В зале воцарилась гробовая тишина, мама ушла под молчание присутствующих. И что самое удивительное – ей отдали документ об окончании института.

Я об этой истории узнала от бабушки незадолго до того, как она стала терять разум. Ни Афанасия Константиновна, ни Тамара Степановна не могли понять, почему непокорную выпускницу не арестовали, по какой причине ей все-таки выдали диплом. Моя мама была очень смелой, умной и в придачу дивно красивой, но в Храм она никогда не ходила. Вот бабася порой по воскресеньям уходила из дома до того, как внучка проснулась, и возвращалась к полудню. Мне она говорила, что ездит к Татьяне, но я эту женщину никогда не видела, а теперь понимаю: Литургия, как правило, по воскресеньям.

Бабася последние годы своей жизни провела с болезнью Альцгеймера. Незадолго до того, как окончательно лишиться разума, Афанасия Константиновна попросила внучку:

– Съезди в деревню… ну тут… неподалеку… там… обязательно скажи, что я болею.

Я попыталась выяснить побольше информации:

– Как называется село?

– Ну… так, – заулыбалась бабуля, – здесь оно, рядом. Близко.

Узнать, куда следует отправиться, внучка не смогла.

Когда бабася отошла ко Господу, а это произошло дома, я на следующий день начала собирать ее вещи для похорон и нашла крохотную, размером меньше моей ладони, Икону. Теперь-то в курсе, что это изображение Чудотворной Владимирской Божией Матери.

Но в день, когда соседка тетя Надя попросила двадцатилетнюю Грушеньку отнести записки в Храм, я о Православии ничего не знала. И внимательно слушала женщину, которая объясняла:

– А за упокой листочек с черной рамочкой. Упокой – это усопшие, то есть заснувшие.

Мне, студентке журфака МГУ, прочитавшей много книг, слово «усопшие» знакомо. Оно часто встречалось в разных произведениях, но я всегда считала, что оно означает «умершие», поэтому переспросила:

– Заснувшие?

– Да, – кивнула собеседница, с лица которой не сходила улыбка, – смерти нет!

Я вздрогнула, вспомнила день похорон папы и спросила:

– Вы так думаете?

– Конечно, – подтвердила бабушка и протянула мне свечку: – Вот тебе подарочек, поставь у Иконы Богородицы.

– Простите, пожалуйста, – забормотала я, – меня тетя Надя прислала, сама в Бога не верю.

Собеседница показала на жестяную копилку:

– Денежки она тебе дала? Если да, брось сюда. Если нет, то и не надо. От твоего неверия Господь опечалится и пожалеет неразумную. Поставь свечку, попроси у Матушки Богородицы вразумления и вообще всего, что хочешь, только доброго, хорошего. Мужа подруги не желай. Вокруг никого нет, никто тебя не увидит. А я отвернусь. И незнакомы мы, я на тебя не донесу, не сообщу, что комсомолка в Храм прибежала.

Сама не знаю почему, я решила последовать совету и пошла по залу, рассматривая Иконы. На многих из них изображались женщины. И где Богородица, как она выглядит? Вернуться к приветливой бабуле я постеснялась и в конце концов остановилась у подсвечника: за ним на стене висело изображение молодой, красивой женщины, она держала на вытянутых чуть вперед руках полотенце. Некоторое время я стояла молча, зачем-то потрогала край доски, та оказалась теплой, потом воткнула подарок в подсвечник и решила пойти к выходу, но не по кругу, а через центр зала. Быстро шагать почему-то не захотелось, я двинулась очень медленно, и в момент, когда оказалась прямо под куполом, кто-то осторожно тронул меня за плечо.

Я обернулась, оказалась лицом к золотым дверям, но сзади никого не было. Меня охватило удивление: а кто погладил Груню по плечу? И тут сквозь окно проник тонкий луч света, створки, на которые смотрела студентка, засверкали.

Я замерла, ноги по какой-то причине перестали слушаться хозяйку. В Храме стояла тишина, но не такая, как в квартире, когда понимаешь: ты одна. А сейчас кроме Агриппины и пожилой женщины в Храме определенно имелся еще кто-то. Я ощущала его присутствие, казалось: слышу дыхание. Кто здесь? Не знаю. Но он не один! Людей много, они точно тут. Я начала озираться. Никого. Но уши слышат чью-то тихую речь. Слов не разобрать. Кто говорит? Что они произносят? Я подняла голову, увидела купол, сделала вдох, подумала: «Здесь так хорошо, красиво». И в ту же секунду на меня лавиной обрушилась такая радость, что студентка задохнулась.

Я никогда не была угрюмым ребенком и печальной девушкой, у Грушеньки имелась бездна причин для радости. Но тысяча девятьсот семьдесят второй и третий годы оказались крайне тяжелыми. Папа долго болел, потом умер. Моя жизнь кардинально изменилась. Беззаботная студентка из очень обеспеченной семьи превратилась в мать-одиночку, которая не получала алименты. Отсутствие денег, постоянное желание где-то их заработать, страх, что не сумею вырастить сына… Нет, я радовалась работе на вокзале, возможности сдавать экзамены и зачеты без посещения лекций и семинаров, перспективе получения диплома МГУ. Но детская беззаботность и ощущение счастья по утрам покинули Грушеньку. При жизни папы, просыпаясь, я предвкушала новый день, который принесет массу всего хорошего. В той, прежней, жизни не было ни забот, ни горя, ни тяжелых размышлений. А теперь, едва я открывала глаза, как в голову влетали разные мысли. Что с продуктами? Надо погладить марлевые подгузники, хватит ли денег, чтобы купить Аркаше новые ползунки (у старых я давно отрезала нижнюю часть, они стали похожи на бриджи)! Я не была несчастлива, просто оказалась под горой забот и знала: никто, кроме Афанасии Константиновны, не поможет Груне. А бабуле за восемьдесят, силы ее тают.

И вдруг сейчас, стоя под куполом, я ощутила восторг, ликование, веселье и еще что-то непонятное, описать его словами невозможно. Словно сейчас первое января, взрослые спят, а маленькая Грушенька на цыпочках крадется в гостиную, где стоит большая елка, а под ней лежат подарки. Я не знаю, что в коробках, сейчас начну открывать их…

Как долго Агриппина провела время под куполом? Не знаю. Через какое-то время с ощущением, что люблю всех, а все любят меня, я пошла к выходу.

