не успев подавить волнения. Фактически восстание 1916 года стало началом распада Российской империи, первым в ряде восстаний и гражданских войн, которые будут продолжаться до 1920-х годов. Безжалостность Куропаткина предотвратила полный крах российского правления в Центральной Азии. Однако его планам этнических чисток помешали фундаментальные изменения, случившиеся за многие километры от региона. В феврале 1917 года, когда рухнул имперский порядок, Центральная Азия уже переживала потрясения. Солдаты-поселенцы продолжали кровопролитие в Семиречье весь 1917 год, и падение монархии почти ничего не изменило. Четкого различия между восстанием и революцией не было, зато крах монархии повлек за собой не только годы потрясений, но и распространение радикально новых представлений о политике и обществе, а также создание государства нового типа. Революция, вызванная распадом Российской империи, изменит мир.



Революция

23 февраля 1917 года на улицах Петрограда вспыхнули беспорядки: женщины-работницы протестовали из-за дефицита продовольствия, распространившегося по всей Российской империи. Продовольственные бунты были по своей сути политическими, и требования «Хлеба, хлеба нам!» уже через пару дней превращались в «Долой самодержавие!». Демонстрации продолжались семь дней, и этого оказалось достаточно для свержения монархии. 2 марта после некоторых колебаний Николай II отрекся от престола в пользу своего брата Михаила. На следующий день, когда от престола отрекся и Михаил, династия Романовых с трехсотлетней историей перестала существовать. «Династия свалилась от сотрясения, как гнилой плод», по известному высказыванию Льва Троцкого. К гниению царизм привела не одна только война. Из-за войны власть стала требовать от подданных огромных ресурсов и жертв, нарушив таким образом принципы, связывавшие империю воедино. Политическая революция вскоре переросла в радикальную социальную, поскольку различные группы населения империи пересматривали свои отношения друг с другом и с властью. В самой России революция разворачивалась в соответствии с классовым принципом: простые рабочие и солдаты стихийно самоорганизовывались в советы, действовавшие наряду с организациями привилегированного общества, и эти советы приняли форму комитетов общественной безопасности. Нерусское население империи воспринимало революцию как национальное освобождение. Люди организовывались по национальному признаку и требовали той или иной степени автономности, а иногда даже полной независимости. В результате земли Российской империи стали содрогаться от потрясений, перекинувшихся и на соседей, в том числе Синьцзян. На руинах монархии возникло первое в мире социалистическое государство, бросившее вызов мировому имперскому порядку, определявшему направление всей политики на протяжении последних нескольких столетий. Для капиталистического порядка, кризис которого породил коммунистические программы, эти идеи представляли особую угрозу. Они открывали иной путь к прогрессу и современности – путь, который увлекал колониальные народы по всему миру и представлялся им путем к спасению нации. Джадиды в российской Центральной Азии надеялись, что революция позволит им осуществить реформы, за которые они давно выступали. По тем же причинам коммунизм обрел благодатную почву и в Китае, где его стали рассматривать как возможность решить национальный вопрос. После катаклизмов Второй мировой войны (которую в Китае называют Войной сопротивления японским захватчикам) и жестокой гражданской войны китайские коммунисты пришли к власти в результате революции 1949 года.

Глава 9

Надежда и разочарование

В Ташкенте никогда еще не происходило ничего подобного. 13 марта 1917 года 30 000 человек, большая часть населения города, набились в пятничную мечеть – но не ради молитвы, а чтобы послушать ораторов, толкующих горячие новости из столицы империи. В мирное время в Центральной Азии еще никогда не собирались такие толпы народа. Отречение царя вызвало беспрецедентную мобилизацию общества. Новая Россия рождалась на глазах. Какое место в ней займет Центральная Азия?

Появилась новая надежда, и люди с воодушевлением смотрели в будущее. «Слава богу, что наступила эпоха свободы. Солнце справедливости осветило мир», – писал ташкентский поэт Сироджиддин Махдум Сидкий в предисловии к длинному стихотворению под названием «Новая свобода», которое он опубликовал 12 марта. Свобода, справедливость и равенство были для него важнейшими плодами новой эры, и они требовали действий: «Настало время любви и правды… Пора отбросить ложные мысли… важнейшей целью теперь будет обдумать, как нам счастливо жить на арене свободы»{110}. Он был не одинок. Независимая пресса на узбекском языке только-только появилась и уже была наполнена подобными настроениями. Собрание в мечети Ташкента отражало всеобщий энтузиазм. Но волнения не ограничивались Ташкентом. Они распространились по всей Центральной Азии и среди выходцев из Центральной Азии, живущих за ее пределами. Где-то далеко, за линией фронта, в трудовом полку группа казахов, призванных в армию по указу от 1916 года, провозгласила в том же духе: «Взошло солнце свободы, равенства и братства всех народов России. Казахи должны организоваться, чтобы поддержать новый порядок и новое правительство. Необходимо держать связь со всеми народностями, поддерживающими новый порядок»{111}.

В первые недели после падения монархии, казалось, исполнилась бóльшая часть обещаний. Серией радикальных законодательных актов Временное правительство, сменившее царя, отменило все правовые различия между гражданами по признаку ранга, религии, пола или национальности и предоставило каждому гражданину старше 20 лет, включая женщин, право голоса. (Таким образом, женщины Центральной Азии получили право голоса раньше, чем женщины Великобритании и Соединенных Штатов.) Кроме того, Временное правительство гарантировало абсолютную свободу печати и собраний. Россия стала самой свободной страной в мире, а бывшие колониальные подданные получили полное гражданство и юридическое равенство. С дискриминационными законами было покончено.





Весной 1917 года в Центральной Азии произошла беспрецедентная политическая мобилизация, сопровождавшаяся лихорадочными усилиями. Активисты создали десятки культурных и политических обществ. «Союз мусульманского образования» в Самарканде, «Поборники просвещения» в Андижане и общество «Туран» в Ташкенте преследовали в первую очередь образовательные и культурные цели, тогда как другие структуры объединяли студентов и ремесленников. Активисты сформировали зонтичную организацию – Исламский совет (Шура-и-Ислам) – и разъезжали по Туркестану, учреждая там и сям региональные отделения и поощряя всякого рода инициативы на местах. В числе более практических шагов можно назвать открытие множества новометодных школ и ускоренных курсов для тех, кто будет в них преподавать. Начали работу и театральные труппы. Кульминацией этой деятельности стал созыв Съезда мусульман Туркестана, который состоялся в Ташкенте 16 апреля. Подобные национальные конгрессы собирались по всей империи. Ташкентская конференция, как и все они, не была представительной в строгом смысле слова: на ней присутствовали делегаты, выдвинутые различными общественными организациями со всего Туркестана. В повестку вошли самые разнообразные вопросы, однако наиболее важные резолюции касались будущего Туркестана. Спустя шесть дней дебатов съезд постановил, что Туркестан должен стать автономной частью федеративной республики России{112}.

Здесь нам стоит отметить одну примечательную особенность событий весны 1917 года. Ощущение эйфории, о котором мы говорили выше, охватило всю территорию бывшей империи. Большинство национальных движений здесь задавались вопросом, как обрести свое новое, лучшее место в новой, лучшей России. Почти никто не хотел независимости или отделения. В 1917 году язык свободы, равенства, демократии, прогресса, автономии и нации преобладал в мусульманской политике. Всего полвека отделяло 1917 год от времен ханов, когда политика представлялась при помощи совсем других понятий, другого лексикона. Новые слова сопровождалась и новыми ритуалами общественной жизни. Собрания, большие и малые, начинались с выбора президиума, председателя и секретаря, часто посредством всеобщего голосования. Протоколы велись и должным образом публиковались в местной прессе, которая возникла словно ниоткуда. Официальные «Туркестанские ведомости» были переданы общественности и переименованы в Нажот («Освобождение»). Свержение российской монархии рассматривалось как шанс, способный изменить не только взаимоотношения России и Центральной Азии, но и само центральноазиатское общество.

Все это было слишком хорошо, чтобы продлиться долго. С разных сторон стали надвигаться темные тучи конфликтов. Первые встречи проводила коалиция джадидов и небольшое число мусульман с российским образованием. (Открытая политическая система вновь подчеркнула важность русского языка.) Эти люди предполагали, что их знания о современном мире делают их естественными лидерами, способными показать обществу возможности нового века, открывшиеся с падением монархии. Они были в восторге от перспектив свободы и равенства, которые позволили бы нации развиваться в современном мире. Однако другие группы общества рассматривали ситуацию совершенно по-другому. Как мы уже увидели выше, улемы не считали реформу всего уклада жизни необходимой и даже желательной. Универсализм нового порядка, предполагавший стирание различий, представлял для них угрозу. Имперский порядок определял четкие границы между мусульманами и немусульманами, а роль улемов заключалась в охране этих границ. Новый же порядок, при котором границы стирались, был для них нежелателен. Свобода означала беспорядок. По их представлениям, «свобода заключается лишь в том, что у женщин больше не будет ни покрывал, ни скромности, [что они] будут ходить по улицам и базарам с непокрытой головой, как женщины христиан, и общаться с мужчинами, с которыми не связаны родственными узами; а равенство заключается лишь в том, что между улемами ислама, иудаизма и индуизма больше не будет различий и что джадиды снимут тюрбаны с голов августейших улемов и сменят их на русские шапки или еврейские телпаки»{113}. В первую очередь их глубоко возмущал вызов их авторитету в обществе, брошенный молодежью. К концу апреля консервативные элиты организовались под руководством улемов и создали свою собственную политическую партию под названием Уламо джамияти («Общество улемов»). Противники быстро разругались и остаток 1917 года провели в ожесточенных спорах, часто переходивших в физическое насилие. Риторика обострилась, и к июню улемы стали регулярно издавать фетвы, обвиняя молодежь в «неверности», тогда как джадиды обвиняли улемов в «предательстве нации».

Бухара стала полем битвы иного рода. Бухарцы, жаждавшие реформ, решили обратиться к Временному правительству России с просьбой вмешаться в либеральные реформы в эмирате. «Великая Россия, благодаря своим преданным сынам, безвозвратно свергла старый деспотический режим и основала на его месте свободное демократическое правительство, – телеграфировали они в Петроград. – Мы смиренно просим новое российское правительство в ближайшее время поручить нашему правительству изменить порядок управления на основе свободы и равенства, чтобы [и] мы могли гордиться тем, что находимся под защитой Великой Свободной России»{114}. Временное правительство и в самом деле обсудило с эмиром манифест реформ, провозглашенный на общественном собрании 7 апреля. Однако эмир видел в революции и другие возможности. Вместо либерализации режима и передачи власти он стремился получить от русских полный суверенитет. Он заручился поддержкой консервативных улемов в городе и обратил их гнев на джадидов. Джадиды устроили демонстрацию, чтобы «поблагодарить эмира за его манифест» и заодно заявить о своем присутствии на улицах. Эту демонстрацию жестоко подавила контрдемонстрация, участники которой обвиняли джадидов в неверности и предательстве. Затем правительство арестовало нескольких наиболее активных реформаторов, а остальных выгнало из эмирата. Садриддин Айни (1878–1954), профессор одного из самых известных медресе города, получил 75 ударов кнутом.

Очерченные таким образом линии фронта определят направление центральноазиатской политики на долгие годы вперед. В 1917 году улемы победили джадидов на нескольких муниципальных выборах. Джадиды осознали, что не являются преобладающей силой в обществе. Они усвоили урок и научились пренебрегать общественным мнением. Раз нация не осознает своих же собственных интересов, значит, ее нужно вести к спасению силой, если это потребуется. Революция стала для них способом быстрой, решительной трансформации.





Временное правительство провозгласило равенство всех граждан, однако бремя прошлого оказалось не так легко сбросить. Русские в Туркестане дивились масштабам мобилизации мусульманского населения. Они предполагали, что в 1917 году повторятся события 1905-го и ничто не будет угрожать их привилегированному положению в колонии. Среди поселенцев было много разногласий – между привилегированными и бедными, между городскими жителями и крестьянами, а также между давними переселенцами и вновь прибывшими солдатами, – и все они основывались на предположении, что им не придется делить власть с местными жителями. В Ташкенте либерально настроенные русские стремились создать из русского города совершенно отдельное образование со своим бюджетом и политическим представительством. Самым же судьбоносным событием стало возникновение советов, ставших мощнейшей формой мобилизации низших классов в России после падения монархии. В Туркестане советы формировали европейцы. В них входили и рабочие, но больше всего там было солдат, многие из которых были из поселенцев этого региона. 31 марта Ташкентский совет, действуя самостоятельно, арестовал генерал-губернатора Алексея Куропаткина и выслал его из Туркестана. Временное правительство назначило Туркестанский комитет, куда вошли несколько мусульман (правда, только один из Туркестана), но он так и не приобрел никакой реальной власти. В следующие два с половиной года Туркестан оставался в значительной степени независим от центрального управления, и события там часто развивались по собственной логике. По всей империи и вправду развернулась масштабная социальная революция, в ходе которой различные группы стремились пересмотреть общественный порядок. За 1917 год центральная власть испарилась со всей территории империи, поскольку энтузиазм первых недель революции уступил место краху государства и бесконтрольному межэтническому конфликту.

Ситуация усугублялась борьбой за продовольствие в условиях массового дефицита. По всей империи «сокрытие» и «спекуляция» стали признаками контрреволюционной деятельности. В Туркестане борьба с этими явлениями приобрела откровенно этнический характер. За лето набеги и реквизиция продовольствия у мусульман европейцами, действовавшими во имя революции, стали в городах обычным явлением. В сельской местности события приняли гораздо более радикальный оборот. Весной, когда казахские и киргизские кочевники, бежавшие в Синьцзян в 1916 году, начали возвращаться, на них нападали солдаты и вооруженные поселенцы и часто хладнокровно убивали. Поселенцы, в свою очередь, восприняли лозунги «обобществления местного самоуправления» как разрешение захватывать землю у своих соседей. В колониальном контексте Семиречья наказание за мятеж и стремление к социальной справедливости для угнетенных (русских) могли совпадать. Как выразился Никколо Пьянчола, эти поселенцы, вероятно, «видели в своих действиях продолжение как военных мер против вероломных этнических групп, так и крестьянской революции в империи»{115}.

