Менелай впивается взглядом в лицо жены, в широко распахнутые темные глаза, и на мгновение та встречает его взгляд, но затем отворачивается, хихикнув. Это тихий, едва слышный звук. Она прикладывает пальчики к губам, словно сама удивлена им, словно надеется, что ей удастся затолкать этот звук назад, за свои прекрасные жемчужные зубки.

– Что ты делаешь? – спрашивает он. Она не отвечает. Он отдает свой кубок слуге, наклоняется поближе. – Что ты делаешь? – Его голос напоминает шипение, шелест пепла над потухшим огнем, но прекрасно разносится по всему залу. – Вздумала глупости творить?

– Нет, дорогой, – манерно тянет она. – Нет, я просто подумала…

Он выбивает золотой кубок из ее рук. Тот со стуком летит прочь, пока не ударяется о ноги ближайшего жениха. Вино проливается красной блестящей дорожкой, Елена смотрит на это очарованно, завороженно, будто никогда не видела ничего настолько алого – да, даже крови. Кенамон опускает взгляд на лежащий у ног кубок, медленно поднимает его, отдает служанке, а та – Никострату, который держит его на вытянутой руке, будто в том яд.

Звук, с которым ладонь Менелая бьет по лицу Елены, разлетается по всему залу. В тишине, следующей за этим, слышится лишь треск янтарных угольков в очаге. Даже фурии прекращают щебетать над залом, обратив горящие взгляды на развернувшуюся сцену. Елена, отброшенная на ручку кресла, медленно выпрямляется. Второй удар недостаточно силен, чтобы уронить ее на пол, но она все равно падает, прижав руку к отпечатку ладони, пламенеющему на ее совершенной щеке. Он не повредил ее нежной, прекрасной плоти, и я уберу синяки еще до наступления рассвета, но пока прилившая кровь все еще ярко пылает под кожей.

Он выпрямляется, откидывается на спинку своего кресла, взмахом требует новый кубок, еще вина. Снова тянется им к Лаэрту, к Оресту. Похоже, не замечает Электру с Пенелопой, не говоря уже о жене, пытающейся занять свое место.

– За Одиссея, – повторяет он. – За Агамемнона. За наших павших братьев, героев Трои.

Он пьет.

Лаэрт пьет.

Орест пьет. Руки последнего дрожат, когда он держит кубок. Электра тянется поддержать, успокоить его, но Пенелопа перехватывает ее движение, тянет назад, слегка, едва заметно качнув головой под трепещущим покрывалом. Электра сжимает руку в кулак, устраивая его на колене.

– За героев Трои! – Никострат даже не дает себе труда выпрямиться, произнося свой тост, все еще развалившись в кресле так низко, что чудом не сползает с него на пол.

– За героев Трои! – звучит в зале с энергией и страстью вянущей маргаритки.

За длинными столами, стоящим дальше всего от огня:

– Попробуй это, – шепчет Клейтос, протягивая через стол щепотку трав.

Кенамон смотрит на них с некоторой рассеянностью, не уверенный в чистоте намерений жреца Аполлона. Клейтос хмыкает, как мудрый человек, знакомый с глупостью чужеземцев, и посыпает зажатым в пальцах порошком сначала свой кубок, а потом и кубок египтянина. Похоже, что даже среди жрецов Микен распространилась привычка доказывать, что не собираешься травить собутыльника. Он берет свой кубок, поднимает его вверх и выпивает до дна. Кенамон осторожно следует его примеру, а затем с облегчением делает хороший глоток. До этого вино кислило, отчасти даже отдавало кровью; ни одна земная специя неспособна перебить вкус желчи фурий на губах Кенамона, но травам жреца, по крайней мере, удается его слегка смягчить.

Клейтос смотрит, как он пьет, затем со смехом хлопает его по плечу.

– Итакийское гостеприимство, – объясняет он. – К нему лучше подготовиться заранее.

Кенамон улыбается, но не отвечает. Его тянет защитить Пенелопу, объяснить, что до приезда Менелая ему ни разу не подавали ни единого кубка вина или куска рыбы, которые не были бы по меньшей мере абсолютно пригодными в пищу. Но он сидит среди женихов и великих мужей Микен и уже понял – увы, как быстро он понял, – что с этими греками лучше хранить молчание, чем искренне кого-то похвалить. Он полагает, что это трагедия, ужасающее свидетельство печального состояния Греции.

– Мне как-то удалось выменять порошок из останков какого-то египтянина, – задумчиво говорит жрец, погрузившись в воспоминания. – Отлично помогает от нарывов и болезней крови.

Глаза Кенамона удивленно расширяются, но ему удается сдержать крик: богохульство, богохульство, ты, гнусный осквернитель мертвых! Слишком многие женихи в этом зале ждут от него именно таких действий: драки, нарушения священных правил гостеприимства, – чтобы у них наконец появился повод удалить его из их игры, лишив жизни.

А потому легкое, как весенний дождь:

– Как интересно. И многие мои соотечественники, продающие тела наших мертвых, приезжают в Микены?

– О, немало! – хихикает Клейтос. – Сам приезжай взглянуть, если доживешь.

В этих словах нет угрозы; жрец Аполлона – просто реалист, решает Кенамон и на мгновение, причем не в первый раз, оглядев заполнивших зал мрачных женихов, видит не обычных мужчин, а живых мертвецов.

Он вздрагивает, отворачивается, умудряясь сделать еще глоток испорченного вина, чтобы смыть картину, отпечатавшуюся в глубине его темных, таинственных глаз.



В закоулках дворца под конец пира.

Пенелопа находит стоящую у дверей кухни Электру, которая судорожно пытается выровнять дыхание.

Дочь Клитемнестры на грани паники. Вот оно, вот оно, сбитое дыхание, отчаянные выдохи, судорожные, резкие вдохи, выдохи, рыдания, она рухнет на колени: о боги, не позволяйте никому увидеть; всемогущий Зевс, помоги мне; помоги, великий Арес; помогите мне, воители небес…

Я подхватываю ее, пока она не упала. Моего имени она не называет. Электра не взывает к женщинам Олимпа. Но я все равно ловлю ее, поддерживаю, прижимаюсь лбом к ее лбу, убираю жар и ужас из ее груди. Очередным проявлением своей воли я сквозь тени дворца привожу к ней царицу Итаки. Играет музыка, льется вино, но всего лишь раз моим велением никто не спросит, куда делась Пенелопа сейчас, когда она держит девушку за руку.