– Подожди-ка, – окликнула меня старушка.

Я приблизилась к ней.

– Тебя как зовут? – осведомилась бабушка.

– Агриппина, – ответила я.

– Елена Ивановна, – улыбнулась собеседница. – Лучше стало?

Я закивала и невесть почему уточнила:

– Настроение замечательное.

– Вот и приходи почаще за хорошим настроением, – продолжила бабуся, – всегда здесь по воскресеньям стою. Только платочек повяжи и поблагодари перед сном Господа и Матушку Богородицу. Сегодня точно подарки от них получишь. Вот увидишь!

Я вышла из Храма с ощущением радости, сделала несколько шагов по направлению к нужному дому и замерла. Справа грохотало шоссе, слева гремел рельсами трамвай, по тротуару туда-сюда сновали люди… Ну почему здесь так шумно? Отчего раньше весь этот гам не слышала?

Подруга мамы вместе с шубкой неожиданно отдала еще гору почти новых детских вещей. В булочной на проспекте, где Грушенька всегда покупала хлеб, продавщица спросила:

– Сегодня два ситника приехали помятыми, их положено на хлебозавод вернуть. Но они хорошие, свежие, просто горячими в лоток запихнули, поэтому скособочились чуток. Возьмешь оба за десять копеек?

– Конечно, – обрадовалась я.

В молочной, где я тоже являлась постоянной покупательницей, мне взвесили сто двадцать граммов масла.

– Пожалуйста, отрежьте ровно, – попросила я, – денег впритык, еще хотела немного российского сыра купить.

Торговка посмотрела на меня, завернула покупку в пергаментную бумагу со словами:

– Здесь как заказывали.

Потом она отрезала сыр, бросила его на весы, стрелка замерла на цифре «сто».

– Глаз-алмаз, – засмеялась женщина, потом положила на кусок еще один ломтик и подмигнула мне.

– Там больше, – шепнула я.

– Не придумывай, – перешла с покупательницей на «ты» торговка, – ступай домой!

С двумя ситниками, маслом, сыром, шубкой и горой вещей я, счастливая до невозможности, примчалась домой. И через час к нам пришла тетя Таня, соседка из другого подъезда.

– Грушенька, – сказала она, – ты ведь гуляешь со своим ребеночком?

– Да, – подтвердила я, – в нашем дворе, в садике. Аркаша потом всю ночь спокойно спит. У меня служба сменами, три дня в неделю еще и утром мальчика вывожу.

– У моей Лены девочка одного возраста с твоим котиком любимым, – продолжила Татьяна Николаевна, – я сутками на работе, помочь дочке не могу. Сумеешь за двумя детьми последить? Ну какая тебе разница? Одну коляску покачать или обе? Не бесплатно помочь прошу, за десять рублей в месяц.

От счастья я чуть не заплакала, потом все же решила уточнить цифру гонорара, мне она показалась огромной.

– Десять рублей, – повторила тетя Таня, – ну как?

У меня пропал голос от радости, но соседка иначе интерпретировала мое молчание.

– Двенадцать, – со вздохом набавила она.

Я испугалась, что она передумает, и быстро-быстро закивала. Килограмм колбаски тогда в зависимости от ее сорта стоил от двух рублей двадцати копеек до двух целковых девяносто. Имелась еще языковая, за нее следовало отдать три рубля с копейками. Масло – три шестьдесят, пакет молока – шестнадцать копеек, проезд в метро – пять. Двенадцать рублей для меня огромная сумма. Грушенька и предположить не могла, что ей за сидение во дворе дадут столько денег.

То воскресенье мне навсегда запомнилось как день радости и неожиданных подарков. Вероятно, многим из вас лишний кусочек сыра и малая толика масла, прибавленная к ста граммам, два помятых ситника вместо одного красивого покажутся сущей ерундой, о которой следовало забыть сразу. Но тот, кто жил или живет сейчас на крошечные деньги, хорошо меня поймет.

Не могу объяснить, почему я, взяв с собой платок, на следующее воскресенье отправилась около часа дня в Храм. Елена Ивановна оказалась на том же месте, в церкви, кроме нас, опять никого не обнаружилось.

– Пришла! – обрадовалась старушка. – Ты ж моя радость! Умница! Ждала тебя! Накось! Держи.

Я посмотрела на небольшую круглую булочку, которую она мне протянула.

– Бери, бери, – улыбалась Елена Ивановна, – съешь скорей.

Я вмиг слопала невероятно вкусную плюшку, пожалела, что она такая маленькая, и осторожно поинтересовалась:

– А где такие продают?

– Это просфора. Ты в каком году на свет появилась? – неожиданно осведомилась пожилая женщина.

– В пятьдесят втором, – уточнила я.

– Вот что наделали, ироды, – печально заметила Елена Ивановна, – я в одна тысяча девятисотом родилась, отец пономарил, мамочка регент. Понимаешь, кто мои родители?

Я пожала плечами.

– Пономарь – помощник Батюшки на Службах, – начала разъяснять Елена Ивановна, – регент – руководитель хора церковного. Я в Храме с двенадцати лет на Клиросе.

Рассказчица замолчала, потом вдруг запела молодым, красивым голосом:

– «Рождество Христово, Ангел прилетел…»

Бабушка замолчала, а я неожиданно для себя дополнила:

– «Он летел по небу, людям песню пел!»

– Ты откуда знаешь? – изумилась Елена Ивановна.

– Слышала один раз и запомнила, – ответила я, не докладывая подробностей.

– Охо-хонюшки, – завздыхала собеседница, – за короткий срок веру выкосили! Что с Русью случится, когда мы уйдем? Ох, страшно.

И тут в Храм вошла еще одна пожилая тетенька. Елена Ивановна переключила свое внимание на нее. А я пошла к знакомой Иконе, где имелось изображение женщины с полотенцем, постояла там, развернулась, пошагала через круглое пустое пространство туда, где находилась приветливая бабушка, и на студентку опять обрушился водопад восторга. Я замерла и снова ощутила чье-то присутствие, услышала голоса. Все проблемы, над которыми Грушенька ломала голову, испарились. Луч солнца упал на золотые ворота, я чуть не задохнулась от счастья.