В октябре ташкентский гарнизон поднял мятеж и захватил власть от имени Ташкентского совета. Это событие больше связано с проблемами продовольственного снабжения, чем с какой бы то ни было приверженностью социалистической идеологии или пролетарской власти. Ташкентский совет стал в открытую исключать из своего состава мусульман. «В данный момент включение мусульман в состав органа высшей региональной власти неприемлемо, – заявлял он, – как ввиду совершенно неопределенного отношения коренного населения к власти Советов солдатских, рабочих и крестьянских депутатов, так и ввиду того, что среди коренного населения нет таких пролетарских организаций, чье представительство в органе высшей региональной власти [мы] приветствуем»{116}. Ташкентский совет провозгласил пролетарскую революцию, а единственными пролетариями считались русские поселенцы. (О том, что большинство из них были крестьянами и солдатами, а не пролетариями в марксистском смысле этого слова, и речи не шло.) Классовый язык использовался для закрепления колониальных привилегий. По меткому выражению Марко Буттино, революция в Туркестане перевернулась с ног на голову{117}. Падение династии Цин привело к потере Синьцзяна, к власти в регионе снова пришел китайский чиновник. А в Туркестане власть захватили русские солдаты-поселенцы.





Захват власти европейцами подтолкнул джадидов к созданию альтернативного центра власти в рамках свобод, обещанных Временным правительством. В ноябре 1917 года Мусульманский конгресс объявил Туркестан автономным регионом либеральной демократической России и учредил Временное правительство Туркестана в Коканде. Это правительство намеревалось проводить выборы регионального парламента, где гарантировалось представительство европейского населения Туркестана. Всего через пятьдесят лет после свержения ханов суверенитет Центральной Азии был объявлен волеизъявлением народа, поддержанным всенародным выборным собранием. Несмотря на заявления об автономности территориального правительства в рамках либеральной России, в риторике его провозглашения явно просматривалось национальное правительство народа Туркестана. Поэт Чулпан (Абдулхамид Сулейман) написал по этому случаю стихотворение, где восторженно отзывался о новой эре:

Откройте глаза, оглянитесь вокруг!Братья, посмотрите, какая эпоха наступила!Мир наполнен счастьем,Принесем же в жертву жизнь ради таких дней.Рефрен:Туркестанство – наша гордость, туранцы – наше звание.Родина – наша жизнь, принесем же в жертву свою кровь!{118}

Туркистон мухторияти (Туркестанская автономия), как называло себя правительство, стала явной попыткой создания национальной государственности, хоть она и рассматривала себя в российской политической орбите.

Трудно представить менее благоприятное время для такого политического эксперимента. Политический порядок по всей Российской империи рухнул, и назревала гражданская война. У правительства не было ни денег, ни вооружения, а у его сторонников не было опыта управления. Как только Ташкентский совет смог выделить оружие и людей, он взял Коканд штурмом и разрушил бóльшую часть города – а заодно и попытку создания государственности. Туркестанская автономия просуществовала всего 78 дней, однако в воображении советской власти она пробудет злодеем еще несколько десятков лет. Это была первая из многих неудачных попыток создания национальной государственности в Центральной Азии в период между войнами. В следующих главах мы рассмотрим подобные эксперименты в Бухаре и Восточном Туркестане. Однако в феврале 1918 года русские поселенцы Туркестана, похоже, завоевали для себя этот регион от имени пролетариата.

На казахских землях события развивались совершенно иначе. Казахская интеллигенция уже мобилизовалась для решения вопроса о воинской повинности в 1916 году и удвоила свои усилия по мобилизации казахского населения на выборы в Учредительное собрание. Они тоже уделяли основное внимание казахам как нации в надежде использовать возможности, открытые революцией, для достижения единства и обретения национальных прав. В июле серия местных конференций завершилась Первым Всеказахским съездом в Оренбурге, в котором приняли участие делегаты из всех общин, в том числе из Туркестана. Большие расстояния и преобладающее число сельского населения усложняли политическую организацию, однако улемы не оспаривали ее лидерство. Класс образованных мусульман у казахов был гораздо малочисленнее, и его культурный капитал не шел ни в какое сравнение с аристократической элитой, составлявшей интеллигенцию. Съезд проголосовал за национально-территориальную автономию казахов в демократическом федеративном российском государстве. Однако в октябре, когда большевики захватили власть в Петрограде, такое устройство стало вызывать сомнения. В декабре Второй Всеказахский съезд спешно провозгласил автономное национальное правительство под названием Алаш-Орда на территории Степного края и Уральской и Тургайской областей с целью объединить казахов, проживающих в Туркестане, с республикой. Исполнительный орган этого правительства должен был обеспечить представительство жителям республики, не являвшимся казахами. Однако сама Алаш-Орда должна была стать национальным государством казахов. Кроме того, съезд уделил внимание необходимости создания народного ополчения, так как «[российское] государство переживает чрезвычайно трудное время, когда повсеместные убийства и грабежи свидетельствуют о распаде и анархии, от которых не застрахованы и казахи», а также комиссии для издания учебников на казахском языке, без которых невозможно создать национальные школы{119}. В условиях назревающей гражданской войны руководство Алаш-Орды учредило столицу в Семипалатинске и попыталось добиться национальной автономии. Как и Туркестанская автономия, провозглашенная месяцем ранее в Коканде, Алаш-Орда стремилась к территориальной автономии в рамках обещаний Февральской революции. Как и правительство Коканда, ее возглавили интеллектуалы, сторонники модернизации, и она тоже столкнулась с непреодолимыми препятствиями в воплощении своих заявлений в политическую реальность. Алаш-Орда всеми силами собирала средства и учреждала институты и в сложившихся обстоятельствах просуществовала гораздо дольше туркестанского правительства, как мы увидим далее. Ее распустили лишь в 1920 году.





Таким образом, уже к весне 1918 года эйфория революции ушла в прошлое. Государство прекратило свое существование в Центральной Азии. В ряде городов Туркестана и Степного края от имени советов захватила власть Красная гвардия – ополчение солдат, вернувшихся в свои деревни с оружием после демобилизации Российской императорской армии осенью 1917 года. В Семиречье продолжались убийства и выселение кочевников с их земель. Весной 1918 года Семиречье кишело вернувшимися с фронта солдатами из поселенцев, зачастую движимых местью. А еще они были самопровозглашенными революционерами. В результате в Семиречье революцию вершили поселенцы, настроенные как против российской элиты, так и против коренного населения. Однако власти советов пришлось воевать сразу на нескольких фронтах. На севере казачий атаман Александр Дутов объявил большевистские законы недействительными на территории оренбургского казачества и учредил собственное правительство в Оренбурге, ставшем центром казахского политического движения в 1917 году. Режим Дутова перерезал единственное прямое железнодорожное сообщение между внутренней Россией и Туркестаном. Алаш-Орда продолжала существовать, хотя едва ли контролировала свою территорию. В 1918–1919 годах автономия собрала ополчение и встала на сторону белых. Кроме того, она приняла множество законодательных актов в рамках правовой базы Временного правительства и выразила надежду на созыв Учредительного собрания. В Закаспийском регионе российские меньшевики и правые эсеры свергли большевиков и создали параллельное правительство в Ашхабаде. В Бухаре эмир воспользовался революцией, чтобы попытаться вернуть независимость, которой Россия лишила его предков в XIX веке. Он старался охранять свои владения от войны и осторожно обращался за помощью к Афганистану и британцам.

Весь этот драматичный конфликт разыгрался на фоне опустошительного голода. Во время войны произошел бум хлопковой промышленности, и в результате Туркестан стал зависеть от импортного продовольствия. Зима 1916/17 года выдалась суровой, а в 1917 году, когда из-за политической нестабильности пострадали транспортные сети и нарушились поставки зерна из России, не оправдались надежды на дожди. «В Джизакском уезде люди мрут как мухи, – читаем мы в отчете. – Некому было собирать трупы, лежавшие на каждом шагу, обглоданные собаками и шакалами. Останки этих несчастных удалось собрать лишь в 1919 году… Всюду царила голодная смерть»{120}. Зимой 1917/18 года в поисках пропитания беженцы стали прибывать в Ташкент, где они толпились перед фабриками и другими предприятиями и умоляли дать им работу, лишь бы прокормиться. Многие падали в голодный обморок и умирали прямо на улицах. Другие так и не добирались до Ташкента и гибли в пути. Мор усугубляли сопутствующие эпидемии холеры, тифа и брюшного тифа. Буттино проанализировал статистические данные, чтобы определить полный масштаб катастрофы, вызванной войной и голодом. В период с 1915 по 1920 год площадь обрабатываемых земель сократилась вдвое, поголовье скота уменьшилось на 75 %, а производство хлопка практически прекратилось. Разные социальные группы страдали от потерь разного рода: у русских крестьян площадь обрабатываемых земель сократилась на 28 %, поголовье скота – на 6,5 %, а у коренного населения дела обстояли гораздо хуже. Оседлое мусульманское население сократилось на 39 %, а кочевое – на 46 %{121}.





Пока российское государство разрушалось, различные группы населения стремились обрести безопасность и получить доступ к продовольствию, и среди них возникали новые формы солидарности. В туркменской пустыне разные группы кочевников пытались контролировать сельскую местность. В Семиречье кровопролитие не прекращалось с 1916 года. Русские поселенцы по-прежнему убивали кочевников и захватывали их земли. Фергана погрязла в хаосе, когда русские поселенцы, не столь многочисленные, но вооруженные, начали конфисковывать земли своих мусульманских соседей и реквизировать их запасы зерна. Главной проблемой был голод, а захват земель осуществлялся во имя идеальной цели – революции. Сельское население организовалось в целях самообороны. У них появилось несколько военачальников (курбаши), объединивших людей, – правда, и они вскоре начали действовать по собственной логике. Эти военачальники часто использовали военные звания Кокандского ханства, хотя претендентов на звание хана Коканда среди них не находилось (от старых элит к тому времени избавились основательно).

Советы называли повстанцев басмачами. Этим словом, означавшим бандита или разбойника с большой дороги, долгое время называли мужчин, нападавших на проезжавших по сельской местности близ Ферганы, до революции. Другие авторы видели в басмачестве национально-освободительное движение или сопротивление большевикам. Ни одно из этих описаний нельзя считать полностью точным. Басмачи обеспечивали вооруженную самооборону против поселенцев, а кроме того, боролись со всеми формами государственной власти в городах. Своей риторикой, способами мобилизации и формами руководства басмачи представляли совершенно иную форму политики, чем та, что преобладала среди городского населения в 1917 году. Одним из первых курбаши был Эргаш – уголовник, возглавлявший банду разбойников с большой дороги в Фергане до революции. За эту деятельность его арестовали и сослали в Сибирь. В 1917 году благодаря массовой амнистии по всей империи он вернулся в Фергану, где его быстро назначили начальником полиции в старом городе Коканда. В феврале 1918 года, отчаянно пытаясь создать хоть какую-то вооруженную силу, Туркестанская автономия назначила его главнокомандующим своей практически несуществующей армии. После разрушения Коканда Эргаш бежал в родную деревню, где организовал отряд вооруженных людей для ее защиты от набегов поселенцев. У его лидеров было мало общего с политическими деятелями 1917–1918 годов – и с джадидами, и с городскими улемами. Многие лидеры басмачей считали, что «джадиды» и «большевики» – одно и то же, и с одинаковым ожесточением боролись и с теми и с другими. Множество курбаши в Фергане, как и Эргаш, были в прошлом преступниками, до того пребывавшими в изгнании в отдаленных уголках Российской империи. Некоторые были выходцами из старой военной элиты Коканда, но почти никто из них не имел отношения к общественной жизни, возникшей в городах Центральной Азии при царском правлении. Они действовали строго на местном уровне и мыслили столь же ограниченно. Часто оказывалось так, что они живут за счет тех самых людей, которых защищают: они забирали продовольствие, фураж и домашний скот, а сельских жителей принуждали вступать в вооруженные банды – и всё это лишь усугубляло страдания крестьян.





В феврале 1917 года о большевиках еще практически не было слышно. Рост их популярности в течение года говорил о радикализации общественного мнения в российской глубинке. Большинство нерусских народов, вероятно, воспринимали революцию 1917 года как момент национального освобождения, однако в глазах русских жителей империи она не имела четкого национального аспекта. Синьхайская революция в Китае была направлена на освобождение китайской нации от правления династии чужаков. Для русских же революция 1917 года была связана с освобождением угнетенных классов от тирании несправедливого общественного порядка. В России возобладал язык классового противостояния. В самом начале, когда Петроградский совет бросил вызов Временному правительству от имени низших классов, революция представляла собой борьбу простых людей против привилегированных слоев общества. В течение года позиции радикализировались, и к октябрю в Петрограде, Москве и на фронте возобладали радикальные партии. Как отмечалось выше, в октябре большевики свергли Временное правительство и захватили власть, прикрываясь советами. Большевикам было свойственно совершенно универсалистское видение. Карл Маркс описал исторический процесс как движение к бесклассовому обществу, свободному от угнетения и эксплуатации. Большевики надеялись воплотить это видение в жизнь. Их целью было по меньшей мере переустройство мира и создание утопического бесклассового общества. Они были творцами Истории (с большой буквы), их миссия была предречена, а цели предопределены. Эта милленаристская картина мира словно оправдывала чудовищную жестокость и насилие большевистской эпохи. Она позволяла революционерам осуществлять такие проекты переустройства социальной и культурной жизни, от которых другие режимы отказались бы. Они не всегда добивались успеха, и непреднамеренные последствия их действий часто оказывались важнее декларировавшихся целей. Тем не менее их триумф изменил ход истории. Двадцатый век выглядел бы совсем иначе, если бы исход русской революции 1917 года был другим.

