– Нет, – сказал он, – я атеист. Нет худшего проклятия в Индии, чем быть атеистом.

Мы пересекли двор и остановились перед входом в павильон.

– Здесь лежат неизлечимые, – сказал он, – есть отдаленная вероятность, что ваш друг находится среди них.

– Чем они больны? – спросил я.

– Всем, чем только можно вообразить, – сказал он, – но вам, вероятно, лучше уйти.

– Я того же мнения, – сказал я.

– Я провожу вас, – сказал он.

– Прошу вас, не беспокойтесь, я, вероятно, смогу выйти через ту калитку в ограде, по-моему, мы уже возле дороги.

– Меня зовут Ганеша, как того веселого бога со слоновьей головой.

Я тоже представился перед тем, как уйти. Калитка в ограде была от меня в двух шагах, за увитой жасмином изгородью. Она была открыта. Когда я обернулся взглянуть на него на прощание, он спросил: «Если мне удастся его найти, что ему передать?»

– Ничего, – сказал я, – прошу вас, ничего не говорите.

Он снял с себя паричок, словно это была шляпа, и отвесил мне легкий поклон. Я вышел на улицу. Светало, люди на тротуарах потихоньку просыпались. Кто-то сворачивал свои ночные циновки. Улица была черна от ворон, сражавшихся за коровью лепешку. Перед входной лестницей в больницу стояло раздолбанное такси. Водитель похрапывал, прислонившись к окошку.

– «Тадж-Махал», – сказал я, садясь.

III

Единственные обитатели Бомбея, которые пренебрегают «разрешением на проживание», действующим в «Тадж-Махале», это местные вороны. Они медленно и привольно опускаются на террасу интерконтинентального отеля, бездельничают на узорчатых окнах в стиле Великих Моголов в самом старом здании отеля, устраивают себе насесты на ветках манговых деревьев в саду, прыгают по идеально подстриженному газону вокруг бассейна. Они, чего доброго, стали бы пить из него воду, присев на кромке, или стащили апельсиновую корку из бокала с мартини, если бы проворный лакей в ливрее не разгонял их битой точно в абсурдной игре в крикет под руководством безумного режиссера. Воро́н следует опасаться, у них очень грязные клювы. Городские власти Бомбея вынуждены были заколотить досками огромные хранилища питьевой воды, поскольку эти птицы возвращают в «жизненный оборот» трупы, которые парсы выставляют на Башнях Молчания (таких очень много в районе Малабар-хилл), и уже не раз какой-нибудь разине случалось обронить в воду лакомый кусок. Но даже предприняв эти меры, городские власти не сумели решить санитарно-гигиеническую проблему, поскольку существуют еще крысы, насекомые, прорывы канализации. Бомбейскую воду лучше не пить. Но в «Тадж-Махале» можно, у них собственные очистные сооружения, отель гордится своей водой. Потому что «Тадж» – это не гостиница: со своими восемьюстами номерами это в полном смысле город в городе.

Когда я въехал в этот город, меня встретил портье в наряде индийского принца, в красном тюрбане и перевязи, и проводил до сверкавшей латунью швейцарской, где находились служащие, тоже выряженные в махараджей. Вероятно, они решили, что и я замаскирован, только наоборот – богач, переодевшийся нищим, и в поте лица стали подыскивать мне подходящий номер в благородном крыле отеля, с антиквариатом и видом на «Ворота Индии». Мне хотелось сразу же их предупредить, что я приехал сюда не с художественно-эстетическими целями, а только ради того, чтобы выспаться в комфортабельном номере, поэтому они вполне могли разместить меня в любом, даже обставленном вопиюще современной мебелью, в том же небоскребе «Интерконтиненталь». Но потом мне показалось слишком жестоким разочаровывать их своим пожеланием. Но от апартаментов с павлинами я все-таки отказался. Вопрос не в цене, это слишком для одного человека, уточнил я, стараясь следовать выбранному мной стилистическому приему.

Номер был внушительных размеров, мой чемоданчик загадочным образом опередил меня и лежал на подставке для багажа, пенистая ванна была уже набрана, я нырнул, а потом завернулся в льняное полотенце, окна выходили на Оманский залив, уже наступил день с его розовым светом, красившим пляжи, жизнь Индии вокруг «Тадж-Махала» возобновляла свое кипение, тяжелые бархатные шторы на окнах скользили легко и мягко, как театральный занавес, я скрыл за ними пейзаж, и комната погрузилась в полутень и молчание, ленивое жужжание потолочного вентилятора убаюкивало меня, и, засыпая, я успел подумать, что и это тоже излишняя роскошь, поскольку в комнате стояла идеально отрегулированная температура, и вскоре я уже был у старой часовни на средиземноморском холме: часовня была белой, и стояла жара, мы проголодались, и Ксавье со смехом подбрасывал нам бутерброды и белое вино, которые доставал из корзинки, Изабель тоже смеялась, а Магда тем временем расстилала на траве скатерть, вдали за холмом простиралось голубое море и одинокий осел перебирал копытами в тени часовни. Но это был не сон, а живое воспоминание: я вглядывался в темноту комнаты и видел ту давнюю сцену, казавшуюся сном, потому что проспал много часов, на моих было четыре после полудня. Я долго лежал в постели, думая о тех временах, об увиденных пейзажах, лицах, жизнях. Вспомнил поездки на машине вдоль сосновых боров, прозвища, которыми мы наградили друг друга, гитару Ксавье и визгливую Магду, объявлявшую с нарочитой серьезностью ярмарочных зазывал: «Дамы и господа, прошу внимания, с нами сегодня итальянский соловей». Я ей подыгрывал и затягивал старые неаполитанские песни, выводя трели наподобие старых певцов, все вокруг смеялись и аплодировали. Меня прозвали Ру, и я свыкся: начало слова Rouxinol, «соловей» по-португальски. Кличка казалась мне даже красивым экзотическим именем: чего уж тут обижаться? Потом вспомнились следующие летние каникулы. Плачущая Магда, подумалось, отчего она плачет? Может, так и надо? А Изабель со своими иллюзиями? И когда эти воспоминания достигли нестерпимых размеров, четких настолько, будто их проецировал на стену кинопроектор, я поднялся и вышел из номера.