Некоторое время я провела под куполом, наслаждаясь своим настроением, а потом сообразила. В прошлый раз студентке стало так же хорошо, и весь день Груне невероятно везло. Может, радость и удача как-то падают здесь с потолка?

Чтобы получить ответ на вопрос, я вышла на улицу, посмотрела на бегущих людей, летящие машины, вернулась назад, встала в центре Храма… Счастье затопило душу, люди, которые нарисованы на Иконах, мне ласково улыбались. Значит, не ошиблась! Вот он, источник радости!!!

Я помчалась к Елене Ивановне.

– Можно задать вопрос?

– Конечно, – закивала та.

– Женщина с полотенцем – она кто? – тихо осведомилась я.

– Женщина с полотенцем? – растерянно повторила бабушка и огляделась по сторонам. – Мы с тобой здесь одни, приходила Варвара Егоровна, но она ушла.

– Говорю про Икону, – смутилась я.

Старушка пару секунд молча осмотрела стены Храма и перекрестилась:

– Господи, помилуй нас грешных. Ну-ка, иди следом.

Мы приблизились к образу, который очень понравился Груне.

– Да-да, – заулыбалась я, – вот она, с полотенцем.

Елена Ивановна встала на колени:

– Матушка Богородица, прости нас. Сама знаешь, что за время на дворе. Уж помоги рабе Божией Агриппине, вразуми ее.

Потом бабушка поднялась.

– Перед тобой Икона Божией Матери «Покров Пресвятой Богородицы». Все случилось в Константинополе. Слышала о таком месте?

Я молча кивнула.

– В девятьсот десятом году на город напали враги, – продолжила Елена Ивановна, – в те года набеги завершались кровавой резней, и жители византийской столицы бросились к Влахернскому Храму. Священники и простой люд молились об избавлении от врагов, и в четвертом часу ночи юродивый Андрей Константинопольский, его потом канонизировали… Понимаешь последнее слово?

Теперь мне пришлось сказать:

– Нет.

– Андрея Константинопольского признали Святым, – пояснила Елена Ивановна. – В тот страшный день он увидел, как по воздуху идет Богородица. Ее окружали Ангелы, все Святые. Дева Мария сняла со своей головы покрывало и, держа его в руках, распростерла над теми, кто находился в Храме. В тот же миг на море началась буря, она потопила корабли врагов, избавила жителей Константинополя от смерти. Омофор матушки Богородицы спас всех, и нас, грешных, он тоже спасает.

– Что такое Омофор? – осведомилась я.

Елена Ивановна перекрестилась.

– Платок для головы. В честь этого события сделали большой праздник, Покров Пресвятой Богородицы, он отмечается каждый год четырнадцатого октября.

Потом она показала на золотые ворота:

– Там Алтарь. Женщины в него не заходят никогда. Только Батюшки, пономари и те прихожане-мужчины, кого благословили. А вот эта Икона, около которой сейчас стоим, – «Всех скорбящих радость». Ее значение заключается в том, что дорога к Богу открыта для каждого. Богородица просит своего Сына о снисхождении к нашим грехам. А Господь милостив, он прощает нас, грешных.

– Есть тут кто живой? – крикнул женский голос.

Елена Ивановна поспешила на зов, я осталась у Иконы. Сколь велика шаль, которую носит женщина? Можно ли поверить, что платок закрыл всех, кто стоял в церкви? Да его даже на двух человек не набросить! Про маршировку по небу давно покойного человека в компании себе подобных и Ангелов я уж вообще молчу! Елена Ивановна рассказала Груне сказку! Странно, что люди верят в подобные истории! Надо уходить, у меня много разных дел.

Я вернулась туда, где стояла Елена Ивановна, а от нее как раз отошла женщина в длинной темной юбке. От незнакомки повеяло духами, аромат разбудил воспоминания…

Изба… Лука… стол со странным подсвечником… Отец Владимир ходит по комнате, размахивая банкой ярко-желтого цвета, она висит на цепочке… что-то звякает… из емкости идет дым, он вкусно пахнет.

– Грушенька, чему удивилась? – спросила Елена Ивановна.

– У женщины, которая сейчас ушла, очень приятные духи, – ответила я.

Старушка тихо засмеялась:

– Анна Михайловна не использует парфюмерию, это ладан!

Ладан? Слово, знакомое по книгам. И у одной моей подруги мама работает на фабрике, которая делает духи, там используют ладан, вроде он ароматическая смола какого-то дерева.

Я уехала домой, но с тех пор старалась почаще приходить в Храм, прибегала туда, чтобы постоять под куполом, и всегда получала свою дозу радости. Спустя несколько месяцев Елена Ивановна спросила:

– Тебя крестили? Можешь дома у кого-то спросить?

Из художественной литературы девятнадцатого века я знала, что в прежние времена новорожденных приносили в церковь, там детей окунали в воду. Ну, такой обычай существовал ранее. Мельников-Печерский, Гончаров, Чехов, Толстой, Достоевский, Гоголь, Тургенев – у всех этих упомянутых и других авторов можно найти описание подобной процедуры.

Я поинтересовалась насчет своего Крещения у Фаси, та замахала руками:

– Твоя мать – член КПСС! Никто тебя в Храм не носил. Откуда узнала про такое? Замолчи, а то Тамару с работы выгонят.

– Прочитала книги «В лесах» и «На горах»[2], – соврала я.

Бабася выдохнула:

– В прежние времена детей Крестили, теперь нет.

Через пару дней я понесла эту информацию в Храм, но увидела там незнакомую, тоже пожилую женщину.

– А где Елена Ивановна? – забыв поздороваться, удивилась я.

– Сама-то кто? – вопросом на вопрос ответила незнакомка.

– Агриппина, – представилась я.

– Ясно, – улыбнулась пенсионерка. – У родственников беда случилась, она уехала.

У меня защемило сердце:

– Куда?