– Электра? – шепчет она. – Сестра?

Электра выпрямляет спину.

Так должны вести себя царевны.

Вытирает следы слез с глаз.

Смотрит на затянутое тучами полуночное небо и молится Зевсу, думает, что слышит, как фурии шепчут имя ее матери: «Клитемнестра, Клитемнестра», думает, что видит дух матери, но, встряхнув головой, понимает, что это ее воображение.

– Электра, – снова шепчет Пенелопа. – Поговори со мной.

– Все пошло не так, – отвечает та, и голос ее срывается, а непролитые слезы заставляют губы дрожать. – Орест у Менелая, и пусть мой брат сейчас стоит и разговаривает, но это лишь вопрос времени, только времени, они снова придут за ним, безумие снова придет за ним, оно придет и…

Она замолкает.

Сказать больше – значит сломаться.

Пенелопа обнимает ее.

Клитемнестра как-то раз пыталась обнять дочь, но юная Электра оттолкнула ее, назвала развратницей, блудницей и дюжиной других слов, смысла которых не знала, но посчитала подходящими к случаю.

И вот ее обнимает Пенелопа, а Электра, к своему удивлению, крепко обхватывает старшую родственницу руками и отказывается плакать, пусть даже слезы рекой текут по щекам. Ну и ладно, это просто телесная немощь, никто не плачет. Не Электра. Не дочь Агамемнона.

«Клитемнестра, Клитемнестра! – кудахчут фурии. – Дочь Клитемнестры!»

Затем из дверей слышится:

– Какая прелесть.

В них с улыбкой замер Никострат, опершийся на косяк и задумчиво ощипывающий мясо с кости, которую держит в руках. Электра с Пенелопой разжимают объятия.

– Никострат, – бормочет Пенелопа, – мы можем тебе чем-нибудь помочь?

Он пожимает плечами:

– Просто наслаждаюсь проявлением тесных родственных уз.

– Прошу меня простить, – шепчет Электра, пробираясь мимо Никострата назад в зал.

При этом его рука падает.

Обычное дело.

Возможно, она толкнула его, проходя.

А может, он так повернулся, пропуская ее.

Его пальцы гладят ее пониже спины, но, с другой стороны, может, и нет, может, она все это придумала, все так быстро, так незаметно, какой пустяк.

Электра судорожно втягивает воздух, но не останавливается, не оглядывается, не сгибается, просто идет на звуки музыки, голосов, славящих ее брата.

Никострат усмехается и машет Пенелопе наполовину обглоданной костью, намереваясь идти следом.

– Никострат, – голос Пенелопы режет холодным ночным ветром. Он оборачивается к ней, приподняв одну бровь. – Просто хотела сказать, как чудесно видеть твою верность Менелаю. Для меня много значит, что он заслужил преданность и уважение даже таких людей, как ты.

Улыбка Никострата – копия отцовской, и она не сходит с губ, пока он идет в зал.



А что же утром?

– Что ж, дядя, полагаю, нам с братом пора отплывать, – говорит Электра.

– Ерунда, ерунда! – восклицает Менелай. – Как часто нам удается вот так собраться? Ты, я, Пенелопа; я знаю: для нее очень много значит, что мы все здесь и у очага ее снова семейное тепло после стольких лет. Вы должны остаться еще на ночь, я настаиваю!

– Нам правда пора отправляться, – начинает она снова, но Менелай обнимает ее за костлявые плечики, сжимая в крепком объятии.

– И куда же вы направитесь? – спрашивает он, сияя как солнце. – Куда вы направитесь?

Электре некуда бежать. За спиной у отца стоит Никострат, причмокивая влажными губами, как пес при виде кости. Хотя он считает Электру не женщиной, а уродливой ведьмой, юноша ни за что не откажет себе в удовольствии понаблюдать за ее страхом и унижением.

– Охота! – От хлопка Менелая по спине Орест чуть не падает. – Давайте поедем на охоту!

– Уже довольно поздно, и солнце стоит высоко… – частит Электра, сжимая руки, чтобы те не дрожали.

– Ерунда, вовсе нет! От свежего воздуха сплошная польза, и, честно признаться, племянник, судя по твоему виду, тебе не помешали бы занятия спортом!

– Увы, брат! – Пенелопа проскальзывает в их беседу, как тонкая змейка – под дверь. – По-моему, у моего царственного кузена уже есть планы, ведь он обещал поддержать моего дражайшего отца в его молениях в храме Афины.

Приятное, прохладное местечко, этот храм Афины. Много скамей, на которых можно посидеть в тени, где тебя не станут излишне беспокоить. Удобно, если вдруг захочется прилечь. Жрецы возражать не будут. Не сегодня. Пенелопа об этом позаботилась.

У Менелая на челюсти есть маленький мускул, который дергается на грани видимости, когда он слишком долго держит улыбку.

– Конечно, – восклицает он. – Как набожно. Чудно, чудно. Что ж, тогда мы с Никостратом отправимся на охоту сами, поймаем отличного оленя, добудем жаркое на ужин, так что увидимся на пиру.

Он снова хлопает Ореста по плечу, направившись к двери, но Электра успевает подхватить брата до того, как потеря равновесия станет падением.



На закате Урания встречается с Пенелопой в ее комнате, где та собирается на пир.

– У меня есть родственница… – начинает она.

– Не сейчас, Урания, – вздыхает Пенелопа.

Урания улыбается, пусть и немного разочарованная, что сегодня, похоже, не удастся похвастаться, какой умной она была, какой невероятно сообразительной и поразительной, даже немного сексуальной, если говорить о сексуальности, что происходит из уверенности в себе, сноровки, чувства собственной правоты, ощущения, что побеждаешь, можешь победить, что за тебя стоит бороться, – но не сегодня. Сегодня Пенелопа – женщина, которую величайшие мужи Греции ждут в зале внизу, и поэтому Урания наклоняется и шепчет ей на ухо:

– Когда вернешься, расскажу тебе пару секретов.