Шесть вечера – поздновато для завтрака и рановато для ужина. Но в «Тадж-Махале», утверждал мой путеводитель, благодаря четырем его ресторанам можно поесть в любое время. На последнем этаже здания «Пристань Аполлона» был ресторан «Рандеву», но чересчур дорогой и интимный. Я остановился на баре «Аполло» и выбрал столик у широкого окна на крытой террасе, любуясь первыми вечерними огнями – набережная уже казалась праздничной гирляндой, я выпил два джина с тоником, настроение несравненно улучшилось, и я написал Изабель письмо. Я писал долго, спонтанно, со страстью, чистосердечно рассказав обо всем. Вспомнил те далекие дни, рассказал о своем путешествии, о том, как со временем оживают чувства. Я рассказал ей даже о том, о чем не подумал бы даже обмолвиться, и когда перечитал письмо, с безотчетным весельем человека, выпившего на голодный желудок, я подумал, что, в сущности, это было письмо для Магды и что я написал его для нее, тут даже не было вопросов, несмотря на то, что оно начиналось с обращения «Дорогая Изабель»; поэтому я его скомкал и выбросил в пепельницу, спустился вниз, вошел в ресторан «Танжоре» и заказал роскошный ужин, как подобает богачу, переодетому нищим. А когда я закончил трапезу, пала ночь, и «Тадж» начинал оживляться, засверкали огни, на газоне у бассейна ливрейные слуги разгоняли ворон, я уселся на диван посреди холла размерами с футбольное поле и стал наблюдать за роскошью. Не знаю, кто сказал, что в таком невинном занятии, как смотреть, содержится доля садизма. Я долго думал, но автора так и не вспомнил, хотя почувствовал, что в этой фразе есть толика правды: и я стал смотреть с еще большей страстью, в твердой уверенности, что я – это только два пристально смотрящих глаза, в то время как сам я нахожусь не здесь, а где-то, где именно, трудно сказать. Я смотрел на женщин и украшения, на султаны и фесы, на вуали и шлейфы, на вечерние туалеты, на мусульман и американских миллионеров, на нефтяных королей, на белоснежных и бессловесных служителей: я слышал смех, понятные и непонятные фразы, шепоты, шорохи. Все это происходило в течение всей ночи, почти до зари. Когда голоса поредели и свет был пригашен, я склонил голову на диванную подушку и уснул. Ненадолго, потому что первый корабль на остров Слонихи отправляется от «Тадж-Махала» ровно в семь: помимо пожилой японской пары с фотоаппаратами на шее, на этом кораблике был я один.

IV

– Что мы делаем в своих телах, – сказал господин, собиравшийся улечься на кровать рядом с моей.

Это был не вопрос, он не звучал в его голосе, возможно, лишь своеобразная констатация, но в любом случае, если бы это был вопрос, я бы на него не сумел ответить. Желтый свет, проникавший с платформы вокзала, рисовал на облупившихся стенах комнаты отдыха его тщедушную тень, двигавшуюся с легкостью, осторожностью и сдержанностью, с какой, мне показалось, передвигаются индусы. Издалека долетал медленный, монотонный голос, может, это была молитва, либо безнадежная, одинокая жалоба, которая выражает только себя и больше ничего не просит. Мне было трудно разобрать. Индия в том числе и это: вселенная звуков, одиноких, безразличных и неразличимых.

– Наверное, мы в них путешествуем, – сказал я.

Должно быть, прошло довольно времени с того момента, когда он произнес свою фразу, я был погружен в тяжелые раздумья, возможно, на несколько минут провалился в сон. Я чувствовал себя очень усталым.

Он спросил: «Что вы сказали?»

– Я имел в виду тела, – ответил я, – возможно, они – чемоданы, в которых мы перевозим себя.

Над дверью висел голубой ночник, как в вагонах ночных поездов. Сливаясь с желтым светом, проникавшим через окно, он становился зеленоватым, словно в аквариуме. Я взглянул на него и в зеленом, мертвящем освещении увидел в профиль худое лицо со слегка изогнутым носом и сложенные на груди руки.

– Вы знаете Мантенью? – спросил я его. Мой вопрос был таким же абсурдным, как и его.

– Нет, – ответил он, – он индиец?

– Он итальянец, – сказал я.

– Я знаю только англичан, – сказал он, – единственные европейцы, которых я знаю, это англичане.

С нарастающей силой послышались долетавшие издали жалобы, это был нечеловеческий вой, я даже подумал, что это шакал.

– Это животное, – сказал я, – вы не думаете?

– А я думал, что это ваш друг, – ответил он, понизив голос.

– Нет-нет, я имел в виду этот вой, а Мантенья – художник, я с ним не знаком, он умер много веков назад.

Мужчина глубоко вздохнул. Он был в белой, но не мусульманской одежде, это я понял.

– Я был в Англии, – сказал он, – но также говорю на французском, если хотите, можем перейти. – Мужчина говорил ровным нейтральным голосом, каким разговаривают перед окошком нотариальной конторы, и это по непонятной причине взволновало меня. – Это джайн, – сказал он погодя, – оплакивает несовершенство мира.

Я сказал: «А, ну да», потому что сообразил, что на сей раз он говорил о жалобном плаче, долетавшем издалека.

– В Бомбее не очень много джайнов, – сказал он тоном человека, дающего разъяснения туристу, – но на юге их по-прежнему много. Это очень красивая и очень глупая религия. – Он произнес все это без всякой издевки, нейтральным и ровным голосом.