Женщина протянула мне листочек бумаги:

– Укажи свой адрес тут. Если случится оказия, передам Елене, она тебе напишет. Но ничего не обещаю, может, и не захочет она весточку прислать.

Сдерживая слезы, я аккуратно написала название улицы, номер дома, квартиры, свое имя, фамилию и спросила:

– А как можно покреститься?

– Вопрос не ко мне, – ответила незнакомка, – к священнику обратиться следует. Приходи в субботу, после Всенощного, подойди к тому, кто станет исповедь принимать, задай свой вопрос.

Из всего сказанного я поняла одно: следует поговорить с церковнослужителем. И тут слева, словно из-под земли, появился мужчина, весь в черном, с крестом на груди. Я кинулась к нему, услышала шепот в спину: «Агриппина, погоди, не ходи, нет-нет, это не он». Но данные слова не остудили порыва, не остановили.

Я подбежала к незнакомцу:

– Здравствуйте.

Но тот молча продолжал шагать к выходу.

– Подождите, пожалуйста, – затараторила я.

Незнакомец остановился и посмотрел на меня:

– Слушаю вас.

Я вздрогнула. Глаза у него походили на мятные леденцы: светло-голубые, холодные, прозрачные. В них чего-то не хватало, они выглядели пустыми. Понимаю, то, что вы сейчас прочитали, звучит странно. Но не могу объяснить иначе: светло-голубые глаза напоминали кусочки замерзшей воды, у них не имелось жизни. Мертвые глаза.

– Очень надо креститься, – прошептала я.

Священник молчал, я уставилась на него, пауза затянулась. Потом мне пришло в голову, что тихо высказала свое желание, и громко повторила:

– Очень надо креститься.

– Кому? – осведомился мужчина.

Я обрадовалась: он услышал!

– Мне!

Собеседник прищурился:

– Во-первых, к Таинству Крещения следует подготовиться. Во-вторых, вы пришли в Храм в неподобающе короткой юбке, и губная помада неуместна. В-третьих, вы не договаривались о встрече, на ходу остановили священника, отняли у него время. Приведите себя в должный для православной женщины вид, уберите с лица позорный раскрас гулящей особы, запишитесь на беседу и приходите хорошо подготовленной к вопросам.

Меня словно бросили голой в прорубь. Церковнослужитель двинулся вперед. Я осталась стоять и через секунду увидела женщину, которая заменила Елену Ивановну, она подбежала ко мне, схватила за руку, отвела к своему рабочему месту и зашептала:

– Агриппинушка! Говорила же: не ходи, не ходи, не ходи к нему. Он не наш Батюшка, его прислали на проверку. Не все, кто в Храме, Святые. Священники – люди, они как мы, грешные, по большей части добрые, милосердные, но встречаются злые и безжалостные. Они люди, просто люди. Господь не такой, совсем не такой.

Я молча слушала сбивчивую речь, прошептала:

– Простите, очень тороплюсь.

Женщина разжала пальцы, которыми сжимала мою руку, а я бегом кинулась в центр Храма, стала под купол и закрыла глаза. Вот сейчас придет радость, снова станет хорошо, спокойно, тепло, вот сейчас, вот сейчас услышу чьи-то голоса… Но ничего не происходило. Я стояла долго, очень долго и поняла: счастья больше нет. Стало ясно: надо уходить навсегда. Одновременно пришла и другая мысль: вероятно, радость появлялась только в присутствии Елены Ивановны. С трудом сдерживая слезы, я побрела к выходу. Дежурная опять кинулась ко мне:

– Агриппинушка, приходи завтра в это же время, отведу тебя к нашему Батюшке. Он добрый!

Перед моим мысленным взором появилось лицо мужчины с голубыми, прозрачными, ледяными глазами, в которых нет жизни.

– Обязательно приходи, – твердила женщина, – обязательно. Ты не с Богом сейчас говорила, с человеком. Господь тебя любит, и Матушка Богородица всегда поможет. Пообещай, что завтра вернешься!

– Хорошо, – соврала я, которая поняла: «Никогда более не войду в этот Храм. В нем больше нет моей невероятной радости и огромного счастья. Тут живет человек с мертвыми глазами!»

Я вышла на улицу, за пару секунд дошла до станции метро, и тут ощущение потери стало столь горьким, что слезы потекли по щекам. Я полезла в сумочку, поняла, что забыла дома носовой платок, начала вытирать лицо руками и никак не могла остановиться рыдать. Моя радость! Мое счастье! Почему их отняли? Чем юбка не понравилась мужчине? Она аккуратная, отглаженная, длиной до середины колена. И губы я не красила, они у меня от природы яркие. Разве отняла у священника много времени? Наше общение длилось минуты две, и говорил в основном он.

Перед моим лицом возник большой клетчатый носовой платок. Я подняла голову и увидела дедушку.

– Не знаю, что у тебя произошло, – тихо сказал он, – но с любой бедой можно справиться. Держи сопливничек, он чистый. Вытрись, посиди в парке. Неприятности не вечны, после бури всегда сияет солнце.

Дедушка ушел в метро, я осталась на улице, комкая в руках его платок.

После бури всегда сияет солнце! Отец Владимир… Матушка… шубка, как у бабушки… «Грушенька, я люблю тебя».

Я выдохнула и тоже пошла в метро, мне стало легче.

Но в церковь эту Агриппина более никогда не заходила.

Октябрь 1983 года



Умерла бабушка. Последние годы своей жизни Афанасия Константиновна провела, храбро сражаясь с болезнью Альцгеймера. Фася знала, что за недуг к ней подкрался, лечили ее хорошие врачи, один из них сказал:

– Афанасия Константиновна, вы сильный человек, поэтому скажу правду: лучше вам никогда не станет. Увы, вылечить хроническое дегенеративное заболевание головного мозга мы пока не способны, но затормозить развитие недуга, продлить сознательную жизнь при соблюдении рекомендаций специалистов реально.

Бабасе прописали какие-то лекарства, занятия физкультурой, контрастный душ. Афанасия Константиновна исполняла все, что ей велели, наверное, поэтому она окончательно потеряла разум лишь незадолго до смерти. Ушла она, чуть-чуть не дожив до своего столетия.