Конечно, в 1917–1918 годах никто не знал, каким окажется будущее, и предсказать что-либо было невозможно. Большевики утвердились у власти лишь в результате длительного ожесточенного конфликта. Захват власти в Петрограде вызвал сильное возмущение людей абсолютно различных политических убеждений и почти немедленно привел к вооруженному конфликту, который перерос в чрезвычайно жестокую Гражданскую войну, продолжавшуюся до 1921 года. Возможно, «гражданская война» не совсем верный термин. К концу 1917 года государство в значительной степени развалилось, и за власть стало бороться множество политических сил. Обычно Гражданскую войну в России (1917–1922) понимают как конфликт между «красными» и «белыми». Красных представляли более или менее сплоченные большевики, а под движением белых подразумевается огромное количество мало связанных друг с другом сил, объединенных разве что ненавистью к большевикам. К ним относились казаки и генералы императорской армии, боровшиеся за возрождение империи; социалисты и либералы, которые защищали Учредительное собрание – великую революционную мечту, разрушенную большевиками; армии различных нерусских народов, стремившихся к автономии или независимости; а также группы населения на местах, которые бились за контроль над землей и поставками продовольствия. Сражаясь друг с другом в полях и степях, армии уничтожали посевы, разрушали ирригационные каналы и железные дороги. Как человеческие, так и материальные потери были огромными. Ожесточенная борьба за победу существенным образом повлияла и на политику большевиков.

Советская власть сформировалась в Центральной Азии в результате длительного процесса, в котором были свои взлеты и падения. В определенной степени она основывалась на втором завоевании Центральной Азии, когда в регион вторглась Красная армия. Тогда на эти земли впервые обрушился огонь пулеметов и самолетов. Военный захват сопровождался и политической работой, способствовавшей установлению в Центральной Азии нового порядка. Любопытно, что в 1917 году большевики, партия классовой революции, были единственными в России, кто поддержал права наций. И Владимир Ленин, и Иосиф Сталин считали, что национальные и языковые различия в империи нельзя игнорировать; это объективные факты, с которыми предстоит работать. Классовую борьбу можно облегчить, а окончательную победу пролетариата – ускорить, если сначала решить национальный вопрос. Если предоставить угнетенным нерусским народам автономию, они ясно увидят классовое угнетение со стороны своей собственной буржуазии, а революционная пропаганда лучше всего воздействует на родном языке. В реалиях 1917 года эти абстрактные идеи подтвердились на практике. Большевиков ошеломила сила национальных движений в империи. Задача состояла лишь в том, чтобы использовать эти обиды для достижения целей большевиков. Одним из первых декретов советской власти было воззвание «Ко всем трудящимся мусульманам России и Востока», в котором Ленин и Сталин призывали мусульман поддержать новое правительство: «Все те, мечети и молельни которых разрушались, верования и обычаи которых попирались царями и угнетателями России! Отныне ваши веровании и обычаи, ваши национальные и культурные учреждения объявляются свободными и неприкосновенными. Устраивайте свою национальную жизнь свободно и беспрепятственно»{122}. Большевики хотели как можно сильнее дистанцироваться от бремени имперского прошлого. Советская власть стремилась к тому, чтобы нерусские народы воспринимали ее как свою собственную власть, а не власть русских. «Дьявольски важно, – писал Ленин в 1921 году, – завоевать доверие туземцев; трижды и четырежды завоевать; доказать, что мы не империалисты, что мы уклона в эту сторону не потерпим» (курсив в источнике. – А. Х.){123}. На практике эти идеи не раз трансформируются, причем часто совершенно неожиданным образом. Но большевики в самом деле разработали целую национальную политику, которую использовали для того, чтобы уравновесить национальные различия классовым универсализмом. В ходе XX века многие ее постулаты заимствовали, присваивали и применяли в ряде социалистических режимов, в том числе в Китае.

И все же, как они представляли себе социализм в колониях? Если социализм – это победа пролетариата, то что эта победа означает для Центральной Азии, где нет промышленности, а значит, нет и пролетариата? У Ташкентского совета ответ был один: раз у коренного населения нет пролетариата, значит, у него и не может быть ничего общего с революционной властью. Практические последствия этой линии аргументации потрясли большевистских лидеров в Москве. Захват власти русскими поселенцами в Туркестане – вовсе не то, как они представляли себе установление здесь советской власти. Однако в условиях разразившейся Гражданской войны единственным способом подчинить себе Ташкентский совет было направить уполномоченных, которые с помощью угроз и морального воздействия попытались привести самопровозглашенную советскую власть поселенцев в соответствие с желаниями центра. Петр Кобозев, первый из таких уполномоченных, прибыл в Ташкент в апреле 1918 года и приступил к расшатыванию власти поселенцев. В телеграмме, где сообщалось о его назначении, Сталин призвал советских правителей Ташкента «из местных жителей привлекать к [политической] работе [даже] сторонников [Александра] Керенского, если те готовы служить советской власти, – последняя от этого только выиграет, и нечего бояться теней прошлого»{124}. Советской власти нужно было опираться на нечто большее, чем пролетариат, и главным критерием отбора потенциальных работников служили лояльность и готовность поддерживать начинания сверху. Именно эти качества позволили Кобозеву выдвинуться на передний план. Он руководил созданием советов среди мусульманского населения и заставил Ташкентский совет принять в свой состав представителей мусульман. В мае он председательствовал на съезде советов всего Туркестана, где Туркестан провозгласили автономной советской республикой в составе социалистической России. Это был советский аналог автономии, за которую полугодом ранее боролось мусульманское национальное движение. Кобозев столкнулся с серьезным сопротивлением со стороны ташкентских социалистов-поселенцев, и лишь после прихода Красной армии в ноябре 1919 года их удалось окончательно оттеснить от власти. Туркестанская комиссия Центрального комитета Коммунистической партии, прибывшая вслед за Красной армией, взяла под контроль советские и партийные организации в регионе. Одной из ее целей были поселенцы, многих из которых отстранили от должности и депортировали в Россию.

В Алаш-Орде ситуация складывалась еще сложнее. В казахской степи разыгралось одно из самых ожесточенных сражений Гражданской войны. Алаш-Орда сначала встала на сторону белых, но в их отношениях по-прежнему было много сложностей. К концу 1919 года Красная армия переломила ход противостояния и обратила войска белых в бегство, а Алаш-Орда перешла на сторону красных – когда большевики предложили амнистию казахскому населению в обмен на принятие советской власти. Однако надежды Алаш-Орды на равноправное сотрудничество с большевиками рухнули. Большевиков такие союзы едва ли интересовали. Как творцы Истории, они временами шли на тактические уступки, но прочные союзы и прочее сотрудничество считали смертным грехом. «Ни о каком правительстве Алаш-Орды нам не известно, мы его не признаем и не можем вступать с ним в договорные отношения, – отрапортовал командованию Красной армии 31 декабря 1919 года Кирревком, революционный комитет, отвечающий за управление землями, завоеванными большевистскими войсками. – Правительство как таковое распущено»{125}. Максимум, что большевики могли предложить Алаш-Орде, – несколько рабочих мест в советской администрации. На месте Алаш-Орды большевики сформировали свою собственную автономную казахскую республику. О ее создании официально объявили 26 августа 1920 года, и она объединила казахское население четырех степных областей, полуостров Мангышлак в Туркестане и Астраханскую область. Как и в Туркестане, Москва здесь переиграла буржуазную автономию, создав ее советский аналог. Коммунизм в Центральной Азии строился на руинах национальных движений.

Глава 10

На пороге Востока

«Товарищ Ленин – великий человек, который очень хорошо понял восточный вопрос и предпринял попытку пробудить Восток и объединить его»{126} – так весной 1919 года писал Абдурауф Фитрат, бухарский мыслитель и активист. Восточный вопрос в его понимании заключался в освобождении Востока от европейского империализма. Он долгое время был ярым сторонником культурных и политических реформ, которые, по его мнению, могли обеспечить выживание и процветание мусульман Центральной Азии в современном мире. Восемью годами ранее он опубликовал брошюру «Диалог европейца и бухарского профессора», получившую в Центральной Азии широкую известность. В диалоге бухарский профессор старой школы, совершающий хадж через Индию, встречает англичанина и обсуждает с ним новометодные школы. Профессор относится к новым школам враждебно, а англичанин утверждает, что мусульманам во всем мире как раз необходимо получать новые знания, чтобы соответствовать требованиям современной эпохи. В 1911 году Фитрат видел в Европе образец для подражания, однако Первая мировая война все изменила. Проведя в Стамбуле четыре года, повлиявших на формирование его личности, он воспринял полное поражение османов с глубоким отчаянием. Когда Турция вступила в войну на стороне Германии и Австрии, джадиды, как и подавляющее большинство мусульман Российской империи, остались верны России. Тем не менее Османская империя долгое время оказывала эмоциональное воздействие на мусульман, находившихся под колониальным правлением, и давала надежду, что мусульманам под силу создать современные формы государственности в эпоху европейского господства. Теперь же, когда Османская империя потерпела сокрушительное поражение, закат мусульманского мира казался окончательным, а необходимость перемен – еще более насущной. Новая ситуация изменила отношение Фитрата к Европе, которая теперь представлялась ему злобным эксплуататором остального мира. Его прежнее увлечение либеральной цивилизацией Европы сменилось радикальной антиколониальной критикой буржуазного порядка. Большевики – а точнее, идея революции – представали вестниками новой эпохи, новыми образцами для подражания. Они бросили вызов старому порядку империи и преуспели, продемонстрировав силу мобилизации и организации. Фитрату они казались проводниками нового мирового порядка, который давал возможности национального освобождения и прогресса всему мусульманскому миру.

Русская революция 1917 года как раз была моментом деколонизации. Многие антиколониальные деятели за пределами Российской империи увидели в триумфе большевиков новый способ борьбы с угнетателями. Американские историки говорят о «вильсоновском моменте» в мировой политике, когда после кровавой бойни Первой мировой многие национальные движения в колонизированном мире возлагали надежды на идеи национального самоопределения и территориального суверенитета, которые поддерживал в Европе американский президент Вудро Вильсон. Надежда на подобное переустройство мира быстро рухнула из-за безразличия европейских империй и самого Вильсона, идеи которого не распространялись на страны за пределами Европы{127}. Такой взгляд на мир несколько нарциссичен. Как бы там ни было, вильсоновский момент существовал одновременно с моментом ленинским, когда другие противники колонизации возлагали надежды на иные методы освобождения от колониального рабства. Их вдохновляла большевистская модель революции. В коммунизме они видели путь к национальному спасению и современному обществу, а также формулу его реорганизации для более эффективной борьбы с колониальным господством. Коммунизм, антиколониализм и национализм действительно тесно переплетались вплоть до конца XX века. Впервые эта связь возникла в послереволюционные годы, и Центральная Азия оказалась в эпицентре этого процесса. В какой-то момент перекрестком мировой революции стал именно Ташкент.





Весной 1918 года, как только Кобозев ослабил давление русских поселенцев на новый советский режим в Ташкенте, значительное число туркестанцев перешло в новые органы власти. Среди них были и джадиды, до сих пор зализывающие раны после поражения в борьбе с улемами в 1918 году. Вновь утвердившись на позиции власти, они принялись атаковать улемов. Муниципальные советы под их управлением ликвидировали организации улемов и конфисковали их имущество во имя революции. Кроме того, с помощью революционных методов они реквизировали и вымогали «пожертвования» у богатых на строительство школ нового метода, театров и государственных библиотек. Но советские институты привлекали и другую группу местных деятелей, которые ранее не участвовали в мусульманской культурной реформе. Одним из таких деятелей был Турар Рыскулов (1894–1938), казах из Семиречья, который окончил русскоязычную школу, а затем сельскохозяйственную школу в Пишпеке (как тогда назывался Бишкек). В октябре 1916 года поступил в Ташкентскую обычную школу. В марте 1917 года, после революции, он вернулся в свой родной город Мерке, где стал принимать участие в работе новых советских институтов. В середине 1918 года вновь явился в Ташкент – в качестве советского делегата – и быстро поднялся по служебной лестнице, уже к концу 1918 года заняв пост комиссара здравоохранения. В 1919 году он должен был стать главой недавно созданного Мусульманского бюро Коммунистической партии Туркестана (Мусбюро), которое под патронажем Кобозева боролось с русскими поселенцами за контроль над местной партийной организацией. Большинство членов Мусбюро посещали русскоязычные школы, и в новую эпоху знание русского языка стало для них важным преимуществом. Кроме того, многие из них происходили из зажиточных семей и все были молоды (Рыскулов стал комиссаром в 24 года). Революция придала молодежи новые силы и предоставила им возможность растормошить общество.