Позже.

Елена говорит:

– Что ж, все было мило, так мило, боги, думаю, мне пора отдохнуть.

Когда она встает, ее качает. Трифоса подхватывает ее под руку.

Пенелопа тоже встает.

– Могу я сопроводить тебя, сестра, помочь тебе?..

– Мы присмотрим за ней, – отвечает Зосима, рабыня, перебившая царицу надменно, высокомерно – совершенно возмутительно! Пенелопа смотрит на Менелая, не говорящего ни слова, на Лаэрта, который лишь поднимает бровь, не делая больше ни движения.

– Чудный пир, чудный! – лепечет Елена, пока Зосима с Трифосой ведут ее прочь.

Электра говорит:

– Возможно, нам тоже следует…

Никострат вопит:

– Еще вина! Еще вина сюда! – перебив ее на середине фразы.

– Мне завтра нужно возвращаться к молитвам, – бормочет Лаэрт, ни к кому не обращаясь, – учитывая, каким благочестивым я стал в последнее время.

– Боги, если бы я был Посейдоном и услышал твои молитвы, я бы на самом деле передумал топить Одиссея в бездонных глубинах, правда, – хихикает Менелай.

Лаэрт ничего не отвечает, но где-то в глубине глаз мелькают воспоминания о том, каково было держать на руках своего малыша, молотящего воздух крошечными ножками и надувающего пузыри беззубыми деснами, и ему не до смеха.

А затем, некоторое время спустя, встает Орест.

– Я, ох… – выдавливает он.

И падает.

Электра кричит.

Лаэрт отдергивает ноги, чтобы не задеть рухнувшего царя.

Менелай отдает свой кубок Лефтерию, едва пригубив вино. Пилад вскакивает на ноги и кидается к кровному брату, хватаясь за меч.

– Защищаем царя! – кричит он. – Защищаем царя!

Трудно понять, от кого следует защитить Ореста или как, с учетом всех обстоятельств, но зато он такой мужественный и отважный в своей тревоге. Ясон и Клейтос тоже подходят, опускаются на колени перед своим господином, трясут его. Микенские служанки во главе с Реной сбиваются в плотное кольцо вокруг Электры, отчего Пенелопа оказывается зажатой в углу, за их спинами, плечами и толпой вопящих мужчин, прилагая немало усилий, чтобы из нее просто не вышибли дух.

А на полу Ореста бьет дрожь, потом скручивают судороги. Он трясется с головы до ног, корчится, вскрикивает, пускает слюну; его кишечник расслабляется, он стонет, пот течет с него ручьем.

– Мама, мама! – скулит он, сначала так тихо, что даже стоящие рядом, похоже, не слышат, а затем еще раз: – Мама, мама! – теперь громче и еще громче.

Я кладу руку на его лоб, и мою кожу обжигает горячечный жар. Я вспыхиваю коротким потрясенным возмущением, оглядываюсь, готовая обрушить страшную кару на любое создание, небесное или земное, осмелившееся бросить вызов богине, тем более такой могущественной, как я, – и вижу их. Три фурии стоят в дверях зала, сомкнув когтистые лапы, словно это не три отдельных создания, а многоголовое чудище с единым духом, и указывая прямо на корчащегося Ореста.

«Клитемнестра», – шипят они, а он кричит: – «Мама!» «Клитемнестра!» – поют они, а он стонет: – «Прости меня!»



«Клитемнестра!»

Они подбираются все ближе, в итоге зависнув над ним, изогнув свои невидимые шеи, паря над смертными, столпившимися вокруг юного царя. Я вижу, как давится Пилад, когда одна пролетает сквозь него; слышу, как задыхается Рена, когда чует мерзкий запах, оставленный другой. Сова Афины улетела. Я одна стою перед тремя созданиями и их жертвой, и я…

Я отступаю.

Фурии заключают Ореста в объятия, а он кричит, кричит и кричит:

– Прости меня, прости меня, прости меня! – перед всем залом, перед всей знатью западных островов, перед своим царственным дядей, перед сестрой, перед друзьями и врагами. – Прости меня!

Наконец Пенелопа проталкивается сквозь толпу, дрожа от близости клекочущих фурий, хотя и не знает, что они так близко.

– Ты, помоги ему! – рявкает она на Пилада, который держит трясущегося царя. – Неси его в покои! Нужны чистая вода и жрец – где жрец?

– Я жрец Аполлона на службе у царской семьи, – сообщает Клейтос, съежившийся, словно стыдясь своего присутствия здесь.

– Присмотри за ним! – рычит она.

После ее распоряжений начинается хоть какое-то шевеление. Кто-то поднимает трясущегося Ореста, другие утешают уже в открытую рыдающую Электру. Никострат подносит кубок к губам, женихи расступаются перед группой, как вороны перед волком, Лаэрт просто смотрит, вздернув брови, а Менелай…

Что ж, Менелай сидит в своем кресле, не произнося ни слова, и улыбается.



Глава 23



Ночью царят хаос, неразбериха.

Все, кому надо и не надо, столпились у покоев Ореста. Коридоры итакийского дворца слишком узки для того, чтобы подобное времяпрепровождение можно было назвать приятным.

Клейтос, Пилад, Электра и Менелай собрались у постели Ореста. Жрец Аполлона жжет дурно пахнущий травяной сбор, монотонным речитативом произнося молитвы. Аполлон не отвечает. В наши дни его намного больше интересует музыка, чем медицина.

Пенелопа пытается пройти в покои, но Лефтерий загораживает вход, качая головой.

– Лучше оставить это жрецам, – тянет он слова, не переставая пережевывать прихваченное с пира угощение, ведь он не из тех, для кого умирающий царь – веская причина пропустить обед.

– Я – хозяйка этого дома!

Спартанец пожимает плечами. Она же сама все сказала, правда? Хозяйка, не хозяин. А какой толк от хозяйки?

С гневным фырканьем, сделавшим бы честь ее свекрови Антиклее, Пенелопа отворачивается, решив искать другой способ, но вместо этого находит неожиданного союзника. Лаэрт тоже взял еду с собой, но вовсе не стремится протиснуться к двери, удовлетворенный ролью зрителя. Она надвигается на него, хватает за руку.

