– И что, мы бы щебетали о прошлом? О, а помнишь, как мы… – Он сердито смотрит на меня. Плевать мне на его мрачную красоту, ну ее ко всем чертям. – Ты ставишь меня в тупик, Джина.

Он нарочно произнес мое уменьшительное имя? Нет, как бы я ни ненавидела его, я подозреваю, что он назвал меня так не нарочно. Вот почему он не хотел обсуждать прошлое: оно делает его уязвимым. И тогда он забывается.

– Ты такой надменный, что полагал, будто я, несмотря на твое плохое мнение обо мне, буду вести себя как ни в чем не бывало. – Мой голос срывается, но я пока что держусь. Черт возьми, я удалюсь с достоинством.

– Я вовсе не плохого мнения о тебе. Ты круто работаешь в пабе, и мы не хотим, чтобы ты уходила. Мы оба, я и Дев. И если тебя может удержать то, что ты будешь мало меня видеть, то я скоро собираюсь вернуться в Дублин. Тут будут заправлять Дев и Мо, пока не передадут бразды правления новому управляющему.

Значит, он хочет, чтобы я здесь осталась, даже не из заботы обо мне, а из-за моего профессионализма. То, что он считал своей козырной картой, на самом деле худшее, что он мог сказать. Я ухожу не по той причине, о которой поведала Девлину, и не по той, о которой сказала Лукасу. И сознание этого помогает мне взять себя в руки, гордо поднять подбородок и встретиться с ним взглядом.

– Спасибо. И все-таки я ухожу.

Я обхожу его, распахиваю дверь кухни и, вернувшись в бар, громко говорю:

– Да, кто тут ждет, пожалуйста?

Пошел ты к черту, Лукас Маккарти.



Как ни странно, хуже всего было, когда я сообщила Китти. Она расплакалась.

– Ты мне как сестра, – говорит она, обнимая меня.

– Я же буду сюда приходить, мы еще увидимся.

– Да, но это будет уже не то. Я так много узнала от тебя.

– Правда?

– Да. Это ты объяснила мне, что медальоны можно не только носить, но и есть.

– Мы всегда будем друзьями. Я завожу друзей навсегда, – говорю я. Мимо проходит Лукас, и я стискиваю Китти в объятиях.

– Как ты можешь позволить ей уйти?! – со страдальческим видом обращается она к Лукасу, и я благодарна ей за это.

– Увы, Господь наделил ее свободной волей, – отвечает Лукас. – Чтобы употреблять, как ей заблагорассудится, – говорит он мне.

– Или злоупотреблять.

Этот бойкий ответ вырывается у меня невольно. Я вижу обиженное выражение лица Лукаса и говорю себе, что мне наплевать. Увы, на самом деле вовсе не наплевать.

39

Кончилось тем, что я не отработала неделю. Это была моя последняя смена, так как я знала, что не вынесу больше ни одной минуты в обществе Лукаса. Дев замечательно проявил себя в этой ситуации. Сунул мне в руки гораздо больше денег, чем причиталось, дважды расцеловал в обе щеки и так сжал в объятиях, что чуть не сломал ребра.

– Ты нам не чужая, Джорджина, слышишь? Здесь всегда будет для тебя работа.

Поблагодарив его, я забрала своего пушистого розового монстра и ушла, не оглядываясь. Я не попрощалась с Лукасом, который хлопнул дверью у себя наверху и так больше и не появился. Я сказала себе, что все прекрасно.

Сейчас, в первый день моего пребывания в статусе безработной, я сижу дома. Вяло серфя в интернете, я получила тревожный сигнал о последнем триумфе Робина. Он никогда не заморачивался с Фейсбуком, но я не раз ставила лайки на странице фанатов Робина Макни.

Если вы с кем-то расставались в былые времена, то больше никогда их не видели и не слышали. Я не в восторге от современной альтернативы, когда можно наблюдать за всем, что делают бывшие всю оставшуюся жизнь. Для этого нужно просто напечатать их имя в поисковом окне Фейсбука.

Я быстро щелкаю мышкой и читаю текст:

Всем привет! Читайте ниже текст «Чортл». У нас осталось несколько билетов на закрытый просмотр нового шоу Робина, которое он представит в «Последнем смехе» сегодня вечером. Большое турне плюс Эдинбург в новом году!! УВИДИМСЯ С ВАМИ ТАМ. 5 фунтов за билет, ровно в семь.
Прославившись на ТВ в «Идиотском супе», Робин Макни долго был загадкой в комедийном кругу. В этой новой работе он откровенен, и лучший стендап-комик Шеффилда вряд ли долго будет оставаться загадкой.
В «Дневнике моей бывшей девушки» используются отрывки из дневника его утраченной и горько оплакиваемой любви, который он «находит», рыская в ее спальне. Робин рассказывает, как ему аукнулось его любопытство, когда он прочел о ее страстных чувствах к бойфренду-тинейджеру. По сравнению с этим меркнет время, которое Робин и эта девушка проводили в постели.
Макни использует этот дневник в качестве исходной точки, чтобы задаться вопросом: смогут ли мужчины когда-нибудь понять, чего от них хотят женщины, и есть ли надежда выполнить эти желания? Сунув нос в ее воспаленные подростковые фантазии о другом мужчине, Макни сознает свою собственную несостоятельность в качестве его преемника. Вам предстоит смеяться, и плакать, и морщиться, заглядывая в замочную скважину.