Рыскулов выдвинул новую теорию революции в колонии. «В Туркестане, – писал он Ленину в мае 1920 года, – как и на всем колониальном Востоке, в социальной борьбе существовали и существуют две доминирующие, в сравнении с остальными, силы: угнетенные, эксплуатируемые колониальные туземцы и европейский капитал»{128}. Имперские державы посылали в колонии «своих лучших эксплуататоров и функционеров», людей, которым нравилось думать, что «даже рабочий является представителем более высокой культуры, чем туземцы, так называемым Kulturträger[11]»{129}. Колониальная эксплуатация осуществлялась по национальному, а не по классовому признаку. Рыскулов утверждал, что на колониальной периферии империи революцию необходимо переосмыслить и перенаправить на устранение несправедливости и неравенства колониального порядка. В таком прочтении революции нация занимала место класса как основная категория анализа и ключевая точка политической борьбы. Рыскулов применил марксистскую схему истории к понятию нации. Такое смещение фокуса имело политические последствия. Например, новый порядок должен был расширить возможности колониального населения за счет поселенцев, а выстраивать этот порядок следовало с учетом потребностей коренных жителей. В январе 1920 года туркестанские национал-коммунисты, получив большинство мест на Пятом съезде Коммунистической партии Туркестана, провозгласили Советский Туркестан национальной республикой коренного населения. Туркестан переименовали в Республику Туркестанцев, а Коммунистическая партия Туркестана превратилась в Коммунистическую партию туркестанцев. Полномочные представители Москвы быстро отменили эти резолюции, однако они дают представление о том, как первые мусульманские коммунисты воспринимали коммунистические идеи. Для них это был путь к национальному спасению, путь избавления нации от врагов – как внутренних (например, улемов), так и внешних (русских поселенцев).





В колониальном мире многие группы связывали коммунизм с национальным спасением. Классовая риторика большевиков мало кого из них интересовала, а вот идея революции и национального освобождения очаровывала всех. В Центральной Азии после окончания Первой мировой войны один кризис сменял другой. Великобритания вышла из войны победителем (особенно на Ближнем Востоке, где стала ключевым политическим игроком) в Иране и на Аравийском полуострове. Иран пребывал в смятении еще до войны, когда Великобритания и Россия разделили его на сферы собственных интересов. И все же у британского верховенства были свои недостатки. В Анатолии разгромленные османские войска восстали против оккупации и расчленения того, что осталось от империи. К 1919 году Мустафа Кемаль-паша (принявший в 1934 году фамилию Ататюрк – «Отец турок») организовал движение сопротивления против Антанты. Афганистан долгое время едва терпел контроль Британии. В 1919 году новый эмир объявил войну Британской Индии и сумел добиться признания независимости своего государства, после чего моментально наладил отношения с Советской Россией. У Индии же были свои интересы. За границей уже давно функционировала небольшая группа индийских активистов, которые стремились свергнуть власть британцев. В Сан-Франциско сформировалась организация под названием Гадар («Мятеж» – так англичане называли восстание 1857 года). Другие деятели во время войны вступили в заговор с Германией и османами и создали в Афганистане Временное правительство Индии в изгнании. После войны колония переживала политические потрясения. В награду за свой вклад в войну многие индийцы надеялись получить больше политических прав, а то и вовсе добиться самоуправления. Индийские мусульмане выступали также и за то, чтобы британцы сохранили османский халифат. Отказ Великобритании выполнить эти требования, а также прямые репрессии привели к политической радикализации и поиску альтернативных решений индийской проблемы.

В 1919–1920 годах в Ташкент начали прибывать сотни индийцев, в подавляющем большинстве – мусульмане. У них были разные жизненные траектории, но все они стремились свергнуть британское правление в Индии посредством вооруженных вторжений извне. Они получали помощь от молодого советского режима и объединились в Индийскую революционную ассоциацию. В городе они столкнулись и с другими группами. Десятки тысяч бывших военнопленных Османской империи, освобожденных, но брошенных на произвол судьбы после выхода из войны большевиков, хотели вернуться в Анатолию бороться с оккупантами. В 1913 году в Россию от репрессий бежал Мустафа Суфи, османский диссидент. Когда началась война, его арестовали как подданного враждебного государства и интернировали в лагерь для военнопленных на Урале. В тюрьме он стал марксистом и присоединился к большевикам. После революции он принимал активное участие в различных советских мероприятиях по мобилизации мусульман европейской части России. В начале 1920 года он приехал в Ташкент, чтобы объединить турецких военнопленных в коммунистическую партию и придать их антибританским настроениям надлежащий революционный характер. В 1907 году в Россию приехал, с намерением поступить в армянскую семинарию, Аветис Микаэлян (Султан-Заде), армянин из Ирана. Он увлекся радикальной политикой и в 1909 году вступил в социал-демократическую партию, приняв активное участие в подпольной работе на Кавказе и в Иране. После 1917 года он вращался в тех же кругах, что и Суфи, однако сосредоточился на многочисленной группе иранских иммигрантов на Кавказе. В 1919 году он стал одним из основателей партии Адалат («Справедливость»), марксистской партии иранцев в изгнании. Он тоже в 1920 году был в Ташкенте и рассчитывал завербовать там иранцев и в свою партию, и в бригаду добровольцев для борьбы с англичанами в Иране. Наконец, брожению в ташкентском котле способствовали афганские граждане всех мастей и трудовые мигранты из Восточного Туркестана.





Большевики хотели переделать весь мир, а не только Россию, и это давало им своего рода охранную грамоту от обвинений в колониализме. Антиколониальную риторику они приняли на вооружение с самого начала. Они опубликовали тайные договоры, подписанные царской империей, и отказались от экстерриториальных прав и привилегий, полученных Россией от Китая, Ирана и Османской империи. На протяжении всего 1917 года они надеялись, что революция в России повлечет за собой революцию в других развитых индустриальных государствах Западной Европы. К зиме 1918/19 года стало ясно, что такой революции не предвидится и что буржуазному порядку удалось пережить войну. Ленин долгое время утверждал, что эксплуатация труда в колониях делает эксплуатацию рабочих в метрополии более умеренной и тем самым ослабляет их революционный пыл. Теперь большевикам стало ясно, что единственный способ совершить революцию в Западной Европе – это лишить европейские державы колоний. По известному высказыванию Троцкого в 1919 году, «путь [революции] на Париж и Лондон лежит через города Афганистана, Пенджаба и Бенгалии»{130}. Таким образом, перед ними стояла задача разжечь пламя революции в колониях. В Москве только и говорили, что о восточной политике, и народы Востока (этот русский термин относился ко всей Азии и некоторым частям Северной Африки), которые долгое время считались (если их вообще принимали во внимание) отсталыми и неразвитыми, стали лучами надежды на будущее Европы. Разумеется, для революции в колониях не существовало никаких стандартных схем. В следующие несколько лет возникли разные инициативы, причем некоторые – достаточно теоретического характера, и все они были придуманы на лету, ради того, чтобы революционизировать Восток. Вскоре верх взяли другие соображения, момент был упущен, а энтузиазма касательно мировой революции поубавилось, однако цель не была полностью отброшена.

Туркестан занимал в этих инициативах центральное положение. Ему предстояло стать порогом, воротами в Азию, местом, откуда начнутся революции в Индии и Китае. Уже в декабре 1919 года Туркестанская комиссия учредила в Ташкенте Совет международной пропаганды для распространения благой вести о революции в Индии. Этот совет был основным источником поддержки индийских революционеров, прибывших в Ташкент. Следующим летом восточный вопрос занял почетное место на Втором конгрессе Коммунистического интернационала (Коминтерна) в Москве – организации коммунистических партий всего мира, созданной Советами в 1919 году. В сентябре 1920 года Коминтерн созвал в Баку Первый съезд народов Востока. Кроме того, он создал в Ташкенте молодежную лигу, Совет пропаганды и действия народов Востока и Туркестанское бюро. Это бюро возглавлял Манабендра Натх Рой (1887–1954), индийский революционер особой масти. Свою политическую карьеру он начинал как индийский патриот, все больше убеждавшийся в том, что только вооруженная борьба избавит его родину от власти англичан. В 1914 году, когда началась Первая мировая война, Рой уехал из Индии и искал помощи у немцев. Эти поиски привели его на Яву, в Японию и Китай, а затем в Соединенные Штаты. Именно там он открыл для себя социализм. Когда США вступили в войну и это привело к репрессиям против антибританских организаций, Рой бежал в Мексику, где стал одним из основателей тамошней Социалистической рабочей партии. В 1920 году он присутствовал на Втором конгрессе Коминтерна в качестве мексиканского делегата. Национализм привел его к антиколониализму и мировой революции. Его отправили в Ташкент с миссией открыть бюро, а также военную школу для подготовки индийских революционеров. У него был более традиционный, марксистский взгляд на революцию, чем у других индийских деятелей, приехавших в Ташкент в начале года.

Воодушевление, вызванное идеей революции в колониальном мире, было ощутимым, и исходило оно от самих народов Востока. Большевики пытались обуздать это чувство, но им редко удавалось его контролировать. У потенциальных революционеров по-прежнему были собственные представления о революции. Большевики такими идеологическими расхождениями были недовольны, но не только это вызывало у них опасения. Надежды на экспорт революции всегда сосуществовали с необходимостью обеспечивать безопасность зарождающегося Советского государства, и вскоре эта вторая потребность взяла верх. С момента своего основания Советское государство было объектом жесткой критики со стороны Антанты, которая вмешалась в Гражданскую войну в России и ввела против нового режима экономическое эмбарго. В марте 1921 года Великобритания согласилась подписать торговое соглашение с советским правительством о прекращении блокады. Одним из условий, выдвинутых англичанами, было то, что «российское Советское правительство [воздержится] от любых попыток военными, дипломатическими или любыми другими действиями или пропагандой поощрять какие бы то ни было враждебные действия народов Азии против британских интересов или Британской империи, особенно в Индии и в Независимом государстве Афганистан»{131}. Советы расформировали индийскую военную школу в Ташкенте и отправили индийских революционеров учиться в Москву в недавно открытый Коммунистический университет трудящихся Востока. Туркам и иранцам тоже пришлось отказаться от своих планов. Идея разжигания революции в колониальном мире не исчезла, однако теперь она не была сосредоточена в Центральной Азии.





Тем не менее в регионе оставалось еще предостаточно революционных движений. В 1920 году военный авантюризм советских войск в сочетании с воодушевлением местных групп населения идеями революции привели к созданию трех революционных республик в Центральной Азии и вокруг нее. В феврале только что прибывшие части Красной армии оккупировали Хивинское ханство и создали на его территории народную республику. (У термина «народная республика» будет еще долгая история в XX веке. Хива стала одной из первых таких республик.) Ханство страдало от внутренних распрей с 1916 года по причинам, не связанным напрямую ни с восстанием 1916 года, ни с русской революцией. В этом беспорядке части Красной армии воспользовались возможностью свергнуть хана. В июне большевики с Кавказа провозгласили советскую республику в Гиляне на севере Ирана, где с 1915 года бушевал местный мятеж. Повстанцы под предводительством Мирзы Кучек-хана боролись за земельную реформу и прекращение коррупции в центральном правительстве Ирана. После русской революции их взгляды радикализовались, и они установили связи с советскими представителями на Кавказе, которые с удовольствием явились в Гилян в компании иранских изгнанников и основали Гилянскую Советскую Социалистическую Республику. Москва не разделяла восторгов местных революционеров от этой авантюры и в феврале 1921 года, подписав договор о дружбе с центральным правительством Ирана, отказалась от этого проекта. Однако даже столь недолгое существование республики доказывало, что идея революции обладала привлекательностью и за пределами Советского государства.

Наконец, в конце августа 1920 года войска Красной армии под командованием Михаила Фрунзе вторглись в Бухару, свергли эмира и создали Бухарскую Народную Советскую Республику (рис. 10.1). С момента падения монархии в феврале 1917 года эмир стремился стать как можно независимее от России и держаться подальше и от реформ, и от революции. Он преследовал бухарских джадидов в изгнании в советском Туркестане, где их взгляды становились все радикальнее. Младобухарцы, как стали называть себя бухарские джадиды, рассматривали теперь революцию сквозь призму нации. По их мнению, спасение Бухары заключалось в том, чтобы избавиться от деспотичного и вероломного эмира и основать республику. Советы опасались, что прямая аннексия вызовет раздражение Великобритании, и при этом испытывали сильные сомнения в своей способности самостоятельно управлять этим государством. Поэтому они создали другую народную республику, на этот раз возглавляемую молодыми бухарцами. Падение эмирата ознаменовало конец традиции центральноазиатской государственности: Бухара была последним центральноазиатским государством коренных народов.



Рис. 10.1. Третий съезд Бухарской Народной Советской Республики, август 1921 года. На знамени слева – приветствие Коминтерну и Бухарской коммунистической партии, а на знамени справа прославляется нация (хальк) и родина (ватан). На фотографии сидят Абдурауф Фитрат (крайний слева), Файзулла Ходжаев (в центре) и Усман Ходжа (второй справа). Фотографию любезно предоставил Тимур Ходжа оглу



Фрунзе заставил молодых бухарцев вступить в уже созданную крошечную Бухарскую коммунистическую партию, но не смог мгновенно превратить их в большевиков. Вышло так, что в Бухарской республике джадиды пришли к политической власти тем путем, который раньше в Туркестане никто не практиковал. Программа младобухарцев гораздо больше была похожа на план национального спасения и проект самоутверждения нации, чем на что-либо из того, что писал Маркс или что большевики могли бы признать в качестве подходящего политического курса. Правительство республики возглавил Файзулла Ходжаев (1896–1938), наследник одной из самых богатых семей Бухары и убежденный реформатор. Фитрат вернулся в Бухару и в итоге стал министром финансов (его подпись печатали на банкнотах, выпускаемых правительством) и министром образования. Правительство младобухарцев функционировало подобно многим государствам прошлого, стремящимся к модернизации: они внедряли новые системы управления, здравоохранения и современного образования (создав сеть новометодных школ и проведя реформу знаменитых медресе города). Кроме того, они предприняли попытку регламентировать ислам и подчинить улемов. Еще они попытались установить прямые дипломатические отношения с другими странами, открыв посольство в Кабуле и торговое представительство в Берлине, а также направив дипломатическую миссию в Турцию. Республика вошла в длинный список режимов, стремившихся к модернизации – от императорской России XVIII века до Египта, Ирана и Японии XIX века – и отправлявших студентов за границу для получения современного образования. С 1922 года Бухарская республика отправила 47 студентов (самым юным из них было десять лет) в Германию и еще больше – в Турцию{132}. Особенно важна для джадидов была Германия, потому что Западную Европу они считали центром современной жизни и искали обходные пути, чтобы наладить связь с ней.