Спустя некоторое время после похорон я решила разобрать шкаф и тумбочку у ее кровати. Начала с последней. Выдвинула верхний ящик, обнаружила там лупу в футляре. За пару лет до смерти у бабушки ослабело зрение, и она читала свои любимые книги с помощью увеличительного стекла. Здесь же нашелся и потрепанный томик с названием «Евангелие». Конечно, я знала, что бабуля по вечерам всегда сидит в своем кресле, держа в руках какие-то произведения. Но никогда не интересовалась, как они называются. У нас дома имелась огромнейшая библиотека, и Груня думала, что бабася находит нечто интересное там. Ан нет! Оказалось, что все любимое хранится у кровати, в шкафу. Там кроме Евангелия лежал очень толстый том автора Александра Павловича Лопухина Толковая Библия, примерно такого же размера Библия, много книг Жития Святых, Добротолюбие… Все издания оказались дореволюционными, с «ятями», «фитой». Наверное, бабася пользовалась ими еще в юности. Еще я увидела маленькую, размером с мою ладонь, Иконку, на ней изображалась женщина с младенцем. После нескольких месяцев моих походов в церковь за радостью я кое-что узнала о ликах и поняла: передо мной Богородица с младенцем Иисусом. Но то, что это была Владимирская Икона Божией Матери, поняла спустя много лет. В последнем ящике лежали всякие мелочи и… конверт. На нем рука бабушки написала: «Для Грушеньки». Я изумилась.

В тысяча девятьсот восемьдесят третьем году я уже перебралась на улицу Усиевича, она находится совсем недалеко от дома на Черняховского, где прошло мое детство. Наша общая комната стала личной спальней Фаси. Конечно, я часто прибегала к ней, приводила маленького Аркашу. Но в год смерти бабушки мальчику исполнялось одиннадцать, он спокойно оставался дома один. Аркадий всегда был самостоятельным, с первого класса грел суп на плите, выгуливал собачку Снапика, кормил кошку Клеопатру. Мальчик очень любил Афанасию Константиновну, они с бабасей могли часами беседовать. Когда стало понятно, что бабушка окончательно потеряла разум, правнук продолжал ее часто навещать. Как-то раз я заглянула из коридора в спальню Афанасии и увидела: она сидит в подушках, Аркаша показывает ей кубики с картинками и объясняет:

– Это слон! Понимаешь? А это заяц. Они разные животные. Если мы с тобой продолжим заниматься, то опять поумнеешь. Узнала меня?

Бабася молча кивала в такт словам правнука, потом вдруг почти разумно ответила:

– Понятия не имею, кто вы, сударь. Но вы приятный человек.

Я взяла конверт, открыла его, вытащила листок, начала читать текст. «Грушенька! С каждым днем забываю то, что еще помню. Не за горами день, когда окончательно лишусь разума. Надеюсь, Господь окажется милостив, я не повисну как жернов на ваших с Тамарой шеях. Письмо составляю заранее. Пожалуйста, после моих похорон съезди к Отцу Владимиру. Навряд ли помнишь, как мы с тобой один раз, на Рождество, были у них в гостях. Скажи Батюшке: грешная Афанасия отошла ко Господу. Он знает, как поступить надо». Далее шел адрес.

В моей голове забурлили воспоминания.

Первый класс… каникулы… ночь… электричка… Лука… шубка, как у бабушки… «Девочки, мы забыли помолиться…»

На следующий день я отправилась в деревню, о которой написала бабася. Оказалось, что село не так-то и далеко от столицы, примерно полчаса на электричке, потом минут десять-пятнадцать на автобусе.

Населенный пункт умирал. Большинство изб выглядело брошенными, а церковь, неподалеку от которой стоял нужный дом, почти превратилась в развалины. Я распахнула незапертую калитку, дошагала до избы, на крылечке сидел большой, толстый кот. При виде посетительницы он начал громко мяукать, послышался голос:

– Мурлыка, почему нервничаем? Или к нам гость заглянул?

Дверь отворилась, на пороге стоял мужчина лет шестидесяти с виду. Он посмотрел на меня, я на него, возникла секундная пауза, потом хозяин произнес:

– Грушенька?

Я удивилась:

– Откуда вы меня знаете?

– У вас взгляд Афанасии, – пояснил бородач.

– Отец Владимир? – осторожно уточнила я.

– Заходите, – попросил хозяин.

Я вступила в прихожую и неожиданно для себя сказала:

– Вроде она была намного больше.

– Когда Афанасия привезла на Рождество внучку, вам, наверное, лет шесть-семь было, – улыбнулся Батюшка, – поэтому весь мир вокруг огромен. Давайте чаю попьем.

Мы переместились в комнату. Я замерла. Со всех стен смотрели Иконы. И пахло как в той церкви, о которой совершенно не хотелось вспоминать. Вдруг взгляд наткнулся на знакомый лик! Женщина с полотенцем!

– Икона Покрова Богородицы, – невольно произнесла я.

Отец Владимир, который в этот момент вынимал чашки из буфета, повернул голову и внимательно посмотрел на меня:

– Вы ходите в Храм?

Я смутилась:

– Нет, просто…

Вспоминая потом эту поездку, я всякий раз удивлялась. Меня никогда, даже в детстве, нельзя было назвать откровенной девочкой. Я постоянно читала, в голове у девочки роилось множество вопросов, но Груня их никогда не задавала ни родителям, ни бабушке, ни учителям, потому что ответы очень часто находились в книгах. В четырнадцать лет моей путеводной звездой стал роман Джона Голсуорси «Сага о Форсайтах», не самое подходящее произведение для подростка. Но я выучила все тома почти наизусть и очень переживала, что на самом интересном месте повествование обрывалось. Груня даже поехала в Ленинскую библиотеку, в юношеский зал, попросила:

– Мне нужно продолжение романа «Сага о Форсайтах».

Консультант ответила:

– Его нет.

– Думала, у вас все-все книги есть, – расстроилась школьница.

– Джон Голсуорси не завершил семейную историю, – тихо объяснила женщина.

– Почему? – удивилась я.

– Насколько мне известно, – продолжила библиотекарь, – после получения в тысяча девятьсот тридцать втором году за роман «Сага о Форсайтах» Нобелевской премии по литературе Джон Голсуорси хотел создать продолжение.