– А вы кто? – спросил я. – Прошу прощения за нескромность.

– Я джайн, – сказал он.

Вокзальные часы пробили полночь. И в тот же миг далекий голос умолк, словно выключенный часовым механизмом.

– Начался новый день, – сказал мой попутчик, – с этой минуты это уже другой день.

Я умолк, его утверждения не оставляли места для беседы. Прошло несколько минут, мне показалось, что лампочки на платформе потускнели. Дыхание моего соседа по комнате стало ровным, похоже, он уснул. Когда он снова заговорил, я даже вздрогнул.

– Я еду в Варанаси, – сказал он, – а вы куда держите путь?

– В Мадрас, – сказал я.

– В Мадрас, – повторил он, – понятно.

– Хочу увидеть место, где апостол Фома принял мученичество, португальцы в шестнадцатом веке построили там церковь, не знаю, что от нее сохранилось. После этого собираюсь отправиться в Гоа, надо посетить одну старинную библиотеку, ради этого я и приехал в Индию.

– Это паломничество? – спросил он.

Я ответил, что нет. Или, точнее, да, но не в религиозном смысле. Если угодно, это частная поездка, как бы поточнее сказать? Я искал лишь следы, и только.

– Полагаю, вы католик? – спросил мой попутчик.

– Все европейцы католики в какой-то степени, – сказал я. – Или, во всяком случае, христиане, что практически одно и то же.

Человек несколько раз повторил использованное мной наречие, словно смаковал его. Он разговаривал на изящном английском, делая короткие паузы и, как я заметил, слегка жуя и растягивая союзы, как принято в некоторых университетах.

– Practically… Actually, – сказал он, – какие забавные слова, я их часто слышал в Англии, вы, европейцы, их часто используете. – Он снова надолго умолк, но я понял, что разговор на этом не закончен. – Я так и не смог уяснить, это от пессимизма или оптимизма, – продолжил он, – вы как думаете?

Я попросил его изъясниться яснее.

– О, – сказал он, – трудно объяснить яснее. Вот я иногда думаю, это слово указывает на гордыню или всего лишь говорит о цинизме. И о сильном страхе. Вы понимаете, о чем я?

– Не знаю, – сказал я, – это не так-то просто. Но, возможно, слово «практически» не обозначает практически ничего.

Мой сосед рассмеялся. Я впервые увидел его смеющимся.

– Вы сообразительный, отдали справедливость и мне, и практически у меня ее позаимствовали.

Я тоже рассмеялся и быстро добавил: «Но в моем случае это практически страх».

Мы помолчали, потом мой приятель спросил разрешения закурить. Он порылся в сумке, стоявшей рядом с его кроватью, и комната наполнилась запахом тех маленьких и ароматных индийских сигарет, которые скручивают из цельного табачного листа.

– Однажды я прочитал Евангелие, – сказал он, – очень странная книга.

– Всего лишь странная? – спросил я.

Он замялся.

– И полная гордыни, – добавил, говоря без злого умысла.

– Боюсь, что не совсем вникаю, – сказал я.

– Я говорил о Христе, – сказал он.

Вокзальные часы пробили половину первого. Я чувствовал, что меня клонит ко сну. Из парка за платформами донеслось воронье карканье.

– Варанаси – это же Бенарес, – сказал я, – священный город, вы тоже паломничаете?

Мой приятель погасил сигарету и слегка закашлялся.

– Я еду туда умирать, – сказал он, – мне остались считаные дни. – Он поправил подушку. – Но пока что не вредно поспать, – продолжил он, – спать придется недолго, мой поезд отходит в пять.

– Мой вскоре после этого, – сказал я.

– О, не волнуйтесь, служащий вас заранее разбудит. Полагаю, нам не доведется больше свидеться в том виде, в каком мы познакомились, в наших нынешних чемоданах. Желаю вам счастливого путешествия.

– Счастливого пути и вам.

Часть вторая

V

Мой путеводитель утверждал, что лучшим рестораном Мадраса является «Майсор» при отеле «Коромандель», и я решил проверить достоверность этой информации. В бутике на нижнем этаже я купил себе белую рубашку индийского кроя и пару элегантных брюк. Поднялся в номер и надолго погрузился в ванну, чтобы смыть с себя гарь путешествия. Комнаты в «Короманделе» обставлены мебелью в псевдоколониальном стиле, с большим вкусом, надо признать. Мои окна выходили на зады отеля, на утрамбованную песчаную площадку, за которой шли заросли дикой растительности. Номер был просторным, с двумя широкими кроватями под красивыми покрывалами. В глубине, рядом с окном, стоял письменный стол с центральным выдвижным ящиком и тремя такими же в каждой из двух тумб. Совершенно случайно я выдвинул нижний ящик справа, чтобы положить в него свои документы.

Кончилось тем, что я спустился в «Майсор» гораздо позже, чем планировал, впрочем, ресторан был открыт до полуночи. Здесь были большие панорамные окна, выходившие на бассейн, круглые столики и ширмы-séparé из бамбука, покрытого зеленым лаком. Настольные лампы на столиках под голубыми абажурами создавали особую атмосферу. Пианист на красном подиуме услаждал посетителей очень приличной музыкой. Официант провел меня между столиками и учтиво помог сделать выбор. Я позволил себе три блюда и выпил свежевыжатый сок манго. Посетителями были в основном индусы, но рядом с моим столиком я обнаружил двух англичан профессорского вида, обсуждавших дравидское искусство. Чинный разговор двух сведущих людей, и я в течение вечера развлекался тем, что сверял по своему путеводителю сведения, которыми они обменивались. Время от времени один из них ошибался в датировках, но другой не показывал виду. Забавно случайно подслушать разговор посторонних людей: я бы назвал их старыми университетскими коллегами, и только когда они оба признались, что хотели бы отметить свой полет в Коломбо, запланированный на завтра, я понял, что познакомились они только сегодня. Выходя из ресторана, я подумал было зайти в «Английский бар» в холле, но потом передумал – моя усталость не нуждалась в алкогольном подкреплении, и я поднялся в номер.