И все же младобухарцам так и не удалость добиться независимости от Советов, не заинтересованных в помощи мусульманскому реформаторскому государству в Центральной Азии. Советы изо всех сил старались ограничить прямые контакты Бухары с внешним миром. Они преградили путь в Бухару турецкой делегации, а советские послы в Кабуле и Берлине установили контроль над представительствами Бухары. Младобухарцев раздражал контроль Советов. Усман Ходжа, двоюродный брат Файзуллы и председатель Центрального исполнительного комитета республики, пошел на самый радикальный шаг из всех возможных. В декабре 1921 года, во время инспекционной поездки по восточным горным районам Бухары, он возглавил воинские части, которые напали на казармы Красной армии в Душанбе, и объявил войну всем русским войскам в республике. Красноармейцы оправились после удара, и Усман Ходжа бежал в Афганистан. В итоге он переехал в Турцию и стал заметной фигурой в эмигрантской диаспоре из Центральной Азии. Другие деятели пытались противостоять советскому давлению изнутри правительства. В мае 1923 года советский полномочный представитель в Бухаре (преемник царского политического представителя) вынудил четырех бухарских министров (включая Фитрата) уйти из правительства и выслал их в Москву. Благодаря этой небольшой чистке Бухарская республика стала гораздо покорнее и превратилась лишь в тень прежней Бухары.





В Туркестане Москва предприняла шаги по институционализации своей власти. Туркестанскую комиссию заменили постоянным Туркестанским бюро со штаб-квартирой в Ташкенте. Его членов назначал Центральный комитет Российской коммунистической партии, и с самого начала в его составе были выходцы из Центральной Азии. В 1922 году республики Бухара и Хива также перешли под юрисдикцию комиссии, и комиссию переименовали в Центральноазиатское бюро ЦК. Летом 1920 года это бюро провело реорганизацию местных партийных учреждений. Рыскулова отправили на аппаратную работу в Москву, а в Туркестане назначили новое руководство. Люди, сменившие Рыскулова на руководящих партийных постах, были осмотрительнее, но биография и у них была примерно похожая: все они получили российское образование и опыт работы в Советах с 1917 года, однако мало кто из них до революции занимался культурной реформой. Основную проблему для партии представлял подбор местных кадров, с которыми она могла бы взаимодействовать и которые пользовались бы авторитетом в глазах населения. Учитывая вечный дефицит кадров на местах, особенно с современным образованием и знанием русского языка, у партийных властей не было иного выбора, кроме как обратиться все к тем же людям. Однако, даже работая с ними, эмиссары Москвы по-прежнему настороженно относились к их идеологическим недостаткам.

Чтобы взять Туркестан под контроль, необходимо было каким-то образом приструнить русских поселенцев. Кровавая бойня в Семиречье продолжалась. Большинство поселенцев рассматривали революцию как возможность отобрать землю у кочевников. Конфликт, начавшийся в 1916 году, не ослабевал и во многом побудил мусульманских коммунистов Туркестана к активным действиям. Им удалось заставить партию действовать что можно считать одним из важнейших их успехов. В 1921 году было принято решение провести фундаментальную земельную реформу в Семиречье, которая включала разоружение поселенцев, экспроприацию их земель (в том числе землю, которую они захватили после 1916 года) и высылку их в Россию. В течение 1921–1922 годов до 30 000 поселенцев депортировали из Семиречья и еще 10 000 из других районов Туркестана. В этом вопросе советская власть максимально приблизилась к деколонизации{133}. Кроме того, это была наиболее впечатляющая попытка советской власти показать на деле, а не только на словах, что она не является наследницей царского колониального правления. Процесс инициировал Георгий Сафаров, назначенный в Туркестанскую комиссию в августе 1920 года, и события развивались весьма драматично. В июне 1921 года в сопровождении Султанбека Кожанова, казахского активиста, Сафаров отправился в поездку по русским поселениям в Семиречье, намереваясь наказать русских за все, что они совершили с 1916 года. Они переезжали из одной деревни в другую и устраивали для поселенцев собрания, на которых Сафаров произносил страстные речи и рукоприкладствовал. В селе Кольцовка Каракольского (Пржевальского) уезда, где в 1916 году поселенцы творили страшнейшие бесчинства, Сафаров приказал одному из присутствовавших киргизов избить некоего Комарова на глазах у собравшихся, сам же Сафаров тем временем ругал его последними словами и, размахивая револьвером, грозился «отправить на Луну». В Прудках он заставил поселенцев вставать на табуретки и кричать «Я дурак!», и любой прохожий-киргиз мог дать любому из них оплеуху{134}.

Это был настоящий политический театр в самом грубом его проявлении. На руку Сафарову играло и то, что некоторые партийные чиновники из Москвы были невысокого мнения о поселенцах. Григорий Бройдо, глава отдела внешних связей Туркестанской комиссии, считал русских поселенцев в Семиречье «кулаками-мироедами», которые не сочувствуют революции. По его словам, «нормы советской конституции и советских указов превратились в руках озверевшего кулачья в оружие для того, чтобы грабить кочевников»{135}. Однако Сафаров и Бройдо были скорее исключением. Их коллеги по Туркестанской комиссии считали, что они перегибают палку. В русском населении Туркестана, и в кулаках (богатых крестьянах) тоже, они видели главную опору советской власти в регионе. Действия Сафарова вызвали жесткое неприятие со стороны коллег и жертв, обвинивших его на Комиссии партийного контроля в злоупотреблении властью (и поэтому у нас есть подробный отчет о его действиях против поселенцев). Сафарова оправдали, и ничего подобного его действиям больше не повторялось. Для советской истории этот эпизод уникален.





Конвульсии, в которых билась гибнущая Российская империя, волной перекинулись и на другие страны Евразии. В 1921 году войска белых, спасаясь от красных, вторглись в Монголию и втянули ее в российскую Гражданскую войну. Китай воспользовался хаосом в России, чтобы снова захватить в Монголии власть, и в 1917 году ввел туда войска. Белые разогнали их гарнизоны и назначили правителем независимой Монголии богдохана. Вскоре красные вытеснили белых и поставили у власти Монгольскую народную партию, небольшую группу стремящихся к модернизации городских элит, а богдохана оставили в роли конституционного монарха. Гражданская война в России привела к независимости Монголии. Новая конституционная монархия вскоре стала советским сателлитом, чье дальнейшее политическое развитие определялось связями с Советским государством.

В Синьцзяне дела обстояли несколько лучше, чем в Монголии. На его границы тоже обрушились волны эмигрантов, но губернатор Ян Цзэнсинь сумел не только оградить свои владения от хаоса, но и добиться такой степени власти, какой не обладал ни один предыдущий губернатор Синьцзяна. Благодаря своим управленческим компетенциям и кровожадности Ян обеспечил территориальную целостность провинции, стабильность внутри ее и, что самое главное, безопасность китайского правления в провинции. Несмотря на то что на должность его назначила республика, Ян был конфуцианским чиновником старой закалки. Ему был по душе мир, где царит порядок, и потому он с опаской относился к идеям революции, антиколониальной борьбы и национального самоопределения, исходившим от Советского Союза. «Страшно смотреть, как эти мусульмане в тюрбанах занимаются своими государственными делами в такой неразберихе», – однажды написал он о ситуации в советской Центральной Азии{136}. Ян опасался, что распространение подобных идей в Синьцзяне может привести к изгнанию ханьцев, и тогда провинцию приберут к рукам Советы. Поэтому он делал все возможное, чтобы вся эта страшная крамола не проникла в его владения. Он контролировал границы с остальным Китаем, чтобы неугодные идеи не доходили до Синьцзяна, и запретил в провинции все газеты. Еще Ян закрыл множество новых китайских школ, открытых в начале XX века, и разрешил консервативным мусульманам нападать на школы джадидов. В дополнение ко всем этим мерам он проводил тщательную проверку всех должностных лиц и создал сеть шпионов, которые отчитывались непосредственно перед ним.

Конечно, полностью отгородиться от внешнего мира у Яна не было шансов. Из-за восстания в Российской империи в 1916 году в Синьцзяне оказалась четверть миллиона отчаявшихся казахских и киргизских беженцев. Через год в Синьцзян бежали из Семиречья десятки тысяч таранчей и дунган, которых преследовали и казаки, и казахи{137}. Еще через пару лет сюда бежали разбитые армии белых. Первой явилась армия атамана Александра Дутова, которая пересекла границу в феврале 1920 года, и при них множество гражданских. Затем границу в Тарбагатае пересек генерал Андрей Бакич с 8000 солдат и 5000 гражданских, а месяц спустя его командир, атаман Борис Анненков, прибыл в Кульджу с тысячей человек. Ян изо всех сил старался рассеять и разоружить войска, отправив людей Анненкова в Дуньхуан (в провинции Ганьсу), а людей Бакича разместив в лагере в степи. Однако оба генерала не смирились с поражением и стали готовиться к контратаке на советскую территорию. К тому времени Советы уже в основном контролировали Туркестан и Степной край и оказывали давление на Яна, принуждая того как-то решить вопрос с вражескими силами на его территории. В мае 1921 года в обмен на золото Ян пустил советские войска в Синьцзян, чтобы те расправились с белыми. Однако наступление Красной армии было не совсем успешным, поскольку Бакич и две трети его солдат бежали в Монголию, чтобы соединиться с тамошними силами белых. Красные одержали над ними победу в Монголии, Бакича снова отбросили в Синьцзян, и в ходе второй атаки Красной армии в сентябре ему было нанесено окончательное поражение. Анненкова тем временем арестовали войска Яна и передали Советам. Сражения на так называемом синьцзянском фронте российской Гражданской войны прекратились, однако на его территории осталось 30 000–40 000 русских беженцев{138}. Одни вернулись в Семиречье, где продолжили бороться с казахами за землю; другие осели и сформировали общины русских эмигрантов в Синьцзяне. Однако после победы Красная армия не оставила здесь своих войск, как это было в Монголии, и Синьцзян юридически остался частью Китая.

Ян продемонстрировал, что, несмотря на всю свою неприязнь к революции, он готов договариваться с Советами, чтобы избавиться от незваных гостей – Белой армии. Готов он был сотрудничать и ради возобновления международной торговли, которая прекратилась из-за революции и Гражданской войны. Голод в Советском Туркестане и острая нехватка продовольствия в российских городах вынудили советские власти искать продовольствие в Синьцзяне. В мае 1920 года правительство Туркестана направило делегацию в Кульджу на переговоры о возобновлении торговли с Яном. Их соглашение примечательно тем, что подписано региональными властями окраин двух империй, действовавшими по большей части самостоятельно. Вскоре советское правительство восстановило контроль над внешнеполитическими делами Туркестана, а Ян смог свободно выстраивать свои собственные отношения с Советами. Соглашения с соседями на равных началах были для Советов предметом революционной гордости. Они отказались от экстерриториальных привилегий, которыми русские наслаждались в Синьцзяне со времен Петербургского договора, и в обмен на сохранение консульств в Синьцзяне одобрили открытие китайских консульств в советской Центральной Азии. Несмотря на то что номинально эти консульства подчинялись Министерству иностранных дел в Пекине, фактически их работу курировал Ян, который назначил на должности в консульствах в Ташкенте, Андижане, Зайсане, Семипалатинске и Алма-Ате своих родственников или близких сотрудников и пользовался ими, чтобы внимательно следить за трудовыми мигрантами из Синьцзяна, в больших количествах вернувшимися в Туркестан{139}.

Синьцзян в значительной степени избавился от внимания советских энтузиастов мировой революции. В советской Центральной Азии были желающие распространить идеи революции в регионе, однако они остались несолоно хлебавши. Многие члены огромной диаспоры Восточного Туркестана на советских землях – таранчи, дунгане и кашгарцы, жившие там уже давно, а также недавние трудовые мигранты – и правда сочувствовали революционным идеям и придерживались радикальных взглядов, и, как мы увидим в главе 11, многие из них хотели вернуться на родину и освободить ее. Ян Рудзутак, латышский большевик, возглавлявший Туркестанское бюро в 1920–1921 годах, подготовил план создания советских республик Кашгарии и Джунгарии по образцу Хивы и Бухары. Ему категорически возражал Георгий Чичерин, нарком иностранных дел, который всегда питал отвращение к безудержному революционному авантюризму своих коллег. Из планов Рудзутака ничего не вышло, и Советы продолжали поддерживать отношения с Яном.





Нерешительность Советов в вопросе вмешательства в синьцзянские дела во многом была связана с их оценкой ситуации в Китае. Послевоенные события здесь тоже привели к радикализации взглядов. Многие в Китае надеялись, что послевоенное урегулирование приведет к отмене иностранных концессий и неравноправных договоров, на которых они основаны. Однако державы-победительницы, заключая Версальский договор, решили сохранить статус-кво и вместо отмены концессий в Китае передали их от Германии к Японии. Вильсоновский момент закончился. Известие об этом решении привело к массовым протестам во всех городах Китая, которые положили начало периоду культурного и политического обновления. Наступило разочарование в буржуазном либерализме, и некоторые интеллектуалы в поисках ответов на свои вопросы обращались к Марксу. Тогда в Китае его работы были малоизвестны, и именно триумф большевиков в России привлек к ним внимание. Лишь в 1918 году в Китае появились первые дискуссионные кружки, посвященные изучению Маркса. В них китайские интеллектуалы прочли классика социализма через призму уязвленного национального сознания. Ли Да-чжао, один из первых китайских марксистов, утверждал, что иностранные империалистические державы эксплуатируют Китай как страну и что «вся страна постепенно превратилась в часть мирового пролетариата»{140}. Китай, таким образом, представал пролетарской нацией. Такой же аргумент приводил и Рыскулов (как и многие другие). Связь между нацией и революцией в китайском коммунизме останется навсегда. Позднее марксисты выдвинули идею коммунизма с китайскими особенностями, однако марксистские категории плохо соотносились с местными проблемами уже в момент зарождения коммунизма в регионе.