– Праведные молитвы? – предлагает она.

Старик смотрит в глаза невестке, а затем бурчит:

– Ладно. – Она благодарно кивает, а когда собирается уходить, его костлявые пальцы перехватывают ее руку. – Осторожнее, – добавляет он, прежде чем, решительно прошагав по коридору, оттолкнуть Лефтерия и зайти в комнату, не успевает тот и слова сказать. – Так что там с парнишкой? – слышит она его громкий голос из покоев больного. – Рыба пошла не впрок? Я знаю одну чудесную молитву Афине…

Никострат сидит в зале, ковыряясь в блюдах, оставшихся на столах. Осмелившиеся заявиться на сегодняшний пир женихи сбились в нервные стайки: было бы верхом грубости покинуть дворец, когда великий царь Микен болен, к тому же может создаться ложное представление о том, насколько глубоко и страстно они пекутся о его здоровье. С другой стороны, сделать они ничего не могут, а случись ему умереть, их присутствие здесь может иметь множество неприятных последствий, а потому попавшие в эту западню женихи небольшими группками шепчутся у дверей и окон, в грязных дворах и у пустых колодцев. Присутствующие здесь спартанские воины никому не позволят пройти через отлично охраняемые ворота, но не скажут почему, а спросить никто не осмеливается.

– Он что, умирает? – кидается Эвримах к Эос, которая проходит мимо во главе процессии служанок, с водой и чистой тканью, чтобы вытирать пылающий лоб больного. – Орест умирает?

– Конечно, нет! – обрывает она. – Не будь смешным!

– Можем начать уборку, раз уж все равно никто спать не собирается, – вздыхает Автоноя, обводя взглядом разгром, оставшийся после прерванного пира. – Богам известно, что нас ждет завтра.

Итакийские служанки принимаются за уборку. Ни спартанские, ни микенские товарки не приходят им на помощь, растеряв весь энтузиазм, едва речь заходит о грязной работе. В тусклом свете факелов женщины приносят воду из колодца, трут полы и распахивают ставни. Мелькают тени, и из каждого темного угла раздается то приглушенный шепот, то нервное восклицание, в то время как наверху Клейтос велит подать ту траву, вот это лекарство, капнуть в жаровню освященного елея или затянуть очередную молитву.

– А если Орест и впрямь умрет?.. – шепчет Феба на ухо Автоное, пока они выплескивают грязную воду из тазов в темноту огорода.

– Не умрет.

– А если… что случится с Итакой?

Вспышка света мешает Автоное дать ответ – еще одна группка женихов пробирается в темноте, но, заметив женщин, сворачивает в сторону. Никто не станет болтать там, где могут услышать, а потому:

– Чисть получше! – заявляет Автоноя.



Менелай замечает Пенелопу, в ожидании стоящую у покоев Ореста. Кладет руку ей на плечо, печально качая головой.

– Мой бедный племянник, – вздыхает он. – Боюсь, он совсем, совсем обезумел. – Произнося это, он должен был закрыть глаза или печально опустить их вниз, по крайней мере, воздеть к небу, словно моля небеса исправить эту ужасную несправедливость. Но нет, он смотрит прямо на Пенелопу, ожидая ее ответа.

Она сжимает руки перед собой. Сжав руки, она, возможно, не дрогнет, не выдаст волнения.

– Что мы можем сделать?

Мгновение.

Улыбка.

Легкое пожатие плеча.

– Если честно, сомневаюсь, что ты сможешь что-то сделать.

И с этими словами, оставив спартанцев сторожить покои Ореста, а фурий – радостно кружиться в вышине, Менелай, царь воинов с черно-красными щитами, завоеватель Трои, отправляется в постель.



Луна поворачивает к горизонту и в самом темном из закоулков, в небольшой комнате рядом с запертой оружейной дворца, наконец собирается тайная вечеря.

Участники прибывают медленно, нервными перебежками, извилистыми коридорами, а спартанцы, похоже, даже и не думают связать эти передвижения между собой. Некоторые надели плащи, натянув их поглубже, чтобы скрыть лицо. Одна из них, как обычно, в покрывале; утомленная, она замирает в ожидании у дальней от двери стены, в компании верной Эос, с маленьким фонарем в сложенных лодочкой ладонях. Если бы собравшиеся здесь не были так хорошо знакомы, они могли бы и не узнать друг друга вовсе, настолько глубока темнота и тихи их голоса. Но им не провести меня, всевидящую, и я называю каждого собравшегося: Пенелопа и Эос; старый советник Медон, глубоко недовольный тем, что его подняли с кровати; Антиной и его отец Эвпейт; Эвримах и его отец Полибий; Амфином, воин и наследник престола; Кенамон, чужеземец с дальнего юга, занесенный так далеко от дома.

В комнате семь мужчин против двух женщин. Такое соотношение крайне нетипично для Итаки. Ни один из мужчин не вооружен, но им это и не нужно при таком перевесе. Отчасти поэтому Пенелопа пригласила Кенамона, который никогда раньше не присутствовал на столь секретных встречах, и, похоже, теперь ему ужасно любопытно и ничуть не страшно, поскольку он не особо разбирается в вопросах местной политики, чтобы испытывать положенную долю ужаса. По крайней мере, именно так себе говорит Пенелопа.

– Антиной, Эвримах, Амфином, господа, спасибо, что пришли, – шепотом начинает она, едва последнего участника приводят в это темное, тайное место.

– Что все это значит? – выпаливает Эвпейт, не дав сыну и рта раскрыть.

Антиной беспардонностью пошел в отца, но так уж вышло, что единственный человек, которого ему в этом не переплюнуть, не переговорить, – это тот, кто его учил; и этому человеку не дано понять, что все качества, так раздражающие его в сыне, он просто не желает замечать в самом себе.

– Зачем мы здесь? Что происходит? Орест умирает? Чего хочет Менелай?

Полибий, отец Эвримаха, поддерживает его короткими одобрительными восклицаниями. Дело не в том, что ему нечего сказать, – по крайней мере, если уж Эвпейт взялся говорить от имени своего сына, то и Полибий не собирается оставаться в стороне.