Когда зазвонил телефон, я чистил зубы. Вначале я решил, что звонят из Теософского общества, обязавшегося подтвердить телефонным звонком день назначенной встречи, но, учитывая, какой был час, я отмел это предположение. Потом вспомнил, что еще до ужина предупредил портье, что в раковине моей ванной протекает кран. Действительно, звонили из швейцарской: «Прошу прощения за беспокойство, мистер, с вами желает поговорить дама».

– Что вы сказали? – ответил я с зубной щеткой во рту.

– С вами желает поговорить дама, – повторил телефонист. Я услышал щелчок коммутатора, и женщина с глубоким грудным голосом твердо сказала: – Я занимала этот номер до вас, нам необходимо переговорить, в данный момент я нахожусь в холле.

– Если вы дадите мне пять минут, я встречусь с вами в «Английском баре», – сказал я, – он, кажется, еще открыт.

– Лучше я сама поднимусь, – перебила она меня, не давая вставить слово, – дело не терпит отлагательств.



Когда послышался стук в дверь, я едва закончил одеваться. Я сказал, что не заперто, она приоткрыла дверь, вероятно, чтобы взглянуть на меня. В коридоре была полутьма. Я заметил высокую женщину, кутавшую плечи в шаль. Она вошла и закрыла за собою дверь. Я сидел в кресле при полном освещении и при ее появлении встал. Не отходя от двери, она заговорила тем же грудным и твердым голосом, который звучал в телефонной трубке: «Извините за непрошеное вторжение, но, к сожалению, есть обстоятельства, когда иначе поступить нельзя».

– Послушайте, – сказал я, – Индия по определению загадочная страна, но загадки я разгадывать не умею, поэтому избавьте меня от напрасных усилий.

Она посмотрела на меня с деланым удивлением.

– Я забыла в вашем номере принадлежащие мне вещи, – сказал она спокойно. – И вернулась за ними.

– Я догадывался, что вы вернетесь, – сказал я, – но, откровенно говоря, не ждал вас так рано, то есть поздно.

Женщина посмотрела на меня с недоумением.

– Что вы хотите этим сказать?

– То, что вы воровка, – сказал я.

Женщина посмотрела в сторону окна и сняла с себя шаль. Мне показалось, что она красивая, но, возможно, это рассеянный абажуром свет придавал ее лицу отстраненный и аристократический вид. Она была не первой молодости, но тело ее было безупречным.

– Вы чересчур однозначны, – сказала она. Провела рукой по лицу, словно сгоняя с него усталость или какую-то мысль. Плечи ее вздрагивали в легком ознобе. – Что значит воровать? – спросила она.

Наступило молчание, и я услышал, как из крана в ванной надоедливо капает вода.

– Я звонил им еще до ужина, – сказал я, – меня заверили, что починят сию же минуту. Невыносимый звук, боюсь, что не усну сегодня.

Она улыбнулась. Одной рукой оперлась на камышовый комод, другая устало повисла вдоль тела.

– Боюсь, вам придется свыкнуться, – сказала она. – Я жила здесь неделю и просила десятки раз сделать с ним что-нибудь, но под конец свыклась. – Она ненадолго замолчала. – Вы француз?

– Нет, – ответил я.

Она посмотрела на меня с обессиленным видом.

– Я примчалась сюда на такси из Мадурая, – сказала она, – ехала целый день. – Шалью, как носовым платком, вытерла взмокший лоб. На мгновение мне показалось, что ее охватило отчаяние. – Индия – чудовищная страна, дороги – сущий ад, – сказала она.

– Мадурай – далеко отсюда. Почему Мадурай?

– Чтобы оттуда вылететь в Коломбо.

– Но из Мадраса тоже есть прямой рейс на Коломбо, – возразил я.

– Я не собиралась на нем лететь, – ответила она, – у меня были на то свои резоны, вам нетрудно будет их опровергнуть. – Она сделала усталый жест. – В любом случае самолет уже улетел.

Она посмотрела на меня с вопросительным видом, и я сказал: «Все лежит там, где вы оставили, в нижнем ящике справа».

Письменный стол находился за ее спиной, он был из бамбука, углы отделаны латунью, на стене перед ним висело широкое зеркало, в котором отражались ее обнаженные плечи. Она открыла ящик и взяла пакет, перетянутый резинкой.

– Глупее не придумаешь – человек делает что-то в этом роде, а потом все забывает в ящике письменного стола. Я неделю хранила его в сейфе отеля, а потом на время положила сюда, чтобы собрать вещи.

Она взглянула на меня, словно ожидая моего согласия.

– И впрямь невероятная глупость, – сказал я, – уже одна перевозка этих денег – крупная афера, а вы позволяете себе такую небрежность.

– Наверно, из-за того, что слишком нервничала, – сказала она.

– Или из-за того, что слишком сильным было желание отомстить, – добавил я. – Ваше письмо – удар под дых, жесточайшая месть, и он ничего не сумеет поделать, если вы успеете вовремя. Вопрос лишь во времени.

Она посмотрела на меня в зеркало, и глаза ее вспыхнули. Она повернулась резко, ее била дрожь, шея вытянулась.

– Вы прочитали даже письмо? – воскликнула она в гневе.

– И даже частично его переписал, – сказал я.

Она посмотрела на меня опешив или, возможно, со страхом.

– Переписали? – пробормотала она. – Для чего?

– Только заключительную его часть, – сказал я, – сожалею, но это было сильнее меня. Впрочем, я даже не знаю, кому оно адресовано, я только понял, что мужчине, заставившему вас немало страдать.