Коминтерн рано заинтересовался Китаем и в 1919 году направил двоих эмиссаров для изучения ситуации в стране. Они поучаствовали в объединении различных марксистских кружков в Коммунистическую партию Китая (КПК), учредительный съезд которой состоялся в Шанхае в июле 1921 года. Однако, учитывая фактическое отсутствие промышленного пролетариата в Китае, Коминтерн и Советы не видели непосредственной перспективы коммунистической революции в стране и вместо этого сделали ставку на Гоминьдан (ГМД), национальную партию, основанную Сунь Ятсеном. Они утверждали, что национально-демократическая революция служит предпосылкой будущей коммунистической революции в полуколониальных условиях Китая. Эти условия требуют единого фронта, обязывающего КПК сотрудничать с националистами. Коминтерн объявил ГМД революционной партией и оказывал ей существенную поддержку, в процессе перестроив ее по образу и подобию партии большевиков. К 1923 году Гоминьдан преобразовали в централизованную партию с прописанной революционной миссией. Таким образом в Китае оказались сразу две ленинские партии, и, несмотря на все идеологические противоречия, они были объединены общей организационной моделью. Кроме того, они обе выступали за территориальную целостность Китая, который рассматривали не как империю, а как неделимое национальное государство.

Коминтерн и Советы соглашались с этими требованиями, поскольку глобальная борьба против империализма требовала участия сильного и единого Китая. Теперь судьба колониальных окраин Китая будет связана с судьбой революции в Китае, и Советский Союз стремился гарантировать территориальную целостность республики. О китайском колониальном правлении в Синьцзяне теперь и речи не могло быть, как и о том, само собой, чтобы освободить Синьцзян от него.

Глава 11

Советская Центральная Азия

Первое десятилетие после распада царской империи оказалось для Центральной Азии крайне беспокойным: в регионе разворачивались сразу два разных проекта, которые должны были радикально преобразовать его. Большевики стремились реализовать свое видение – одновременно утопическое и жестокое – перестройки мира, преодоления «отсталости» и общего светлого коммунистического будущего для всех народов. Джадидов, едва оправившихся от шока после столкновений с консерваторами в их собственном обществе, очаровывала идея революции как способа добиться желаемых перемен. Их видение радикально изменилось после потрясений Гражданской войны (и глобальных преобразований эпохи, последовавших за Первой мировой войной), и они почувствовали, что готовы экспериментировать с идеями, которые до 1917 года, возможно, даже не рассматривали. Эти два проекта в значительной степени пересекались в том, что касается прогресса, антиколониальной борьбы и освобождения Востока. По разным причинам оба движения выступали за культурную революцию, которая подразумевала массовое образование, земельную реформу, освобождение женщин и (пожалуй, парадоксально для большевиков) формирование национальной идентичности. Оба стремились изменить традиционное общество, которое символизировало для них отсталость и застой. Несмотря на сходство риторики, у двух проектов была разная логика, и те десять лет, пока Советы слабо контролировали Центральную Азию, сосуществовать друг с другом им было не так уж просто. Однако именно благодаря неполному контролю этот период стал временем беспрецедентного культурного брожения, сформировавшего современную культуру Центральной Азии.

К концу 1923 года поднятая бурей пыль стала потихоньку оседать, и советский строй начал обретать форму. Большевики взяли под контроль бесчинства поселенцев и подавили восстание басмачей. Центральная Азия снова вошла в состав Российского государства, но уже на новых условиях. Фундаментом советского порядка было активное государство, которое постоянно тормошило общество, а возглавляла эту постоянную мобилизацию партия с самопровозглашенным мандатом на преобразование мира. Общество следовало сформировать заново и подталкивать его по пути прогресса – к бесклассовому миру. В значительной степени Советский Союз был первым в мире государством, ориентированным прежде всего на развитие, модернизацию. Партия, которая теперь называлась Российской коммунистической партией (большевиков), не была обычной партией. Она позиционировала себя как творца Истории, авангарда общества, в основе деятельности которого – научный прогноз будущего. Пирамидальная структура вроде как избираемых советов – в деревнях, уездах и районах, вплоть до республиканского уровня – обеспечивала административную основу нового порядка, а профсоюзы, культурные и политические общества, трудовые кооперативы, женские клубы и молодежные организации вовлекали людей в политику другими способами. При царском режиме, основанном на отстранении людей от политики, все это было бы немыслимо. Советский Союз был новой разновидностью так называемых мобилизационных государств, возникших в межвоенный период, когда государство стремилось изменить общество при помощи социальной активности в ряде сфер. Требовались не просто новые формы организации. Людей нужно было научить смотреть на мир по-большевистски. Их нужно было научить видеть в неравенстве – эксплуатацию, в классе – базовую социальную категорию, а в революционной борьбе – путь к спасению. В 1919 году Сталин, который тогда занимал пост народного комиссара по делам национальностей, писал, что главной задачей советской власти на Востоке было «поднятие культурного уровня [его] отсталых народов, строительство обширной системы школ и учебных заведений и проведение… советской агитации, устной и печатной, на языке родном и понятном для местного трудового населения»{141}. Партия вкладывала много сил в политическое просвещение, отправляя всюду специальные агитбригады, в чьем арсенале были плакаты, газеты, фильмы и театральные представления, чтобы пропагандировать новую политическую повестку. Марши, демонстрации и собрания коллективов, организуемые партией и ее проводниками, стали новой нормой общественной жизни. По всей советской Центральной Азии возникла целая сеть красных чайхан, красных юрт и красных уголков. Программы ликвидации безграмотности, развития общественного здравоохранения и гигиены, а также внедрения новых методов ведения сельского хозяйства были направлены на изменение старых привычек и традиций, а также преобразование культуры. Пусть советская власть по-прежнему слабо присутствовала в регионе, ее представители подошли к задаче растормошить местное общество со всей решительностью{142}.

Кому же предстояло выполнять работу по мобилизации, агитации и пропаганде в Центральной Азии? Весьма немногие русские знали местные языки или имели достаточно связей в местных сообществах, чтобы всерьез рассчитывать на эффективность своих действий. Сюда прибыли несколько активистов, исполненных миссионерского рвения, однако основную работу пришлось выполнять представителям коренных народов. Наибольшего успеха Советы добились как раз на задворках общества, в среде людей, которым меньше всех нравились старые порядки. В обществе было множество разломов, и война, голод и экономический крах их только усугубляли. Новый режим опирался на безземельных и малоземельных крестьян; кочевников, которым не хватало скота; женщин, сбежавших или изгнанных из семей, где они страдали от насилия; и – пожалуй, это самое главное – на молодежь, жаждущую перемен. В 1923 году партия развернула политику так называемой коренизации во всех нерусских регионах Советского Союза. Она предполагала использование местных языков в школах, судах и на рабочих местах; привлечение местных жителей на административные должности; предпочтительное трудоустройство местных. Историк Терри Мартин назвал эту политику первой в мире программой позитивных действий{143}. Обещания так и не были полностью выполнены, и в 1930-х годах политику свернули, однако даже и одно только обещание уже было важным. Помимо территориальной автономии, коренизация должна была радикально изменить баланс сил между имперской метрополией и ее колониальной периферией, и благодаря этому на сторону Советов удалось привлечь много молодежи, которая испытывала искренний энтузиазм.

Кроме того, власти работали над созданием новой группы местных членов партии, которым они могли бы доверять. Первые выходцы из Центральной Азии, вступившие в партию, стали коммунистами случайно. Общественные деятели дореволюционного периода, у которых были свои собственные цели, вливались в ряды коммунистов, поскольку большевики пришли к власти, провозгласили монополию на общественную жизнь, так что у тех просто не оставалось другого выбора. В Бухаре и Казахской республике большевики включили в партию представителей старой политической элиты. Люди вроде Турара Рыскулова рассматривали партийные задачи сквозь призму своей собственной борьбы с бесчинствами поселенцев и наследием колониального правления в Центральной Азии. Они самым добросовестным образом занимались созданием партийных ячеек среди коренного населения и рекрутированием мусульман. Однако партийные власти стремились создать ударные части местных коммунистов – с надлежащей идеологической подготовкой. В 1922 году они начали посылать молодых выходцев из Центральной Азии в Москву для обучения в Коммунистическом университете трудящихся Востока, Коммунистическом университете имени Свердлова, а затем и в Институте красной профессуры – учреждениях идеологического образования для партийной элиты. Другие получали образование в партийных школах, которые стали появляться в самой Центральной Азии. К середине 1920-х годов начала формироваться новая группа мусульманских коммунистов.





Список целей советской власти в Центральной Азии, составленный Сталиным, вызвал большой резонанс у джадидов. Строительство «обширной системы школ и учебных заведений» и «повышение культурного уровня» соотечественников находили отклик в их сердцах. У них были основания для сотрудничества с Советами. В 1917 году джадиды относились к большевикам с неприязнью, однако довольно быстро их мнение изменилось. В 1917 году, вступив в конфронтацию с консерваторами, джадиды потеряли веру в постепенные реформы и увещевания, а жалкое поражение Османской империи в 1918 году вызвало у них чувство отчаяния. «Многие говорят, – писал Абдурауф Фитрат в 1920 году, – что быстрые изменения в методах образования, в языке и орфографии или в положении женщин идут наперекор общественному мнению и провоцируют разногласия среди мусульман. [Поэтому] нам нужно проводить [такие реформы] постепенно. – Фитрат с таким мнением не соглашался. – Того, что называется \"общественным мнением\", у нас не существует, – продолжал он. – Есть \"общее\" большинство, но у него нет своего мнения… Мысли сегодняшнего большинства – не его собственные, а всего лишь мысли какого-нибудь имама или ахуна. [Учитывая все это] постепенность не сулит ничего хорошего»{144}. Нация слишком невежественна и слишком беспечна, чтобы осознавать свое собственное благо; ее нужно силком тащить в современность, пусть даже в ответ она будет кричать и лягаться. Новый революционный режим, похоже, обещал радикальные перемены – особенно после того, как Москва сумела разжать тиски, в которых поселенцы держали советскую власть. Некоторые джадиды вступили в Коммунистическую партию. Большинство этого не сделали, однако они воспользовались возможностями, созданными новым порядком, чтобы провести в жизнь свои новые – радикальнее, чем раньше, – цели.

За десять лет после 1917 года среди джадидов произошло несколько бунтов: против авторитета прошлого, авторитета старейшин, литературных условностей и условностей общения, авторитета улемов и в конечном счете авторитета ислама. В театрах развернулась бурная деятельность. Зимы 1919/20 и 1920/21 годов, когда бушевал голод и Гражданская война, стали для ташкентских театров периодом неутомимой работы. Возникла новая журналистика. Пресса, появившаяся в 1917 году, не сохранилась, однако уже в 1918 году стали появляться новые местные газеты, финансируемые (пусть и скромно) партией. Новая пресса печатала советские материалы: переводы речей большевистских лидеров, политические агитки и официальную аналитику текущих событий, но она представляла также и платформу для социальной критики и новых литературных жанров. Эти жанры (газетный репортаж, сатирический фельетон, рассказ, мемуары, роман, бюрократическая форма и в конечном счете техническое руководство) зародились в Центральной Азии еще до революции, но по-настоящему прижились лишь в первое десятилетие после нее. Новая прозаическая литература была поистине новой – и по форме, и по содержанию. Поэзия сохранила свое почетное лидерство, но тоже преобразилась. Поэты отвергали старые темы – соловья и розы, Бога, любви и вина – и настойчиво вводили новые. Рождались новые формы: авторы отвергали традиционные персидские ритмы и жанры и экспериментировали с новыми системами просодии и размерами. Мастером этой поэзии стал Чулпан. Он начал писать до революции, еще будучи школьником, а свой голос и страсть обрел в 1917 году. За следующие несколько лет он создал множество работ, новых по форме, лексике и эмоциональному настрою.

Издательская деятельность развернулась и в Казахстане. Местные деятели создали стандарт казахского языка еще до революции, а в 1920-е годы здесь в небывалых масштабах расцвела издательская работа. Именно в эти годы туркменский и киргизский языки впервые обрели настоящую письменность. Оба они в основном существовали в устной традиции, а для любого рода письменного общения использовалась сложная форма чагатайского тюркского языка. Создание письменного языка требовало стандартизации. Создание новых, современных литературных стандартов тоже вызывало множество вопросов. Для обозначения новых явлений (как новых изобретений вроде телефона и железной дороги, так и новых понятий вроде эксплуатации и революции) язык нуждается в новой лексике. Откуда следует заимствовать эту лексику? Из других тюркских языков, из персидского или арабского (традиционных источников заимствований для исламских языков), русского или французского? Или нужно изобрести новые слова на основе уже существующих в данном языке? И как этот новый язык записывать? С конца XIX века многие реформаторы в тюркоязычных обществах утверждали, что оригинальная арабская письменность не подходит для записи тюркских языков и что именно в этом кроется главная причина неграмотности в этих обществах. В арабской письменности нет обозначения для кратких гласных, а в тюркских языках гласных много – от шести до десяти. Кроме того, в арабском алфавите ряд букв обозначает звуки, характерные только для арабского языка. В других языках эти буквы произносятся по-другому, а потому письменная речь будет мало соотноситься с произношением. Желанной целью борцов за всеобщую грамотность была чисто фонетическая письменность. Еще до революции казахские активисты создали для своего языка фонетическую орфографию путем существенной реформы арабской письменности. В 1919 году на конференции в Ташкенте была предложена еще более радикальная реформа орфографии узбекского языка, включающая добавление в арабскую письменность всех гласных, удаление исключительно арабских букв и создание фонетического письма{145}. Предложения, выдвинутые на этой конференции, не получили всеобщего признания, однако перемены назревали. В следующие несколько лет в узбекском языке наблюдалось большое брожение, поскольку писатели экспериментировали с орфографией и лексикой, придумывая новые термины, соответствующие новым жанрам письма.