– И не написал! – расстроилась я.

– Не успел, – вздохнула консультант, – умер.

Груня росла в окружении писателей. Андрей Вознесенский, Роберт Рождественский, Валентин Катаев – они были для маленькой Груни: дядя Андрей, дядя Роберт и самый любимый дядя Валя. Вот Чуковский, тот почему-то всегда Корней Иванович, он меня называл «глотатель книг», бегал с Груней наперегонки по Переделкине. А Лиля Брик, она просто Лиля. Один раз я обратилась к ней: «Тетя Лиля…» – и моментально получила подзатыльник и вопрос: «Я сестра твоей мамы?» В Москве, на втором этаже нашего подъезда, жил дядя Яша Костюковский, он вместе с Морисом Слободским написал сценарии к трем кинокомедиям: «Операция Ы и другие приключения Шурика», «Кавказская пленница», «Бриллиантовая рука». Всякий раз, когда начинают хвалить эти кинофильмы, то говорят о гениальности режиссера Леонида Гайдая, и мне делается до слез обидно. А как же мой любимый дядя Яша, который никогда не ездил на лифте, бегал по лестнице пешком? Почему не вспоминают Костюковского? И Слободского? Не напиши они сценарий, что бы снимал Гайдай? Дядя Яша был женат на тете Фире. Она так вкусно готовила! Большинство рецептов в моей первой «Кулинарной книге лентяйки» – из ее тетради. У Костюковских родилась дочь Инночка, удивительно красивая, умная девушка, она любила книги, работала в «Библиотеке иностранной литературы»… Я росла и воспитывалась в литературной среде и знала, что люди умирают. Но лишь после беседы с сотрудницей Ленинской библиотеки школьница вдруг осознала: когда писатель уходит, вместе с ним исчезают и все его ненаписанные книги.

Почему я сейчас вспомнила «Сагу о Форсайтах» и свою любовь к книгам? Чтобы объяснить: девочка никогда не приставала с вопросами ко взрослым. И не рассказывала никому о своих переживаниях. О моих походах в Храм, о радости под куполом не знал никто, даже единственная, самая близкая подруга Маша Трубина. И вдруг, услыхав вопрос совершенно незнакомого Отца Владимира про мое посещение церкви, я выложила ему всю историю! Батюшка слушал молча, потом, когда фонтан слов, бивший из незваной гостьи, иссяк, он вдруг улыбнулся:

– Похоже, враг человечества здорово занервничал, когда Агриппина начала посещать Храм. Вот и подстроил каверзу. Хитер он, коварен, и время непростое. Афанасия сюда часто приезжала, два раза в месяц обязательно. Она о внучке очень волновалась, боялась, что в школе или в университете узнают: у Васильевой бабушка верующая. Один раз только тебя привезла, на Рождество, совсем маленькую. Афанасию можно понять: зять на большой работе, дочь тоже. Бабушка твоя много пережила: двадцатые, тридцатые года, война, пятидесятые. Власти очень уж стараются людей от Бога отвернуть. Читала стих «Смерть пионерки»? Автор Эдуард Багрицкий.

– Нет, – призналась я.

– Поинтересуйся, – посоветовал Отец Владимир и горестно вздохнул: – Страшное произведение. Мать просит умирающую дочь надеть цепочку с нательным крестом, а девочка, пионерка, отказывается. Бог для нее поповская сказка, а церковь – место, где людей обманывают! Ужасный поэтический шедевр. Малышку-то Господь спасет, неразумная она, в голову ей не те истины вбили. А вот что с поэтом-то стало? Умер он рано, болел сильно, до сорока лет не дожил. Куда душа его попала?

– Не знаю, – пробормотала я.

– То-то и оно, – покачал головой Отец Владимир. – Да ты чай пей! Матушка варенье сама варила.

«Шубка, как у бабушки… я люблю тебя… Грушенька, хорошая девочка… мы столько песен выучим…»

Я заулыбалась:

– А где ваша жена?

– К сестре уехала на недельку, – пояснил Батюшка, – жаль, что вы не встретились.

Мы поговорили еще некоторое время о разных пустяках, потом я собралась уезжать. Отец Владимир довел гостью до калитки, перекрестил и вдруг поинтересовался:

– Ты же комсомолка?

Я кивнула.

– Помоги тебе Господь, – тихо произнес священник, – прими совет. Если кто-то начнет заставлять Агриппину что-то совершить… Ну, например, осудить человека, который в Храм ходит, или Икону разбить… Не поступай так. Не надо. Откажись. Найди причину, по которой сделать не можешь. Пойдут комсомольцы на Пасху Храмы патрулировать, на наши «платочки» кричать станут, оскорблять их, объяснять: Бога нет, а ты прикинься больной и не участвуй.

– Кто такие «платочки»? – не сообразила я.

– На «платочках» Русь держится, – улыбнулся Отец Владимир, – так еще наши деды говорили. Кто в Храм в платке входит?

– Женщины, – тихо ответила я, – но ведь священники – мужчины.

– Верно, – согласился хозяин, – а теперь вспомним, кто к месту погребения тела Христа пришел? Кто увидел Ангела? Кто слова его услышал: «Что вы ищете Живого среди мертвых? Его нет здесь – он воскрес…» Евангелие от Луки, глава двадцать четвертая. Читала?

Я молча помотала головой.

У меня диплом МГУ. Среди многих разных предметов, которые преподавали нам на факультете журналистики, имелся «научный атеизм». Его вел очень милый старичок с добрыми глазами. Сейчас-то я понимаю: педагог был верующим человеком и не являлся адептом карательной педагогики, не требовал посещения своих занятий, не писал доносы в учебную часть на прогульщиков. Студент, который не мог ответить ни на один вопрос, всегда получал зачет. Первое занятие посвящалось Пасхе. Профессор окинул аудиторию взглядом и сказал:

– Сейчас вам подробно изложу одну историю.

И целый час рассказывал студентам о Тайной вечере, о предательстве Иуды, о Христе, его воскресении, как Апостол Фома сказал: «Если не увижу на руках его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра его, не поверю»[3].