– Что будешь делать со спартанцами? Какова ситуация с Микенами? Что ты натворила, женщина? Что натворила?!

Он впечатывает кулак в ладонь. Эвримах вздрагивает. Среди собравшихся в этой комнате лишь Эвримаха пугает звук этого удара, остальные даже не шевелятся.

В тусклом свете фонаря глаза Пенелопы превращаются в два маслянисто поблескивающих озера, расцвеченных огнем. Она разглядывает мужчин, ожидая, пока те наговорятся; Медон стоит рядом. Обычно в такие моменты старый советник начинает говорить, выходит вперед и защищает честь своей царицы, требуя внимания от этих мужей, являющихся его ровесниками. Но не сегодня. Ему обо всех этих событиях известно так же мало, как и остальным присутствующим, но, в отличие от прочих мужчин при дворе Пенелопы, он знает, когда следует сохранять спокойствие.

Поэтому вместо него Кенамон прочищает горло и говорит негромко:

– Возможно, нам следует дать слово славной царице?

Пенелопа чуть наклоняет подбородок в его сторону, едва заметно, а затем откидывает покрывало. Антиной судорожно вздыхает – этот жест видели всего несколько женихов, хотя многие воображали себе его как признание, как дар, предназначенный только им.

– Господа, – превозмогая усталость, говорит она, и голос, твердый, спокойный, заполняет комнату, – спасибо, что пришли, несмотря на столь необычные обстоятельства. Я решила, что лучше поговорить сейчас, пока вокруг такая… суматоха и пока положение не ухудшилось еще сильнее. Сейчас об Оресте заботится микенский жрец, и ему дали снадобье, погрузившее его в глубокий сон. Ни я, ни мои служанки не можем к нему войти. А тем временем Итаку захватили!

Эти слова вызывают немедленный протест у Антиноя, Эвримаха и их отцов. Итаку никогда не захватывали! Она безумна, глупа, она…

– Спартанцев во дворце моего мужа в три раза больше, чем моих людей, и все они ветераны Трои. Даже если бы все женихи взялись за оружие и выступили против них единым фронтом, нам пришлось бы выдержать тяжелую битву, чтобы избавиться от них. А если бы мы преуспели – если бы убили Менелая, тогда что? Он прибыл к нам в качестве гостя. Его люди заполонили дворец, чтобы служить нам и помогать. Они наши досточтимые, полностью вооруженные, высоко дисциплинированные, желанные союзники. Мы не можем выступить против них в открытом конфликте при нынешних обстоятельствах и не можем ни в чем отказывать или возражать ни единому приказу этого человека, пока он в нашем царстве. Поэтому, как видите, мы захвачены.

– Ты все это натворила, – рявкает Эвпейт, тыча пухлым грязноватым пальцем Пенелопе в лицо. – Ты позволила этому случиться. Если бы у нас был царь…

– Если бы у Итаки был царь, Менелай вел бы себя точно так же, зная, что тот слишком слаб и ничтожен, чтобы противостоять ему, – отвечает она, жалея силы на крик, успев устать от этого бессмысленного спора. – Однако поскольку царя у нас нет, полагаю, нам придется подумать, как все может обернуться в итоге. Орест, как вы видите, болен. Спартанцы утверждают, что он безумен.

– Мне он тоже показался безумным, – ворчит Антиной, но на него сразу шикает Амфином.

– Безумен или нет, но почти наверняка завтра утром Менелай потребует, чтобы царь с сестрой отплыли вместе со спартанцами в поисках… помощи, безопасности. Как он это ни преподнесет, результат будет один. Орест с Электрой станут его пленниками. Менелай получит возможность править Микенами от имени своего больного племянника, помогая, как обычно, как на ваших глазах помогает нам здесь. А когда он окончательно утвердится в Микенах, Орест тихо скончается, и у нас будет новый царь царей, правитель объединенных царств, величайшая мощь Греции. Кто-нибудь из присутствующих хочет выразить несогласие с этой оценкой?

Антиной с Эвримахом хотят, но даже они не пробуют. От лица собравшихся выступает Амфином.

– Звучит вполне правдоподобно. А что потом?

– Что ж, потом Менелай захватит западные острова. На этот раз по-настоящему, я хочу сказать. И не потому, что они ему нужны, а просто потому, что может. Потому что мой муж пропал, а островам нужен царь. Он женит Никострата на Электре, чтобы упрочить контроль над Микенами, а меня, несомненно, выдаст за кого-нибудь из своих родственников или за преданного спартанца, которому доверяет. Если я этому воспротивлюсь, меня будут держать в заточении до получения согласия, а после, когда все закончится, тихо убьют. Мой сын пропадет где-то в море, так и не успев вернуться и заявить свои права на трон, и, таким образом, Итака станет придатком Спарты. И ни один из вас не займет трон. Тебя, Антиной, и тебя, Эвримах, Менелай, скорее всего, казнит, чтобы свести на нет вероятность мятежа против его власти. Амфином, тебя либо отправят в какое-нибудь опасное странствие, где ты, возможно, погибнешь, либо просто прикончат ночью. Ты известен как честный человек, поэтому убивать тебя публично нежелательно, лучше сделать все тайно.

– Как насчет меня? – спрашивает Кенамон, удивляя этим Пенелопу.

Я ерошу его волосы. «Благослови тебя небо, – шепчу я. – Ты прелесть».

– Тебя? Менелаю ты не настолько важен, чтобы убивать. Ты чужеземец. Если будешь сильно мешать, тебя, само собой, убьют, но никому не будет до этого дела.

Кенамону хватает благородства не показывать вспыхнувшего раздражения, а затем и вовсе просто пожать плечами.

– О, что ж, уже неплохо, я полагаю.

Немного неловкое молчание нарушает Полибий, отец Эвримаха.

– Если все, что ты говоришь, правда… почему мы здесь?

– Потому что у вас есть корабль, – отвечает Пенелопа холодно и просто. – Боевой корабль, полностью оснащенный, который вы построили, чтобы патрулировать прибрежные воды Итаки.