Рис. 11.1. Женщины в паранджах и чучванах (покрывало на лицо в виде сетки), старый город Ташкента, 1920-е годы. Фотография Макса Пенсона © www.maxpenson.com



Если общество хочет добиться прогресса, меняться должны и женщины. Женщины-кочевницы не покрывали голову, а женщины в оседлых общинах носили крайне обременительный наряд, называемый паранджой, вкупе с головным убором из конского волоса, или чучваном, который закрывал даже глаза (рис. 11.1). Сочетание паранджи и чучвана, по-видимому, получило широкое распространение после российского завоевания и стало одним из способов обозначения границ между мусульманской общиной и завоевателями. Ношение паранджи легло в основу довольно жесткой системы дискриминации женщин и гендерных норм, определявших жизнь общества. В 1917 году Временное правительство предоставило женщинам право голоса и сделало женщин Центральной Азии полноправными гражданами. Консервативным силам в регионе это не понравилось, и участие женщин в выборах в том году было неравномерным, поскольку во многих местах им напрочь запретили посещать избирательные участки. Джадидам это казалось безумием, поскольку лишало мусульманское население надлежащего представительства. Вопрос о голосовании вскоре стал предметом обсуждений, однако еще важнее был вопрос о положении женщин в обществе. Джадиды рассматривали эту проблему сквозь призму представлений о нации и прогрессе. Они утверждали, что женщины должны быть образованными, потому что нация нуждается в хороших матерях. Их идеал партнерского брака лег в основу нового видения национального сообщества, основанного на автономных нуклеарных семейных единицах. Потрясения революции сделали эту цель еще более актуальной и более достижимой. Споры сосредоточились вокруг выкупа (калыма), который семья жениха выплачивала семье невесты; вокруг прекращения изоляции женщин и вовлечения их в учебу и работу и – в районах с оседлым населением – вопроса о парандже. Как и почти во всем мире, женский вопрос в основном обсуждался в среде мужчин-реформаторов, но к началу 1920-х годов появилось и небольшое число женщин-активисток, в основном из семей джадидов. Многие из них перестали надевать паранджу и чучван, когда выходили из дома. Это стало серьезным публичным заявлением, вызывавшим ярость у остального мусульманского общества. Заявление такого рода легче было делать в российской части новых городов. Несмотря на то что большинство женщин не снимали покрывал, присутствие новой женщины стало неотъемлемой частью городской жизни{146}.

Дискуссия распространилась и на сам ислам. Не стоит забывать, что джадидизм начинался как движение религиозных реформ. Конфликт с консервативными улемами в 1917 году радикализировал джадидов, которые все чаще связывали критику традиционных обычаев с идеей нации. Теперь они называли своих оппонентов врагами и предателями нации, которые пользуются религией ради своей личной выгоды и в конечном счете не дают народу развиваться, делая его отсталым. Так возникла своеобразная мусульманская форма антиклерикализма, в которой улемов поносили как двуличных, эгоистичных, жадных людей и торговцев религией (динфурушлар). В театре и новой прессе улемов высмеивали, а в карикатурах в новых сатирических журналах над ними жестоко издевались. Ташкентский журнал Муштум («Кулак») редактировал Абдулла Кадыри, который, будучи замечательным знатоком ислама (он учился в медресе в Ташкенте), тем не менее публиковал карикатуры, изображавшие улемов двуличными, хитрыми существами, часто в виде животных. В длинной серии сатирических очерков Кадыри высмеивал улемов посредством своего персонажа Калвака Махзума («Простого монаха») – муллы старой закалки, в котором сочетались невежество, тщеславие, высокомерие и фанатизм. Улемы сохранили значительный авторитет среди населения, но были исключены из новых институтов власти. Их власть, обретенная в 1917 году, продлилась недолго. Выставили их и из новой прессы, оставив разглагольствовать в мечетях и на улицах. Они регулярно бросали своим оппонентам обвинения в отступничестве и неверности, и такие стычки часто оборачивались насилием. Когда Бухарой стали управлять младобухарцы, первыми мишенями для их гнева были ведущие религиозные деятели города, сыгравшие важную роль в преследовании реформаторов с 1917 года. Некоторых уважаемых граждан заставили чистить туалеты по всему городу, а затем рыть себе могилы, в которые их без лишних проволочек отправлял революционный трибунал{147}. В ответ толпы во главе с улемами регулярно нападали на новометодные школы и дома культуры в городских кварталах, а женщины, посещавшие школы (не говоря уже о тех, кто снимал паранджу), регулярно подвергались преследованиям и нападениям. В туркестанском обществе вовсю бушевали нешуточные споры о его прошлом и будущем, а также о том, что теперь будет с традициями и религией.

Дорожка от реформ к революции была скользкой, и критика улемов порой переходила в критику ислама как такового. Фитрат зашел в этом деле дальше других. Еще до 1917 года он опубликовал ряд работ об исламском благочестии в модернистском духе, в том числе биографию Пророка и большой труд, согласно которому Коран при правильном толковании представляется руководством к спасению. Столкновения с улемами, начавшиеся в 1917 году, изменили его взгляды. В 1923 и 1924 годах он опубликовал две короткие работы, в которых в своем антиклерикализме дошел до безбожия. В новелле под названием Киёмат («Воскрешение») Фитрат изложил исламские представления о загробной жизни в саркастической манере, подсветив противоречия и, таким образом, поставив под сомнение всю концепцию. Почомир, опиумный наркоман в состоянии абстиненции, галлюцинирует, и ему кажется, будто он умер и лежит в могиле. Там он пресекает попытки Мункара и Накира, двух ангелов, которые посещают мертвых в их могилах, расспросить его о его деяниях и отправляет их восвояси. Затем он мирно спит до тех пор, пока не прозвучит труба, возвещающая о воскрешении. Воскрешение – сцена чистого хаоса, в которой люди, все совершенно голые, толкутся годы напролет в ожидании, пока все их грехи и добрые дела будут взвешены. Ангелы, которые осуществляют процедуру взвешивания, представляют собой нечто среднее между жестокими полицейскими и некомпетентными советскими бюрократами. Почомир уговаривает их, чтобы они пропустили его в рай, где его ждет богато украшенный дом и несколько привлекательных мужчин и женщин. Однако райские удовольствия быстро меркнут, особенно когда герой понимает, что райское вино не пьянит. В тот момент, когда он осознает это, Почомир просыпается{148}. В Шайтоннинг тангрига исёни («Восстании сатаны против Бога») Фитрат опровергает традиционную исламскую историю о том, как дьявол отказался повиноваться Богу, и превращает этот отказ в героическое восстание против капризного, злобного Бога, ожидающего лишь полной покорности. В своем бунте дьявол предстает фигурой героической. В кульминационной финальной сцене сатана насмехается над Богом:

Мой проводник – наука, мой пророк – знание.Мои помощники – мой мозг и мой язык.‹…›Поди прочь со своей мудростью и троном,Со своей силой, величием и со всем своим миром{149}.

Более радикальное перековеркивание исламского взгляда на мир едва ли можно себе представить.





Как нам понимать бунт Фитрата против Бога? Некоторые историки восприняли эти работы как завуалированную критику советского строя, где автор насмехается над заявлениями большевиков о том, будто они ведут человечество в утопическое будущее, и отказывается принять притязания партии на роль нового Бога. Безусловно, Фитрат критикует и советские порядки, но это не единственное, что происходит в его текстах. У Фитрата не было причин высказывать свою критику таким образом, чтобы она подрывала и ислам. Читать между строк, несомненно, важно, но нельзя не обращать внимания и на то, что говорится прямым текстом. Фитрат явно разочаровался в своей религии. Он подрывает исламские нарративы изнутри: все его отсылки ведут к исламской традиции, даже когда он переворачивает с ног на голову общепринятые толкования. То, что делает в этих работах Фитрат, мы могли бы назвать мусульманской критикой ислама. Такое прочтение принимает во внимание и культурный радикализм 1920-х годов, распространившийся далеко за пределы советской Центральной Азии. В Татарстане и Азербайджане радикально настроенные мусульманские реформаторы тоже переходили от реформ к безбожию. Турецкая республика, возникшая на руинах Османской империи, запустила ряд радикальных реформ, во многом параллельных тем, что реализовались в Советском Союзе. Ататюрк отобрал власть у улемов, национализировал ислам и установил светский политический порядок, вытеснивший религию из публичной сферы. Реза-шах, основатель династии Пехлеви, аналогичным образом создал светское государство в Иране, запретил паранджи и ограничил религиозное образование – и все это во имя иранской нации. Отличие состояло в том, что в Турции и Иране радикально настроенные интеллектуалы, сторонники модернизации поддерживали политику нового могущественного государства, а в Центральной Азии джадиды находились в неопределенных отношениях сотрудничества с радикальными властями, которых они не контролировали.

Радикальные взгляды Фитрата еще не делали его коммунистом. Касательно этого периода есть расхожее, однако не имеющее под собой достаточно оснований мнение, что от джадидизма к коммунизму якобы вел прямой путь и что джадиды либо стали коммунистами, либо как минимум заключили с ними союз. Фитрат, как и большинство джадидов, начавших общественную деятельность еще до 1917 года, так и не вступил в партию. В советских учреждениях (в основном в сфере культуры) они работали, но эта работа еще не подразумевала равенства. Сами большевики, возможно, рассматривали тактическое сотрудничество, однако не заключали союзов с другими силами. То, что там происходило, скорее можно назвать непростым сосуществованием, которое стало возможным благодаря недостаточному контролю большевиков над советскими институтами.





К середине 1920-х годов коммунисты Центральной Азии начали формировать новую группу. Большинство из них вступили на общественное поприще в 1917 году или позднее, и опыта осуществления культурной реформы у них не было. Многие из них до этого учились в школах джадидов, а затем перешли в русскоязычные школы – те самые имперские учреждения, нацеленные на обучение посредников между царской империей и ее подданными из числа коренного населения. В итоге сложилось так, что выпускники этих школ если и не похоронили империю собственноручно, то по крайней мере с радостью станцевали на ее могиле. Знание русского языка стало для новых коммунистов ключевым фактором в их возвышении. Как правило, они были очень молоды, уже с 20 лет занимали высшие посты в партийной и советской иерархии и быстро продвигались по служебной лестнице. Они с готовностью принимали видение светлого будущего, предложенное партией. Они надеялись, что коммунизм приведет Центральную Азию к развитию и прогрессу и сделает ее примером для остального мусульманского мира. Членство в партии они рассматривали как хорошую возможность, поскольку воспринимали себя как силу, способную вытащить общество из болота отсталости. Они были еще моложе и нетерпеливее джадидов, с которыми у них были непростые отношения. Эти две группы деятелей хотели одних и тех же реформ, однако коммунисты были уверены, что добиться того, чего не удалось достичь старшим, позволит новая идеология. Членство в партии наделяло их властью в их собственном обществе, освобождало от исламских моральных ограничений и зачастую от семейных уз, давая им обманчивое ощущение свободы. Коммунисты Центральной Азии стали борцами за политические и культурные преобразования, изменившие Центральную Азию в межвоенные десятилетия (рис. 11.2).

И все же положение местных коммунистов нельзя было назвать особо комфортным. Они подчинялись партийной дисциплине, которая в Центральной Азии действовала по этническому признаку. Советы так и не смогли искоренить раздвоенность общества, сложившуюся при царском режиме. Как отмечалось выше, в 1923 году Советское государство с большой помпой запустило программу коренизации, благодаря которой в нерусских частях Советского Союза власть должна была осуществляться представителями коренных народов. Вся эта кампания в значительной степени провалилась – и в языковом аспекте, и в плане кадровой политики. Местные языки так и не стали превалировать в государственных документах, за исключением, пожалуй, низших уровней сельской администрации, где русских не было. Компартия в Центральной Азии по-прежнему представляла собой две параллельные ячейки – мусульманскую и европейскую, – и европейцы при этом ощущали свое превосходство, от которого не собирались отказываться. Многих высокопоставленных местных коммунистов это превосходство раздражало, как и манера московских чиновников игнорировать их мнения. Во внутренней партийной переписке сквозит взаимное недоверие, которое часто выплескивалось наружу. В декабре 1925 года восемнадцать членов Центрального комитета только что созданной Коммунистической партии Узбекистана попросили сложить с них обязанности, поскольку «условия [в партии] не подходят для дружеской и плодотворной работы»{150}. Ранее в том же году аналогичную петицию подписала группа из тридцати киргизских коммунистов, и подобные скандалы происходили постоянно.



Рис. 11.2. Группа узбекских партийных работников во время земельно-водной реформы 1925–1927 годов (см. гл. 13). Фотографию предоставил Эльер Туракулов (Мусабаев)



Партия была чем-то вроде братства, и руководящие кадры в ней были связаны друг с другом не только бюрократическими отношениями и цепочками управления, но и дружбой, восходившей ко временам, когда они скрывались в подполье. Новые члены, особенно из экзотических уголков страны, не вызывали у них доверия. В Центральной Азии у европейских партийных работников, независимо от того, родились они здесь или приехали недавно, представления о целях советского режима в регионе были совершенно иные. Кто-то из них был твердо убежден в неисправимой отсталости «туземцев», а кто-то мечтал одарить их прогрессом и развитием, причем главными дарами они полагали самих себя. Местные же коммунисты рассматривали советский режим как способ развития своего общества на своих собственных условиях. Внутри одной и той же системы они рассчитывали на совершенно разные сценарии будущего. Многих из них эти различия приведут к катастрофе. Однако в 1924 году центральноазиатские коммунисты переживали свой величайший триумф: они перекраивали политические границы Центральной Азии по национальному признаку.