На Груню рассказ профессора произвел очень сильное впечатление. Древний автор, которого звали Иоанн, написал текст на зависть Шекспиру, Достоевскому и массе других литераторов. Сколько переживаний: предательство Петра, его раскаяние, ужасный поступок Иуды, тридцать сребреников, которые он вернул, а потом покончил с собой, суд, распятие… Но то, что произошло дальше, вызвало у меня смех. Разорвалась какая-то занавеска в Храме! Мертвые восстали из гробов! Женщины пришли на следующее утро ко гробу, а там пусто, сидит Ангел и объясняет, что Иисус воскрес. Ну, это уж слишком!

Один из студентов поднял руку:

– А когда Иоанн все это написал?

– По христианской традиции считается, что Евангелие создано возлюбленным учеником Иисуса Христа, которого позднее назвали Иоанном Богословом, вероятно, до шестьдесят шестого года нашей эры, – пояснил педагог. – В труде Апостола Иоанна упомянута купальня у Овечьих ворот в Иерусалиме, а ее разрушили в семидесятом году. И в тексте нет нигде упоминания о разграблении Иерусалима, которое происходило с шестьдесят шестого по семьдесят первый год. Апостол Иоанн лично общался с Иисусом, являлся его любимым учеником, именно ему Господь на кресте завещал заботу о Своей Матери.

Потом профессор помолчал и скороговоркой произнес:

– Но это просто литературное произведение!

Фразу он произнес с таким выражением лица, что мне сразу стало понятно: старичок верит каждому слову древнего автора. Стало совсем смешно. В русских народных сказках имеются Баба Яга, Кощей Бессмертный, говорящая щука! В древнегреческих мифах – разные боги, и уж какие с ними только не случались несчастья и приключения! А Древний Египет? В прежние века и в России жили очень талантливые люди, они обладали беспредельной фантазией! История не донесла до нас имен тех, кто первыми сочинил тексты про Колобка, Лису Патрикеевну, царевну в обличии лягушки. Иоанну просто повезло, его имя нам известно. И надо отдать мужчине должное, рассказ он создал мощный, прямо кровь в жилах стынет при прочтении. Понятно, почему церковники решили его использовать, они, наверное, успокаивают народ, объясняют: «Ничего, что сейчас ты бедный, голодный, вот умрешь – и там, за гробом, получишь все, чего оказался лишен в жизни на Земле». Моя наивная бабася не сомневалась в существовании Иисуса Христа, но Груня-то мыслит трезво и понимает, что человек после смерти не способен ходить, говорить.

Но сейчас, когда пишу эту книгу, уже давно понимаю: тот профессор – глубоко верующий человек – согласился преподавать атеизм с одной целью: познакомить студентов с Библией. Он подробно, долго рассказывал об Адаме, Еве, Авеле, Каине, обо всех Библейских событиях, но потом, когда время занятий подходило к концу, быстро говорил: «Но это же просто литературное произведение».

Отец Владимир продолжал смотреть на меня, я почему-то смутилась:

– Не читала.

– Ко гробу Христа первыми пришли женщины, – тихо уточнил Батюшка, – не мужчины. И сейчас, в эпоху гонений, на Службах в основном «платочки». Представителей сильного пола меньше. Ты тоже в Храме окажешься. Не сейчас, не завтра, но точно придешь. Беги на остановку, сейчас автобус прикатит. Ангела Хранителя тебе в путь!

Отец Владимир перекрестил меня, потом протянул руку, почему-то вниз ладонью, я быстро пожала ее, Батюшка засмеялся:

– Поторопись.

Я не поняла, почему он развеселился после того, как нежданная гостья обменялась с ним рукопожатием, вышла на улицу и обернулась:

– Забыла спросить! А где Лука? Мужчина, который вез нас с бабушкой от станции сюда.

– Лука, – повторил священник, – монах он, в монастыре живет. Беги, автобус подъехал.

Забыв сказать спасибо, я помчалась к остановке, успела запрыгнуть в почти пустую маршрутку, поехала на вокзал. В голове кипели мысли. Лука стал монахом?! В наше время еще есть такие люди? Вот удивление. Отец Владимир добрый, и он оказался намного моложе, чем я думала. Жаль, что не увидела Матушку, хотелось ее обнять, слова женщины: «Я люблю тебя, Грушенька, хорошая девочка» – до сих пор меня радуют и согревают.

В тот день Агриппине определенно везло, она успела на автобус и вбежала в электричку, когда та уже закрывала двери. А в вагоне оказалось мало людей, свободное место обнаружилось сразу.

Я села у окна, и через некоторое время поезд пронесся мимо развалин какого-то собора. На тот момент у меня уже случился развод со вторым мужем. Первый, отец Аркаши, исчез на следующий день после смерти тестя. А Борис, мой второй муж, получил предложение, очень престижное для советского молодого ученого. Его пригласили читать лекции в Йеле, это один из крупных университетов США. Супруг загорелся поехать, он свободно владел английским, а у меня немецкий и французский. И скажу честно, я поняла: нам с Аркашей лучше жить вдвоем. Поскольку совместных детей во втором браке не имелось, развод оформили мгновенно. Боря улетел, я осталась. Карьера бывшего супруга сложилась за океаном очень удачно. Он любим студентами, его уважают коллеги, Боря пишет книги, и он счастлив. Некоторое время мы были лишены возможности общаться, но потом появился WhatsApp, теперь переписываемся, обмениваемся фото и видео. Мы близкие друзья, но оба рады, что более не состоим в браке. Спустя несколько лет после развода я познакомилась с Александром Ивановичем Донцовым, впервые в жизни отказалась от фамилии Васильева и прожила в счастливом браке ровно сорок лет, пока супруг не отошел ко Господу.

Но в день, когда я, побывав у Отца Владимира, ехала на электричке домой, ничто не предвещало мою долгую и счастливую семейную жизнь с Александром Ивановичем. Это был не самый легкий период моей биографии, я смотрела в окно вагона электрички, увидела развалины какого-то собора и неожиданно подумала: может, зайти в Храм? Постоять под куполом? Вдруг придет радость? И в ту же секунду перед глазами возникло лицо священника с мертвыми глазами. Я передернулась. Нет, нет! Бога придумали, чтобы обманывать народ. Не стану ругать тех, кто верит в дедушку на небесах, но у самой хватает ума, чтобы понять: такая сказочка не для Груни.