– У меня нет, – возражает Кенамон, но никто не обращает внимания. Комнату покрыл тонкий слой льда, вот-вот готовый треснуть.

– Когда я впервые узнала, что вы объединились, чтобы вооружить свой корабль, я, конечно, была… удивлена, даже потрясена. Антиной и Эвримах, Эвпейт и Полибий – дети и отцы наконец-то работают вместе. А ты, Амфином, не возражал: тебя, похоже, ничуть не ужаснула мысль об объединении двух твоих сильнейших соперников, даже несмотря на то что оно несет величайшую, если не единственную угрозу твоей безопасности. Вы сообщили моему совету, что сделали это ради защиты Итаки, но защитить Итаку вам не проще, чем подстрелить солнце в небесах. Тогда с чего бы эта внезапная тяга к единству? Ответ прост. Вы не патрулируете побережье Итаки. Вы лжете, подстерегая моего сына.

У Кенамона отвисает челюсть. Челюсти Амфинома, напротив, сжимаются. Все остальные хранят молчание, но Пенелопа, похоже, не возражает.

– Рано или поздно Телемах вернется домой из странствий, а когда вернется… кто знает, какую угрозу будет представлять. Кто знает, каких воинов он уговорит приплыть с ним со двора Нестора, из Спарты и Коринфа, Фив и Микен. Ему вовсе не нужно большое войско за спиной – достаточно нескольких верных бойцов, чтобы убедить других парней с западных островов, что он истинный вождь, за которым стоит идти. Он мог бы перерезать вас всех. Лучше просто не дать ему вернуться домой. Для всех лучше, чтобы сын Одиссея, чтобы мой сын никогда не вернулся на Итаку. И еще один член моей семьи канет без следа.

В конце концов только Амфином находит в себе смелость поднять голову и посмотреть Пенелопе в глаза.

– Если Телемах вернется, и не один, он убьет нас всех.

Эти слова, сказанные без злобы или раскаяния, заставляют заговорить и остальных.

– Это твоя вина! – прорывает Полибия, а следом:

– Если бы ты только вышла замуж до того, как у мальчишки появились всякие идеи в голове, – визжит Эвпейт, пока их сыновья пытаются придумать, чего бы добавить от себя, но не справляются.

Наконец Медон перебивает их, закатив глаза и возвысив голос, как и его бывший хозяин, Одиссей; старик редко повышает голос, разве что от души смеясь или требуя вина, но при необходимости легко перекричит бурю.

– Во имя всех богов! – восклицает он. – Вы можете просто помолчать?!

В молодости Полибий, Эвпейт и Медон были друзьями, братьями по оружию. Они успели позабыть об этом. У них появились сыновья, эти сыновья выросли, и старики забыли, каково было иметь совершенно другие ценности. И теперь они замолкают, избегая смотреть друг на друга, а Пенелопа продолжает говорить.

– Посмотрите на себя, будущие цари Итаки, слишком напуганные, слишком трусливые, чтобы встретиться с моим сыном лицом к лицу. Слишком слабые, чтобы заглянуть ему в глаза. Вместо этого вы отправляете своих приспешников в открытое море, чтобы задушить его, как младенца Геракла в колыбели. Это так низко, что недостойно даже моего презрения. И не думайте, что я беспокоюсь из-за того, что от вас исходит реальная угроза. Он знает эти воды лучше вас, сражается отчаяннее любого из ваших наемников, у него есть хитрость, унаследованная от отца, и преданность его союзников. Даже если ваш корабль нашел бы его до возвращения, я уверена: мой сын с ним справился бы.

Вовсе нет.

Ее терзает предчувствие, что у сына так же плохо с морской навигацией, как и у его отца, но она все же надеется, что это не так.

Иногда она возносит молитвы Посейдону, который ее не слушает. «Молись мне, – шепчу я. – Молись Афродите, расколовшей мир».

– Моя царица, – начинает Кенамон, пытаясь в давящей тишине подобрать слова, чтобы донести… он сам не знает, что. «Молись мне, – шиплю я, прикусывая мочку его уха. – Я научу тебя, что говорить».

Пенелопа поднимает руку, заставив его замолчать.

– Кенамон, я не думаю, что ты принимал участие в этой затее. Здесь верховодят Антиной, Эвримах и их отцы. Амфином знал, но сам не вмешивался. То же самое можно сказать и о большинстве знатнейших из моих так называемых женихов. Без сомнения, они рассказали об этом не всем, опасаясь, что кто-то может пойти ко мне и попытаться обменять эту информацию на какую-нибудь… услугу. А тебе не сочли нужным говорить – тебя эти дела не касаются. Именно из-за этого ты сейчас здесь. Я не стану разговаривать с этими шакалами наедине: должен присутствовать неподкупный свидетель.

Это не совсем правда, но Кенамону об этом неизвестно. Как, впрочем, отчасти и Пенелопе. Она сама не до конца уверена, зачем позвала сюда египтянина, и слишком боится того, что эта неуверенность может означать, если получше в ней разобраться.

– Если Менелай станет царем царей – Итаки, за которую вы так грызетесь, больше не будет. И получается, что на этот раз наши намерения совпадают. Я не желаю выходить за какого-нибудь мелкого советника Менелая; вы не желаете, чтобы спартанцы вырезали вас во сне. Согласны?

– Даже если и так, – бормочет Эвпейт, – что именно ты предлагаешь предпринять, женщина?

Любой, назвавший Пенелопу «женщиной» вместо «царицы», «светлейшей», «почтеннейшей», немедленно был бы повержен к ее ногам, будь с ней рядом Одиссей. Необязательно убит – Одиссей верил в силу поистине жестоких наказаний и понимал, что эффект теряется, если использовать их слишком часто, – но, безусловно, получил бы массу причин следить за своим языком. Однако Одиссея здесь нет, а Эвпейту смерть наступает на пятки, отсюда и «женщина». Взглядом Медона можно зажигать факелы, но Пенелопа, если и заметила небрежность – а она заметила, – не подает вида.