Глава 12

Автономия по-советски

В 1924 году советское правительство изменило политическую карту Центральной Азии. За несколько месяцев Туркестан, Бухара и Хива исчезли, и на их месте появились республики, каждая из которых носила название национальной группы. Новая конфигурация политической географии Центральной Азии, вероятно, самое прочное наследие советского периода. Без «национально-территориального размежевания» 1924 года Центральная Азия выглядела бы сегодня совсем по-другому. Тем не менее этот процесс тоже понимается неверно. Большинство авторов за пределами бывшего Советского Союза, которые пишут на данную тему, рассматривают это явление как классический пример политики «разделяй и властвуй», в ходе которой Советы якобы разрушили единство Центральной Азии. Сила этого аргумента в его простоте, благодаря которой он и оказался непоколебим. «Намеренная политика \"разделяй и властвуй\" разрушила потенциал политической солидарности советских мусульман, – гласит типичное предположение такого рода. – Современные государства Центральной Азии обязаны своим территориальным существованием Сталину. Он ответил на угрозу пантюркского и панисламского национализма разделением территорий русского Туркестана на пять республик»{151}. Согласно другому автору, это привело к «искусственному созданию новых национальных образований» по совершенно произвольным критериям, в процессе которого Советы «развлекались тем, что еще больше усложняли проблему»{152}. Жители Центральной Азии представляются здесь лишь жертвами преобразований.

Проблема такого рода нарратива состоит в том, что он абсолютно неверен. В реальности процесс размежевания оказался намного сложнее, чем представлялся в таких упрощенных, необоснованных заявлениях. Национально-территориальное размежевание Центральной Азии произошло в результате политики, которую к 1924 году большевики реализовали во всем своем государстве, и оно отражало их базовые постулаты, касающиеся национальных различий. В 1913 году, когда революция была возможна лишь в теории, Ленин попросил Сталина – грузина по происхождению – сформулировать позицию большевиков по национальному вопросу. Сталин считал существование наций само собой разумеющимся. «Нация, – писал он, – есть исторически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры»{153}. Европейские националисты тех лет без вопросов согласились бы с таким определением, где история, язык и культура образуют основу национального сообщества. На самом деле Сталин утверждал, что нации временны: они возникли на капиталистической стадии развития и исчезнут с приходом коммунизма. Однако на тот момент они представлялись явлением реальным, и с ними необходимо было считаться. Сталин предложил национально-территориальную автономию как идеальную форму организации многонационального социалистического государства будущего.

Это будущее наступило быстрее, чем можно было себе представить в 1913 году. В 1917 году Сталин оказался народным комиссаром по делам национальностей, и ему пришлось иметь дело с бурной национальной мобилизацией на имперских окраинах России во время Гражданской войны. В ответ на требования различных движений об автономии большевики разработали политику, которая обещала народам страны автономию, но на советских условиях. Администрация, в их представлении, должна быть пролетарской и осуществляться партией, а автономная область должна быть лояльна Советскому государству. Автономные правительства, провозглашенные в Коканде и Алаш-Орде в конце 1917 года, сменились на советские аналоги. Тем не менее советская территориальная автономия действительно открывала возможность создания однородных политических единиц, объединенных общим языком или национальностью. В декабре 1922 года по новой конституции Советское государство превратилось в федеративный союз, основанный на национально-территориальной автономии – последняя существовала на разных уровнях, от республики, входившей в союз, до автономных республик в составе союзных и до более скромных автономных областей и районов малочисленных или «культурно отсталых» национальных групп. К концу 1923 года границы в остальных частях Советского государства изменились в соответствии с национальным принципом: Украина и Белоруссия отделились от славянского центра империи, а по всему Советскому государству провозгласили еще ряд других автономных республик. Центральная Азия стала последним регионом страны, где эта общая советская политика применялась на практике.

При этом перекройка границ не имела ничего общего со страхом перед единством Центральной Азии, поскольку такого понятия не существовало. В последних нескольких главах мы видели множество свидетельств того, что какое-либо единство в регионе напрочь отсутствовало. Для советского правительства проблема была прямо противоположной: Центральная Азия была слишком раздробленной и неоднородной и ею трудно было эффективно управлять. Главная задача советского режима в нерусских регионах бывшей империи – завоевать доверие народа и внушить ему, что советская власть отличается от царской. Для этого советской власти приходилось говорить с нерусскими народами на их родных языках, а эта задача решалась бы много проще, если бы административные единицы были однородны в лингвистическом плане. Тогда сферы, связанные с управление, образованием и пропагандой, можно было регулировать на едином для каждого региона языке. Однако Центральная Азия была разделена на три республики, где говорили на многих языках (Туркестан, Бухару и Хиву). И лингвистический вопрос был не единственным. Во всех трех республиках существовала вполне реальная напряженность между кочевым и оседлым населением, и конфликты проникали в партию. Партийные власти беспокоились о разрозненности местных кадров. Советское руководство Туркестана делилось на казахских и узбекских лидеров. «Национальные отношения здесь необычайно остры, – докладывал Сталину в начале 1924 года Иосиф Варейкис, латышский глава Центральноазиатского бюро, – по той простой причине, что между узбеками и казахами [в партии] идет постоянная борьба за право быть правящей нацией [в Туркестане]»{154}. Для Советов все это было скорее свидетельством фракционности и раздробленности, чем признаком некой угрозы вследствие мифического единства. И потом, Советы создавали эти нации вовсе не из воздуха. Нации, на которые Центральную Азию официально разделили в 1924 году, уже существовали в воображении жителей региона на протяжении нескольких десятилетий. Советское решение о демаркации новых границ в Центральной Азии лишь позволило кристаллизоваться уже существующим национальным проектам. Процесс национального размежевания Центральной Азии – один из нежданных триумфов местных национальных проектов в советских условиях и с помощью советских же институтов.

Размежевание состоялось всего через несколько лет после того, как очень похожий процесс произошел в Центральной Европе. После поражения многонациональной империи Габсбургов в Первой мировой войне ее земли разделили по национальному принципу на несколько однородных государств. Вильсоновский принцип самоопределения дал юридическое основание для создания таких новых образований, как Польша, Венгрия, Румыния, Чехословакия и Югославия, и процесс этот включал в себя проведение новых границ и формирование однородных в языковом плане государств. Советское размежевание Центральной Азии и других регионов основывалась на схожем понимании эффективности национально и лингвистически однородных пространств, хоть политические цели этого процесса были совсем иными. Советская национальная политика решала профилактическую задачу – держать национализм в узде и поставить его на службу строительству социализма; однако ж, так или иначе, данная политика создала однородные пространства и придала вес понятию национального самоопределения.





Когда царь отрекся от престола, Абдурауф Фитрат находился в Бухаре. В 1913 году он вернулся из Стамбула с новым видением мира и четким пониманием необходимости реформ. Фитрат продолжил писать – опубликовал две большие работы по исламской реформе, а также несколько книг поменьше для новометодных школ – и участвовал в деятельности городских тайных обществ. Он по-прежнему выражал надежду на то, что эмир выполнит свой долг монарха и станет инициатором реформ в эмирате. После падения российской монархии Фитрат состоял в тайном обществе, которое попросило Временное правительство подтолкнуть эмира к реформам, и в результате сам пострадал от преследований со стороны монарха. Он бежал в Самарканд, где начал писать для узбекоязычной газеты Хуррият («Свобода»), которую Махмудходжа Бехбуди основал после революции. В своих колонках в Хуррият Фитрат комментировал текущие события, а также опубликовал много стихов, в которых веет духом новых возможностей, вселявших надежду в поэта и его коллег-реформаторов. Своими действиями эмир себя полностью дискредитировал, и все же на Центральную Азию по-прежнему возлагались большие надежды. Фитрат опубликовал три стихотворения под общим названием «Печали Родины». В первом из них говорилось:

О великий Туран, страна львов!Что с тобой произошло? Каков о тебе сейчас?Какие дни выпали на твою долю?О славная колыбель Чингизов, Тимуров, Огузов [и] Аттилы!..Как ты оказался в яме собственного рабства?{155}

В дискурсе 1917 года, насыщенном ощущениями недавно обретенной свободы, присутствовала обеспокоенность судьбой тюркизма. Родиной, о которой печалится Фитрат, была не только Бухара. Речь о Туране – концепции гораздо более широкой. Это термин иранского происхождения, выражавший противоположность понятию «Иран». В Шахнаме Туран – земля врагов Ирана, хотя вследствие постоянного взаимодействия между ними уже не разберешь, друзья они или враги. Термин «Туран» был апроприирован тюркскими группами, и теперь он стал обозначать родину всех тюркских народов. Фитрат здесь взывал к истории не только мусульманской Центральной Азии, но и степи кочевников. С утраченным величием следовало как-то считаться. И теперь как раз наступил момент благоприятных возможностей – стоит только наследникам этого величия разглядеть их. Фитрат писал:

Вы не беспомощны, вы не одиноки! Сегодня у вас в мире восемьдесят миллионов детей.Кровь в их жилах – кровь Чингизов и Тимуров. Их сила – ваша сила!О великий Туран, страна львов!Не впадай в уныние! Твои прежние империи, твои прежние королевства, твои прежние храбрецы, все твои прежние львы здесь – они не исчезли. Только… ах, только… все они рассеялись{156}.

«Восемьдесят миллионов детей» – отсылка ко всем тюркским народам мира, разбросанным по обширной, от Балкан до Турфана, территории, поделенной между тремя империями. В остальных работах Фитрата взгляд на национальное сообщество, которое он воспевал, гораздо уже и ограничивается лишь Центральной Азией. Тем не менее во взглядах произошел огромный сдвиг. Раньше Фитрат выступал от имени «благородного народа Бухары». В Туркестане эту нацию представляли себе как «мусульман Туркестана». Теперь же, когда наступила золотая пора возможностей, риторика сместилась в сторону гораздо большего сообщества, объединенного не территорией, а этнической принадлежностью. Фитрат говорил о детях Турана, а не о сообществе, определяемом династическим завоеванием. Идея формирующейся по этническому признаку государственности никогда прежде не выражалась столь явно. Освобождение 1917 года и осознание возможностей, которые оно принесло, дали волю новому национальному воображению.

В 1917 году джадиды использовали термины «узбек» и «тюрк» в качестве синонимов, однако вскоре слово «тюрк» из их лексикона исчезло. Во времена русского завоевания узбеками называли кочевые тюркские группы, которые вытеснили Тимуридов из Мавераннахра, а при царском режиме это понятие расширилось и все чаще относилось ко всему оседлому тюркскому населению Туркестана. Теперь же оседлое население Туркестана воображалось заново – на этот раз как узбекская нация. Это значение термина явно отличается от преобладающего ранее, поскольку центральной фигурой в новом национальном сознании стал именно Тимур. Неместные, вероятно, воспринимали его как символ насилия и жестокости, однако тюркские авторы с конца XIX века неоднократно упоминали о нем как о великом герое. Он был тем узлом, который прочно связал наследие кочевников Центральной Азии с ее высокой исламской культурой. Все нации нуждались в великом прошлом и славной высокой культуре, которые бы служили свидетельством законности их притязаний. В империи Тимура, располагавшейся в Мавераннахре, узбекский народ мог обнаружить и то и другое. Этот взгляд можно назвать чагатайским видением узбекской нации.

В 1917 году Фитрат неоднократно призывал дух Тимура прийти на помощь и возродить нацию:

Великий Государь! Честь Тюркского государства разграбили,Та страна, что ты создал для тюрков, исчезла, а суверенность, которой ты добился при тюрках, отошла врагу.Мой Повелитель!Проливать кровь тех, кто предал Тюркское государство, пусть это сами тюрки, – твоя священная привычка, так восстань!Сокрушай, рази, убивай тех, кто предал твое наследие!{157}

Сыны родины должны объединиться и вернуть себе утраченное величие. Для этого нужно было не воссоздавать прошлое, а реализовать программу реформ, которую давно наметили джадиды. Реформа была абсолютно необходима для нации, но и нация была необходима для реформаторского проекта, поскольку только поистине национальная форма реформы отвечала бы потребностям эпохи. Чтобы занять свое место в мире, нация должна была обрести современные знания и навыки, стать образованной, организованной и здоровой и оставаться при этом верной себе. Новая национальная культура должна была стать одновременно современной и национальной. (Все национальные движения в мире сталкивались с диалектическим противоречием между модерностью и аутентичностью – между попыткой догнать сильных мира сего и сохранить самобытность, однако приходили они к совершенно разным решениям.)





Фитрат говорил о Туране и многих миллионах его детей, однако в то время его проект был не единственным национальным проектом в Центральной Азии. Долгое время параллельно ему существовало еще и казахское движение. В 1917 году его лидеры выступали за объединение всех казахов в одну территориальную единицу, что явно предполагало изменение границ Туркестана. У них были свои собственные цели и приоритеты. Фигура Тимура и высокая культура Тимуридов не вызывали в казахской среде никакого резонанса. Гораздо более насущными были вопросы русской колонизации и потери земель. Казахскому национальному руководству было легче общаться со своим собственным обществом. Улемы не обладали серьезной силой, и битвы, которые сотрясали узбекское общество, не имели для казахов такого же значения. Однако и у них основными приоритетами были образование и культурные реформы. Одной из главных задач, которые поставила перед собой Алаш-Орда, было создание учебников для начальной школы, даже когда само ее существование оказалось под вопросом. После роспуска правительства в 1920 году его члены посвятили свои силы образованию: писали новые учебники для школ и творили новую литературу. Казахский язык с орфографией, отражающей казахское произношение, появился еще до революции. Проблемой для казахской интеллигенции было создание современной письменной литературы, которую они могли бы считать своей.