Свято-Успенская Почаевская Лавра



В конце сороковых годов университет города Львова объявил прием студентов из всех регионов России. Это высшее учебное заведение во время Великой Отечественной войны не работало, а после Победы вновь открыло двери. Чтобы привлечь побольше молодых людей, в первый год возобновления занятий абитуриентов принимали без экзаменов. А моя свекровь, Мария Алексеевна, родилась в городе Тамбове, там она ходила в школу, а потом поступила в педагогическое училище. Мария Алексеевна, тогда Машенька Плешакова, узнала о Львовском вузе, решила, что диплом высшего учебного заведения лучше, чем аттестат педагогического училища, и храбро поехала в незнакомый город. Она мне рассказывала, что преподаватели оказались прекрасными, а вот общежитие не порадовало, в нем кроме студентов еще жили тараканы, мыши. К грызунам Маша относилась спокойно. А вот насекомых даже видеть не могла и после того, как один прусак решил залезть к ней в кровать, сняла комнату в квартире, где жил Иван Донцов. Тогда не имелось интернета, следовало встречаться с хозяином апартаментов, договариваться об условиях. В процессе разговора Ваня объяснил: он родом из Тамбова. Девушке понравилось, что владелец жилья ее земляк.

Иван Иванович Донцов не был украинцем, его предки казаки с Дона. На фронт молодого мужчину отправили в тысяча девятьсот тридцать девятом году, шла советско-финляндская война, а потом он прошел и Великую Отечественную. В боях подо Львовом офицера Донцова тяжело ранили, лейтенант оказался в госпитале. После Победы советским военным, которые оказались в больницах Львова, предложили остаться в этом красивом городе, всем пообещали хорошие квартиры. С одной стороны, Ване хотелось в Тамбов, с другой – там ему никто квартиру не обещал. Парню в тысяча девятьсот тридцать девятом исполнилось восемнадцать лет, влюбиться он не успел. И молодой лейтенант решил остаться. Трудно поверить, но он стал хозяином огромных трехкомнатных апартаментов на улице, названной в честь украинского писателя Петра Козланюка.

Я не раз бывала в той квартире. Она находилась на первом этаже, из кухни жильцы могли выйти прямо в сад, который прилегал к зданию. Тихое, красивое место, приятные соседи. Для одного холостого мужчины хоромы очень большие, Иван решил сдать одну комнату студентке. Мария ему сразу понравилась, пара поженилась, а в тысяча девятьсот сорок девятом году на свет родился будущий академик, доктор наук, профессор, декан факультета психологии МГУ Александр Иванович Донцов, мой муж.

Иван Иванович в Храм не ходил. А вот Мария Алексеевна, усердная прихожанка, каждое воскресенье стояла на Литургии. Ни мужа, ни сына, ни меня она на веревке в церковь не тащила. Не сердилась, что никто из семьи не посещает Службы. Она была умной, интеллигентной, доброй, никого не обременяла своими просьбами. Лишь один раз, в очередной наш с мужем приезд во Львов, Мария Алексеевна тихо произнесла:

– Мечтаю побывать в Свято-Успенской Почаевской Лавре, да как-то страшно одной.

– Так давайте все вместе туда отправимся, – быстро отреагировал Александр Иванович и посмотрел на меня.

– Конечно, – соврала я, которая не собиралась никуда катить и совершенно не понимала, куда следует ехать.

Лавра? Что это такое? Плантация кустарника, из листьев которого потом насушат приправы для супа? Сейчас, когда пишу эти строки, сама удивляюсь собственной глупости. Но из песни слов не выкинешь, что было, то было.

Вечером накануне дня поездки я сказала, что плохо себя чувствую, не выдержу долгую дорогу. И спокойно легла спать. Но муж все равно разбудил меня, громко сказал: «Вставай». Я очнулась, села на постели, глянула на будильник – четыре утра. И, что удивительно, супруг мирно похрапывает рядом. Он определенно видит сны. Кто тогда крикнул: «Вставай»? Ну ладно, раз уж вскочила, поеду с Александром Ивановичем и Марией Алексеевной в неведомое место.

Мы сели в автобус с паломниками и отправились в путь, а когда оказались на месте, мне стало понятно: Лавра – огромный монастырь.

Стояло жаркое лето. Предусмотрительная тетя Маша прихватила для нас с ней из дома длинные юбки, кофты с рукавами и платки. Многие женщины, включая меня, переоделись в автобусе. Я вышла из машины и поняла: сейчас упаду в обморок. Солнце сияло во всю мощь, вокруг колыхалась толпа людей, а Грушенька с детства не любит находиться в скоплении народа. Ноги путались в длинной юбке, кофта раздражала, косынка душила. Странно, да? Разве платок способен помешать дыханию? Но у меня возникло ощущение, что ткань вцепилась когтями в голову, стиснула ее с такой силой, что воздух перестал попадать в легкие.

Мария Алексеевна же прямо на глазах помолодела, затараторила:

– Литургия сейчас начнется, пойду в Собор. Дети, вы далеко не убегайте. Часа через полтора сюда возвращайтесь, а то я вас не найду. Вон народа сколько.

Потом тетя Маша побежала вперед с резвостью молодой антилопы. Я посмотрела ей вслед. И подумать нельзя, что свекровь способна так споро носиться. Несмотря на очень ранний час, народу вокруг видимо-невидимо, похоже, все спешат в Собор. Я занервничала, дернула мужа за рукав:

– Иди с мамой.

– А ты одна останешься? – насторожился Александр Иванович.

– Наверное, большинство присутствующих сейчас переместится в Церковь, площадь опустеет, – успокоила я супруга, – а тетю Машу в помещении затолкают. Или ей плохо от духоты станет!

– Только никуда отсюда не уходи, – велел Александр Иванович и умчался.

Я постояла пару минут на солнцепеке, потом решила устроиться левее, там росло дерево. В его тени стояли три бабушки. Но, может, мне тоже хватит места?

Я подошла к старушкам и тихо спросила:

– Разрешите около вас…