– Он слишком богат, – сказала она, – считает, что может купить все и даже людей. – Она сделала нервный жест, и я понял, что речь шла о ней.

– Послушайте, мне кажется, я примерно понял, как обстояли дела. Вас не существовало в течение долгих лет, вы были лишь подставным именем, пока не решились однажды наделить его плотью. И этой плотью являетесь вы. Но я знаю только ваше имя, которым вы подписались, весьма обычное имя, и большего знать не желаю.

– Да, – сказала она, – на свете полно Маргарит.

Она отошла от письменного стола и присела на стул у туалетного столика, уперлась локтями в колени и закрыла руками лицо.

– Что вы будете делать? – спросил я.

– Не знаю, – ответила она, – мне очень страшно. Завтра я должна быть в банке в Коломбо, иначе все эти деньги превратятся в прах.

– Послушайте, – сказал я, – на улице глубокая ночь, вы не можете сейчас отправиться в Мадурай, в любом случае вы не успеете доехать до отправления самолета. Завтра утром есть самолет отсюда, если приехать вовремя, место для вас найдется, а из этой гостиницы вы выписались.

Она посмотрела на меня, словно ничего не поняла. Смотрела на меня долго и пристально изучала.

– Что касается меня, то вы действительно выехали, – сказал я, – но в этом номере имеются две удобные кровати.

Кажется, она расслабилась. Закинула ногу на ногу и попробовала улыбнуться.

– Для чего вы это делаете? – спросила она.

– Не знаю, – сказал я. – Может, из симпатии к беглецам. И потом, я у вас тоже кое-что стащил.

– Я оставила свой чемодан у портье, – сказала она.

– Возможно, разумнее сейчас его не трогать, заберете завтра утром. Могу одолжить вам свою пижаму, мы почти одного размера.

Она засмеялась.

– Остается лишь проблема с краном.

Я тоже засмеялся.

– Ну, эта проблема – моя.

VI

– Le corps humain pourrait bien n’être qu’une apparence, – сказал он. – Il cache notre réalité, il s’épaissit sur notre lumière ou sur notre ombre[1].

Он поднял руку и провел по воздуху. Он был в свободной белой рубахе, рукав задрался, обнажив худое запястье.

– Но это говорит не теософия. Виктор Гюго, Les travailleurs de la mer[2]. – Улыбнулся и налил мне воды. Поднял свой стакан, словно хотел произнести тост.

«Тост за что?» – подумал я. Потом тоже поднял стакан и сказал: «За свет и за тень».

Он вновь улыбнулся.

– Прошу меня извинить за этот скромный ужин, – сказал он, – но это была единственная возможность побеседовать с вами после короткой встречи в полдень, когда вы к нам заходили. Весьма сожалею, что запланированные на сегодня дела не позволили мне устроить вам более достойный прием.

– Для меня это большая честь, – сказал я, – вы очень добры, я бы и надеяться не посмел на такое.

– Мы редко принимаем иностранных посетителей в стенах общества, – продолжал он слегка извиняющимся тоном, – но думаю, я правильно понял, что вы не просто любопытствующее лицо.

Я понял, что мое загадочное письмо, мои телефонные звонки, мой дневной визит, когда я успел только сказать, что я разыскиваю «пропавшего человека», не могли продолжаться в стиле завуалированной тревоги. Необходимо было объясниться ясно, без околичностей. Хотя по большому счету что я должен был спросить? Я имел лишь устаревшее сведение, гипотетический след: возможное продвижение к Ксавье.

– Я разыскиваю одного человека, – сказал я, – его имя Ксавье Джаната-Пинто, он исчез почти год назад, последние письма от него приходили из Бомбея, но у меня есть основания думать, что он поддерживал связь с Теософским обществом, собственно, это и есть причина, по которой я оказался здесь.

– Не сочтите нескромным вопрос: что заставляет вас так думать? – спросил меня хозяин дома.

Вошел официант с подносом, и мы обслужили себя скромными порциями: я из воспитанности, он – по привычке.

Я сказал: «Хотелось бы знать, был ли он членом Теософского общества?»

Хозяин дома пристально на меня посмотрел.

– Нет, не был, – ответил он тихо.

– Но состоял с вами в переписке, – сказал я.

– Возможно, – ответил он, – но в данном случает речь идет о частной и недоступной переписке.

Мы приступили к овощным котлетам с абсолютно пресным рисом. Официант стоял в сторонке, держа поднос. По знаку моего сотрапезника он незаметно исчез.

– У нас есть архив, но им могут пользоваться только члены общества. Однако и он не включает в себя частную переписку, – уточнил мой собеседник.

– Вы знаете Индию? – спросил он немного спустя.

– Нет, – ответил я, – я здесь впервые, еще не совсем уяснил, где нахожусь.

– Я не имею в виду географию, я говорил о культуре, – уточнил он. – Какие книги вы прочли?

– Очень немного, – ответил я, – вот сейчас читаю путеводитель «О том, как выжить в Индии», мне кажется, он весьма полезен.

– Весьма занимательно, – сказал он ледяным голосом, – и ничего другого?

– Ну, как вам сказать, кое-что читал, – ответил я, – но уже не помню. Я вам откровенно скажу, что прибыл совершенно неподготовленный. Единственное, что я сносно помню, это книгу Шлегеля, но не того, который из двоих более знаменит, а его брата, «О языке и о мудрости индусов».

Он задумался и сказал: «Должно быть, это старая книга».

– Да, – сказал я, – 1808 года.

– Немцев очень привлекала наша культура, они часто высказывали интересные мнения об Индии, вы так не считаете?

– Возможно, – сказал я, – но я не берусь утверждать это с твердой уверенностью.

– Что вы думаете, например, о Гессе?

– Гессе был швейцарец, – сказал я.

– Что вы, Гессе был немец, – поправил меня собеседник, – он принял швейцарское гражданство только в 1921 году.