– Приходит время, когда нам нужно будет принять решительные меры. Выбрать между двумя царями – Менелаем и Орестом. Если мы поставим на Ореста и проиграем, Менелай убьет нас всех. Однако, как уже упоминалось, вас он убьет в любом случае, поэтому переживать не стоит. На самом деле я могла бы сразу поставить на Менелая, согласившись взять в мужья того, кого он пожелает, а в качестве свадебного подарка он, без сомнений, согласится казнить любого из вас, женихов, на кого я укажу, и тем способом, который сочту подходящим, просто чтобы показать свою щедрость.

Пенелопа наслаждается воображаемой картиной намного дольше, чем, по ее мнению, следовало бы. А особенно ее радует то, что ни один из присутствующих не настолько глуп, чтобы не согласиться с ее красочным, кровавым предположением. Редко – так редко – эти мужчины прислушиваются к ее словам с таким вниманием и сосредоточенностью.

– Что ж, ради вашего же блага мы должны убедиться, что Орест в безопасности, в полном здравии и на троне Микен. Я, конечно, просто женщина, слабая и одинокая, но с хорошим советом и верностью знатнейших людей острова, возможно, нам удастся сослужить царю Микен службу, защитив его. Для этого, я предвижу, мне может потребоваться быстрый мощный корабль. Ваш корабль.

Антиной открывает было рот, чтобы возразить, но, к его удивлению, отец хватает его за руку. Эвримах при виде этого благоразумно держит язык за зубами. Полибий глядит на Эвпейта, Эвпейт – на Медона, Медон – на Полибия. Старый советник улыбается. Остальные отводят глаза.

– Что… именно ты предлагаешь?

– Передайте ваш корабль под командование Медону. Вы все знаете этого достойного человека.

– Прислужника твоего мужа и преданного друга твоего сына!

– Да, он любит моего сына. Конечно, любит. А еще он верно служит Итаке – Итаке и ее народу – вот уже сорок лет. Он поступит так, как должно. А если в процессе исчезнет угроза для моего сына, тем лучше. Такова цена, которую вы заплатите за то, что я не пойду прямо к Менелаю смиренно молить о защите от вас и остальных женихов. Может быть, Телемах вернется с воинами, может быть, решит сражаться. Вы будете разбираться с этой проблемой, когда она возникнет, по-мужски, иначе я обрушу всю мощь Спарты на ваши головы прямо сейчас – и плевать на последствия. А теперь давайте мне мой корабль.

Медон впервые слышит обо всем этом, а его уже скрутил приступ морской болезни. Но он не собирается заявлять ни о чем сейчас, когда женихи и их родственники вглядываются в лица друг друга, ища согласия или возможности отступить. Наконец Амфином произносит:

– Моя госпожа, похоже, мы все здесь в твоей власти. И пусть не я руковожу командой вышеозначенного корабля, но все влияние, все полномочия, что я имею в этом деле, я с радостью передаю славному Медону.

Довольно бессмысленное утверждение, но здесь, на западных островах, бессмысленные утверждения зачастую ценятся не меньше бронзы. Пенелопа кивком принимает его и переводит вопросительный взгляд на Полибия с Эвпейтом, полностью игнорируя их сыновей.

– Эта игра… опасна, – наконец бурчит Полибий. – Но, боюсь, Амфином прав. Менелай не может быть царем царей. Не может. В нем нет… доблести. Я не стану извиняться за сделанное во благо моего сына и во благо Итаки. Этому острову нужен такой царь, как мой сын, и лишь твое промедление, твое невыносимое упрямство привели нас в такую ситуацию. Но раз уж мы здесь, придется действовать сообща. По крайней мере, пока не разберемся с этим вопросом.

Все взгляды обращаются к Эвпейту. Похоже, их сыновья в этих переговорах не играют совершенно никакой роли.

– Ладно, – сдается старик, – Медон может принимать командование. Но когда Менелай уплывет – если мы до этого доживем, – тебя ждут последствия твоих угроз, царица. Расплаты не избежать.

И он, развернувшись, направляется к двери. Дверь тяжелая и заедает, что немного портит его великолепный уход, но в конце концов он покидает комнату в сопровождении печального Антиноя. Полибий кивает и уходит с Эвримахом за спиной чуть достойнее, чем его вечный соперник.

Амфином кланяется.

– Моя госпожа, – произносит он. – Как тот, кто собирается стать царем, я не могу извиниться за участие в заговоре против моих врагов. Телемах убьет нас, если дать ему шанс, – глупо пускать льва в овчарню. Однако как тот, кто собирается стать вашим мужем, я приношу свои извинения. Эти действия были признаны необходимыми. Но они также были и жестокими. Я не могу примирить или опровергнуть эти истины, и на этом все.

Сказав это, он снова кланяется и поднимает глаза, чтобы увидеть, не мелькнет ли что-нибудь на лице Пенелопы: тень согласия, отблеск прощения, – но она уже опускает покрывало, поэтому он с тихим вздохом выскальзывает за дверь.

Таким образом, остаются еще Медон, Кенамон и Эос.

– Что ж, – наконец говорит египтянин, – это все, м-м-м… правда очень…

– Я удивлен не меньше твоего, – ворчит Медон, хлопая жениха по плечу.

– Благодарю тебя за то, что пришел, – заявляет Пенелопа, не глядя в глаза египтянину. – Очень важно, что у этой встречи был беспристрастный наблюдатель.

Правда?

Кенамон в этом сомневается.

Медон почти уверен в обратном.

Оба разглядывают землю, словно там, в пыли под ногами, может скрываться разгадка этой тайны.

– Медон, поговори утром с Полибием и Эвпейтом о том, что нужно, чтобы взять судно под свое командование. Мы не можем вовлекать спартанцев в прямой конфликт на море, само собой, но все же нам может пригодиться быстрое и мощное судно. Жди моего приказа.

Медон никогда прежде не ждал приказов от своей царицы. Само собой, он действовал в ее интересах, давал ей лучшие советы и старался закрывать глаза на те ее поступки, что больше подошли бы царю, а не царице, пусть и совершались втайне. Но прямой приказ? Он никогда не слышал ничего подобного от своей царицы. Но с удивлением понимает, что ему почти нравится подобное развитие событий. Разве не лучше, когда она отдает приказы, а не дергает за ниточки, подводя к желаемому итогу? Пожалуй, что лучше.