– Как бы там ни было, умер он швейцарцем, – настаивал я.

– Но я еще не слыхал вашего мнения о нем, – парировал он.

Тут я впервые почувствовал нарастающее во мне раздражение. Этот мрачный, темный, запертый зал с бронзовыми бюстами вдоль стен, этот заносчивый всезнайка-индиец, направлявший беседу по своему усмотрению; его снисходительная и подковыристая манера обращения – все это приводило меня в смятение, перераставшее – я чувствовал – в гнев. Я прибыл сюда по совершенно другому поводу, он же с легкостью от него отмахнулся, ему безразлично было мое волнение, которое он уж наверное уловил и в моем письме, и телефонных звонках. И тем не менее продолжал задавать мне дурацкие вопросы о Германе Гессе. Я почувствовал, что надо мной смеются.

– Вы когда-нибудь пробовали наливку? – спросил я.

– Не думаю, – сказал он. – Что это такое?

– Это такой итальянский напиток, сейчас встречается редко, но бывший в большом ходу в буржуазных салонах девятнадцатого века, это сладкий, как патока, и липкий ликер. Примерно такой же и Герман Гессе. Когда вернусь в Италию, пришлю вам бутылку, правда, если найду.

Он взглянул на меня, не понимая, то ли я полный невежда, то ли бестактный грубиян. Естественно, я был грубым, я так не думал о Германе Гессе.

– Не думаю, что мне понравится, – сухо сказал он. – Я непьющий и, кроме того, не люблю сладкое. – Он сложил свою салфетку и сказал: – Не угодно ли вам перейти к столику, где нам подадут чай?

Мы пересели в кресла рядом с книжными полками, тут же вошел официант с подносом, словно ожидавший за шторой.

– Вам с сахаром? – спросил меня хозяин дома, наливая мне чай.

– Нет, благодарю, я тоже сладкое не употребляю.

Последовало долгое и неловкое молчание. Мой собеседник сидел неподвижно, с закрытыми глазами, я чуть было не решил, что он уснул. Попытался вычислить его возраст, но не преуспел. У него было старческое лицо с совершенно гладкой кожей. Я заметил, что он в сандалиях на босу ногу.

– Вы гностик? – спросил он неожиданно, не открывая глаз.

– Не думаю, – ответил я. И добавил: – Нет, я не гностик. Просто мне любопытны кое-какие вещи.

– И как далеко простирается ваше любопытство?

– Сведенборг, – сказал я, – Шеллинг, Анни Бе́зант: понемногу до каждого. – Мне показалось, что он заинтересовался, и я уточнил: – К некоторым я пришел окольным путем, например к Анни Безант. Ее переводил Фернандо Пессоа, великий португальский поэт, умерший в безвестности в тридцать пятом году.

– Пессоа, – сказал он, – ну да, конечно.

– Вы знаете его? – спросил я.

– Так, кое-что, – сказал он, – примерно как вы о других.

– Пессоа считал себя гностиком, – сказал я, – он был розенкрейцером, написал много эзотерических стихотворений под заглавием «Несение креста».

– Я никогда их не читал, – сказал хозяин дома, – но кое-что знаю из его жизни.

– Знаете, какие были его последние слова?

– Нет, – сказал он, – какие?

– Дайте мне мои очки, – сказал я. – Он был сильно близорукий, хотел войти в другой мир в очках.

Мой собеседник улыбнулся и ничего не ответил.

– За несколько минут до этого он написал на английском записку, он часто в своих заметках пользовался английским, он ведь вырос в Южной Африке. Мне посчастливилось сделать фотокопию этой записки, почерк очень неуверенный, это естественно, он был в агонии, но понять можно. Хотите узнать, что он написал в этой записке?

Хозяин дома покачал головой, как свойственно индусам, когда они согласны.

– I know not what tomorrow will bring[3].

– Какой странный английский, – сказал он.

– И правда, – сказал я, – какой странный английский.

Мой собеседник медленно поднялся, знаком велев мне оставаться на месте, и пересек зал.

– Извините, я на минуту, – сказал он, – подождите меня здесь.

Я остался в кресле, стал разглядывать потолок. Должно быть, было уже поздно, но мои часы остановились. Вокруг была тишина. Мне показалось, в соседней комнате раздается тиканье часов, но, может, это скрипнуло дерево или разыгралось мое воображение. Официант вошел, не промолвив ни слова, и унес чайный поднос. Я почувствовал легкую растерянность, которая вместе с усталостью вызывала во мне чувство дискомфорта, своего рода легкую дурноту. Наконец мой собеседник вернулся и перед тем, как сесть, протянул мне желтый конверт. Я сразу же узнал почерк Ксавье. Открыл конверт и вынул записку: «Дорогой учитель и друг, жизненные обстоятельства не позволяют мне возобновить наши прогулки по берегу Адиара. Я стал ночной птицей и хочу думать, что так мне написано на роду. Помните меня таким, каким знали. Ваш К.». На записке стояла дата: Калангуте, Гоа, 23 сентября.

Я ошеломленно посмотрел на хозяина дома. Он сидел и, как мне показалось, пристально за мной наблюдал.

– Выходит, он не в Бомбее, – сказал я, – а в Гоа, в конце сентября он был в Гоа.

Он кивнул и ничего не добавил:

– Но почему он отправился в Гоа? – спросил я. – Если вам что-то известно, прошу вас, расскажите мне.

Он сцепил на коленях руки и заговорил безмятежно:

– Я не знаю, – сказал он, – я ничего не знаю о реальной жизни вашего друга, ничем, к сожалению, не могу помочь. Возможно, что-то не складывалось у него в той жизни, но, возможно, он сам так решил поступить, никогда ведь не узнаешь многого по видимостям других. – Он с сожалением улыбнулся, дав мне понять, что ничем большим поделиться со мною не может. – Вы еще задержитесь в Мадрасе?

– Нет, – ответил я, – я здесь пробыл три дня, уезжаю сегодня ночью, купил билет на междугородний автобус.

Мне показалось, что во взгляде его промелькнуло неодобрение.

– Это цель моего путешествия, – я почувствовал необходимость объясниться. – Я еду поработать в одном архиве в Гоа, это нужно для моего исследования. Я бы поехал туда в любом случае, даже если бы человек, которого я разыскиваю, находился в другом месте.

– Что вы успели у нас посмотреть? – спросил он.

– Был в Махабалипираме и в Канчипураме – видел все храмы.

– Вы там ночевали?

– Да, в дешевой государственной гостинице, единственное, что было.

– Я ее знаю, – сказал он. Потом спросил: – Что вам больше всего понравилось?

– Много чего, но, наверное, храм Кайласанта. В нем есть что-то надрывное и магическое.

Он покачал головой.

– Странное определение, – сказал он. Потом спокойно встал и негромко произнес: – Думаю, что уже поздно, мне надо много чего еще написать сегодня ночью, позвольте, я вас провожу.

Я встал, и он пошел впереди меня по длинному коридору до самого выхода. Я остановился в вестибюле, и мы пожали друг другу руки. Выходя, я коротко его поблагодарил. Он улыбнулся и ничего не ответил. Перед тем как закрыть за мною дверь, он сказал: «Слепая наука бороздит пустые земли, слепая вера живет мечтой о культе, новый бог – это только слово, не верить или искать: все оккультно»[4]. Я спустился по нескольким ступенькам входа и сделал несколько шагов по усыпанной галькой аллее. И внезапно понял, обернулся, это были стихи Пессоа, только прочитанные по-английски, поэтому я не сразу узнал их. Стихотворение называлось «Рождество». Но дверь была закрыта, и служитель в конце аллеи дожидался меня, чтобы запереть ворота.

VII

Автобус ехал по пустынной равнине, изредка минуя спящие городки. Преодолев отрезок дороги, идущий в гору с поворотами под прямым углом, которые, по моим ощущениям, водитель проделал с крайней непринужденностью, мы ехали по прямым и широким дорогам, спокойным в эти часы индийской ночи. У меня сложилось впечатление, что пейзаж вдоль дороги представлял собой чередование рисовых полей и пальмовых рощ, но темнота была настолько густая, что сказать это с уверенностью никто не мог, а свет автобусных фар быстро пробегал по полям лишь при каком-нибудь изгибе дороги. По моим расчетам, Мангалор должен быть недалеко, если водитель автобуса будет ехать по расписанию. В Мангалоре у меня было два выбора: либо ждать семь часов стыковочного автобуса на Гоа, либо провести день в гостинице и уехать на следующее утро.

Я пребывал в нерешительности. В автобусе я спал мало и плохо и чувствовал себя разбитым, но перспектива провести целый день в Мангалоре меня не очень-то привлекала. О Мангалоре мой путеводитель сообщал, что он «расположен на Оманском заливе, в городе практически не сохранилось остатков прошлого. Это современный промышленный центр с безликой рациональной урбанистикой. Один из немногих индийских городов, в котором совершенно нечего посмотреть».

Я предавался своим конъюнктурным соображениям по части того, какое лучше принять решение, когда автобус остановился. Это не мог быть Мангалор, мы стояли в открытом поле. Водитель выключил мотор, несколько пассажиров вышло. Сперва я подумал, что это «техническая» остановка, чтобы дать пассажирам возможность справить нужду, но через четверть часа мне показалось, что остановка неоправданно затягивается. Кроме того, водитель разлегся на своем кресле и, как мне показалось, уснул. Я подождал еще четверть часа. Пассажиры, оставшиеся в автобусе, мирно спали. Старик в тюрбане, сидевший передо мной, достал из корзины длинный кусок ткани и, аккуратно разглаживая ее, терпеливо сворачивал в рулон. Я прошептал ему на ухо вопрос, он повернулся ко мне с пустой улыбкой, говорившей, что он меня не понимает. Я посмотрел в окно и увидел, что на обочине дороги, на песчаной площади стояло слабо освещенное здание. Напоминало сколоченный из досок гараж. В дверях стояла женщина, я заметил входящих людей.

Я решил обратиться за информацией к водителю. Мне было жаль его будить, он без перерыва много часов вел машину, но все же было лучше справиться у него. Это был толстый индус, спавший с открытым ртом, я тронул его за плечо, он посмотрел на меня мутным взглядом.

– Почему мы стоим? – спросил я. – Это же не Мангалор.

Он подтянулся и пригладил волосы.

– Нет, мистер, это не Мангалор.

– Тогда почему мы стоим?

– Это автобусная остановка, мы ждем стыковочный маршрут.

Остановка не указывалась ни в моем билете, ни в расписании, но я уже свыкся с индийскими неожиданностями. Поэтому я и осведомился, не выказывая удивления, а из чистого любопытства. И узнал, что мы дожидались автобуса на Мудабири и Каркалу. Я попытался ответить вполне логичным, как мне показалось, образом.

– А пассажиры, отправляющиеся в Мудабири и Каркалу, не могут подождать свой автобус самостоятельно, без нас, а мы бы себе поехали?

– В том автобусе едут люди, которые должны пересесть в наш автобус, чтобы проследовать в Мангалор, – спокойно ответил водитель. – Поэтому мы и ждем.

Он вновь растянулся на своем кресле, всем своим видом показывая, что предпочел бы соснуть. Тогда я сказал ему тоном смирившегося человека: «Как долго мы будем ждать?»

– Восемьдесят пять минут, – ответил он с точностью, которая могла быть и результатом британского воспитания, и рафинированной формой иронии. Потом он добавил: – Впрочем, если вы устали ждать в автобусе, можете выйти, здесь рядом есть зал ожидания.