Он улыбается и низко кланяется, взмахнув рукой.

– Моя царица, – шепчет он, – какая поучительная нынче выдалась ночь.

– Благодарю, советник, за все.

Он берет ее за руку, чуть сжимает, снова улыбается, видя все еще стоящего в тени Кенамона, еще раз кивает и выходит.

Теперь из мужчин остался лишь Кенамон.

– Признаюсь честно, – говорит он наконец, – что, впервые прибыв на Итаку ухаживать за тобой, я и не подозревал, что все будет так… сложно. Думал, буду рассказывать тебе волшебные истории о моей родине, дарить подарки, при случае вверну остроумный анекдот про крокодила, спою несколько песен на языке, который ты не понимаешь: я заметил, что слова всегда кажутся лучше, если не знать их смысла…

Его голос срывается. Эос что-то шепчет Пенелопе на ухо. Царица с улыбкой кивает и вновь обращает все внимание на египтянина.

– Мне жаль, что упущена возможность насладиться твоими… изысканными ухаживаниями, – шепчет она. – Пусть я и не смогла бы никогда выйти за тебя замуж, но было бы приятно, полагаю, если бы склонить меня к браку пытались остроумными анекдотами и чужеземными песнями, а не такими нетрадиционными способами, как убийство моего сына в открытом море.

– Странный способ заполучить жену, признаю. – Затем серьезно, мрачно, словно из-под маски странного чужеземца на мгновение выглянул воин: – Я не знал. Если бы знал, предупредил бы тебя. Клянусь.

Она отмахивается от его слов движением руки.

– Знаю. Я уже говорила, что твоя непричастность ко всему этому была почти бесспорной. Именно поэтому я хотела, чтобы ты был на сегодняшней встрече.

– Только… поэтому? – Он хочет приблизиться к ней, но не решается. Я подталкиваю его в спину: «Иди же, иди», но он сопротивляется изо всех сил, а я не настаиваю. – Я подумал, возможно… есть какая-нибудь другая причина.

Пенелопа смотрит на Эос. Та отворачивается.

– Я… признаю, – произносит она наконец, – что, размышляя о сегодняшней встрече, я решила, что будет неплохо иметь… союзника. В этой комнате. Того, кого незнание местных реалий, неспособность вмешиваться в политику и полное отсутствие власти, если ты простишь мне такое определение, сделает в каком-то смысле безупречным. Но еще и того… кому я доверяю. Насколько вообще могу доверять. Конечно, Медон – преданный и надежный советник, но он не воин. Если бы дела сегодня пошли не так хорошо, было бы… всегда полезно иметь… Конечно, я понимаю, что ты чувствуешь: что тебя использовали, да… Но ты так поддерживал моего сына, пока он был здесь, и вот… Что ж, я подумала. Будет полезно с учетом обстоятельств…

Пенелопа не может найти слова.

Хотя вообще-то Пенелопа не страдает от нехватки слов.

О, она обычно молчит. Большую часть времени она молчит. Но это не одно и то же, вовсе нет. Обычно в ее молчании масса проглоченных слов, полная утроба звуков, ждущих возможности вырваться. Но вот она сказала, а теперь замолкла, и это совсем другое дело.

– Что ж, – Кенамон переминается с ноги на ногу, – я… благодарен за возложенное на меня доверие. Я… Мне жаль, что все так: все эти сложности, Менелай, Орест… И огорчает меня лишь то, как мало я могу сделать – не в качестве твоего мужа, конечно, я понимаю, это совершенная глупость, это было бы… а в качестве… союзника. Союзника твоего дома. Если бы я мог больше.

– О! – восклицает она, пряча руку в складках юбки. Золотой браслет, змея, поглотившая собственный хвост, появляется оттуда, и его передают египтянину на вытянутой руке, словно боятся, что украшение оживет и вцепится держащему в пальцы. – Я, э-э-э… вот. Тебе. То есть это твое. Я хочу вернуть его. Но не позволяй никому увидеть, что он снова у тебя, конечно. Если бы кто-то заметил, пришлось бы сказать, что ты проник в мои покои и украл его, и тебя бы сразу утопили – и можно не опасаться ненужных вопросов от остальных: видишь ли, устранение потенциальной угрозы им на пользу, так что они бы, скорее всего, поучаствовали. Но я подумала… ты далеко от дома, а эта вещь может иметь для тебя какую-то личную ценность, большую, чем имеет для меня… Поэтому, пожалуйста.

Она снова протягивает ему браслет.

Этот браслет подарила ему сестра в день его отплытия на Итаку. Она прижалась лбом к его лбу, обняв его рукой за шею. «Возвращайся домой из этого безумия, – сказала она. – Не обращай внимания на слова брата. Все это неважно. Возвращайся живым».

Это было почти два года назад. Кенамон тянется к браслету, но так и не касается, не забирает его. Его рука скользит рядом, словно он ощущает тепло впитавшегося в него солнечного света, все еще источаемое полированным металлом. Затем он отдергивает пальцы.

– Оставь его себе, моя царица, – говорит он. – Сомневаюсь, что мне понравится быть утопленником.

«Я здесь, – выдыхаю я. – Я здесь».

Пенелопа колеблется, затем снова прячет браслет в складках юбки, и он исчезает, спрятанный где-то поближе к коже, словно и не лежал только что между ними.

– Доброй ночи, Кенамон, – говорит она.

– Доброй ночи царице Итаки, – отзывается он.

И они расходятся в разные стороны, скрывшись в тенях дворца, словно полуночные сны.



Наверху, в покоях Лаэрта, Орест лежит, оцепеневший, среди изломанных цветов и трав. Но даже в его снах…

«Прости, прости, прости меня! Мама! Мама!»

Небеса разверзлись, льет ледяной дождь, превращающийся в град, и каждая градина размером с яйцо; они ломают соломенные крыши и пробивают глинобитные стены хижин, взрывают дороги и стучат по шлемам спартанцев, охраняющих дворцовые ворота. «Мама, мама, мама!» – завывают фурии, и тучи в бешеной пляске несутся над Итакой, а боги поскорее отводят взгляд.