Я решил, что лучше размять ноги, стараясь убить время. Ночь была нежной и влажной, с сильным запахом трав. Я обогнул автобус, выкурил сигарету и направился в зал ожидания. Это был низкий и длинный барак, освещенный керосиновой лампой, подвешенной на дверь. На одной ее створке виднелось разукрашенное гипсовое изображение неизвестного мне бога. Внутри с десяток людей, сидевших на скамейках вдоль стен. Две женщины, стоявшие у входа, разговаривали быстро-быстро. Несколько пассажиров, вышедших из автобуса, расселись кто где мог на круглой скамейке в центре зала, вокруг несущего столба, оклеенного цветными бумажками и пожелтевшим плакатом, который мог быть автобусным расписанием или правительственным указом. На скамейке в глубине барака я увидел мальчика лет десяти, в шортах и сандалиях. На плечах его сидела обезьянка, уткнувшаяся мордочкой в его волосы и обхватившая шею хозяина с любовью и животным страхом. Кроме керосиновой лампы на двери, горели еще две свечи, стоявшие на упаковочном ящике: свет был тусклым, углы барака таяли в темноте. Несколько мгновений я рассматривал этих людей, которым до меня не было дела. Мне показался странным этот ребенок, один в этом месте и с обезьяной, хотя в Индии часто видишь одиноких детей с животными, и я незамедлительно подумал о дорогом мне ребенке, о том, как перед сном он обнимает своего плюшевого мишку. Возможно, меня подтолкнула эта ассоциация, и я сел с ним рядом. Он посмотрел на меня роскошными глазами и улыбнулся, я улыбнулся в ответ; и только тогда с содроганием увидел, что существо у него на загривке вовсе не обезьяна, а живой человек. Уродец. То ли жестокость природы, то ли страшная болезнь изуродовали его тело, исказив размеры и формы. Руки и ноги у него были недоразвиты и изогнуты, не соответствуя никакому другому порядку и мере, кроме чудовищного гротеска. Лицо, которое теперь просматривалось в волосах его носильщика, тоже не избегло уродливых деформаций. Дубленая кожа, глубокие, как раны, складки морщин придавали ему странный вид, из-за которого наряду с другими его прелестями я принял его за обезьяну. Человеческим в этом лице были только глаза: два маленьких, острых, умнейших глаза, бегавших из стороны в сторону, словно обуянные надвигающейся опасностью и паническим страхом.

Мальчик вежливо со мной поздоровался, я ответил ему «добрый вечер», но не сумел подняться и уйти.

– Ты куда едешь? – спросил я его.

– Мы в Мудабири, – ответил он с улыбкой, – в храм Чандранат.

Он без запинок говорил по-английски.

– Ты хорошо говоришь по-английски, где научился?

– В школе, – гордо сказал мальчик, – я три года ходил. – Вслед за этим, слегка приподняв голову и кивнув, он посмотрел на меня с извинением. – Он не знает английского, не смог посещать школу.

– Конечно, – сказал я, – я понимаю.

Мальчик погладил ручонки, обвивавшие его грудь.

– Это мой брат, – сказал он с глазами, светящимися любовью, – ему двадцать лет. – Затем снова напустил на себя горделивый вид и сказал: – Зато он знает наизусть все священные книги, он очень умный.

Я старался сохранять безразличный вид, словно чем-то отвлечен и погружен в свои мысли, чтобы скрыть недостаток смелости и посмотреть в лицо человека, о котором шла речь.

– Что вы собираетесь делать в Мудабири? – спросил я.

– Сейчас начинаются праздники, – сказал он, – джайны сходятся со всей Кералы, в эти дни много паломников.

– Вы тоже паломники?

– Нет, – ответил мальчик, – мы ходим по храмам, мой брат – архант.

– Извини, – сказал я, – что это значит?

– Архант – это пророк у джайнов, – терпеливо объяснил мальчик. – Он читает карму паломников, в эти дни мы собираем много денег.

– А, так он прорицатель.

– Да, – с жаром ответил мальчик, – он видит прошлое и будущее. – Потом, пораскинув умом, спрашивает: – Хочешь узнать свою карму? Всего за пять рупий.

– Согласен, – сказал я, – спроси у него.

Мальчик нежно заговорил с братом, тот что-то шепеляво ему ответил, глядя на меня своими бегающими глазками.

– Брат спрашивает, может ли он прикоснуться к твоему лбу, – передал мне мальчик. Уродец кивнул, подтверждая его слова, и в ожидании замер.

– Конечно, если нужно.

Предсказатель протянул свою изогнутую руку и коснулся моего лба указательным пальцем. Он держал его несколько секунд, пристально глядя на меня. Потом отнял руку и зашептал что-то на ухо брату, после чего между ними произошла бурная размолвка. Предсказатель говорил очень быстро, вид у него был раздосадованный и сердитый. Когда дискуссия между ними закончилась, мальчик повернулся ко мне с огорченным видом.

– Ну что, – спросил я, – можно узнать?

– Я сожалею, – сказал мальчик, – мой брат говорит, что это невозможно, что ты – другой.

– Вот как? – сказал я. – И кто же я?

Мальчик снова обратился к брату, и тот коротко ответил:

– Это не имеет значения, – передал мальчик, – это всего лишь майя.

– А что такое майя?

– Это видимость мира, – ответил мальчик, – это только иллюзия, что важно, – это атма. – Он перемолвился с братом и утвердительно повторил: – То, что важно, – это атма.

– А что такое атма?

Мальчик усмехнулся моему невежеству:

– The soul, душа человека.

Вошла женщина и села на скамейку напротив нас. В корзине при ней был спящий ребенок. Я взглянул на нее, и она быстро, в знак почтения, поднесла к лицу сложенные ладони.

– А я-то думал, что у нас есть только карма, – сказал я, – сумма наших действий, того, чем мы были и чем будем.