Я прерываю чтение. У меня липкие от пота ладони. Читаю дальше. Перечитываю. Читаю еще четыре раза и принимаюсь расхаживать по комнате, громко произнося: «Ты законченный УБЛЮДОК». Затем мчусь вверх по лестнице и роюсь в ящике комода под одеждой, проверяя. Он там. По-прежнему там. Я вынимаю его и листаю страницы, и сердце гулко колотится. Прижав его к груди, рыдаю. Ну просто сцена из мыльной оперы. Мои слова, отнятые у меня.

Трясущимися руками я листаю страницы. Это было бы тяжело читать в любое время, но после откровенного объяснения с Лукасом это мучительно. Словно сдираешь бинт и суешь кончики пальцев в незажившую рану.



…Я полностью теряю счет времени, когда мы Делаем Это: прошло три часа, а все воспоминания только о том, что я думала, где его левая рука. Вернулась домой с таким чувством, будто все смогут понять по моему лицу, чем я занималась полдня. Скверный чай, ненавистное баранье жаркое с жиринками. Умер Джордж Бест[93], и папа расстроен. Мама сказала: «Этого следовало ожидать при его образе жизни», а папа сказал: «Мистер Бест, когда же все пошло не так?» Они были в том настроении, когда ссорятся как-то странно, и мы с Эстер не можем понять…

…Убедила маму, что мне нужны новые бюстгальтеры и трусики, и мы пошли в «Маркс энд Спаркс»[94], а потом она попыталась ПОБЕСЕДОВАТЬ со мной о том, как обеспечить безопасность после ТОГО САМОГО с мальчиками. Я сказала: «У меня нет бойфренда», что вполне удовлетворило бы папу – вероятно, потому, что ему и думать об этом не хочется. Но мама только подняла бровь и сказала: «Он не обязательно твой бойфренд». Я знала, что будет дальше: какой-нибудь свод правил 1950-х на предмет «не будь распущенной». Да, именно так и было: «Джорджина, запомни: милые мальчики хотят встречаться с милыми девочками»…

…Он самый сексуальный парень на свете, я в этом уверена, хотя он у меня первый, и мне всего 18 лет. Он олицетворение секса, и я не думаю, что он знает, как красив. Я пытаюсь вообразить, каким будет настоящий секс. Откуда нам знать, что делать? Придется соединить фильмы, ТВ, непристойные журналы, которые приносил в школу Гэри Тейт, и ужасное видео «Как делают ребенка», которое нам однажды показали на уроке биологии. Там мужчина и женщина улыбались друг другу, пошли в спальню – и вдруг вместо этого балерина скачет с лентой, и весь класс хохочет…



Я снова закрываю ящик, ощущая стыд и ярость от наглого вторжения.

Но как? Помнится, один раз, а быть может, и не один, Робин оставался в моей комнате после того, как я уходила на работу. «Выйди с черного хода и захлопни дверь, там «американский» замок, и тебе не понадобятся мои ключи».

Оставшись здесь без присмотра, он рылся в моих вещах. Он читал мой дневник. Скопировал ли он отрывки из него? Меня бы это не удивило. Либо у него идеальная память (он столько курит, так что вряд ли), либо (что гораздо вероятнее) он фотографировал страницы. И включил их в свое шоу.

Что сказал Лукас? «Если у него есть что-то, что он может использовать против тебя»? Теперь я понимаю, что Лукас не просто умный – он ясновидящий.

Приходится выпить много вина и перечитать еще пять раз текст на «Чортл», чтобы придумать, что мне делать.



Хотя мне удалось заставить агента Робина Макни побеседовать со мной, я не обладаю талантами Макиавелли, чтобы пробраться в гримерку Робина.

«Последний смех» находится в городской ратуше. Я прибываю в шесть часов вечера, за час до того, как поднимется занавес. Насколько я знаю привычки Робина, он уже здесь. Пьет пиво, возится со своим ноутбуком, ест из лотка гуакамоле (которая приносит ему удачу) с чипсами «Доритос» (я не шучу, он действительно их ел. «У актеров есть ритуалы», – сказал он мне).

Я могла бы назваться чужим именем, но это не поможет. Ведь я не знаю, как представиться, чтобы получить доступ в гримерку. «Я девушка, которая хотела бы заняться сексом с прославленным комиком Робином Макни». Робин мог бы на это клюнуть, но меня к нему не пропустят.

Остается просто надеяться, что внезапность моего появления снова принесет плоды. Как в случае с Элом.

– Здесь к вам Джорджина Хорспул, – говорит в телефонную трубку бледная девушка за стойкой, и я замираю в напряжении. У меня нет плана Б на случай, если он скажет «нет». – Конечно, спускайтесь, это налево, – напутствует она меня.

Я в легком недоумении. Шоу Робина называется «Дневник моей бывшей». Он же не думает, что я в восторге от этого? Затем до меня доходит: он вообще не думает о моих мотивах, ему на них наплевать. Какая ирония! «Дневник моей бывшей девушки, о которой я никогда особенно не беспокоился».

– Приятно тебя видеть, – говорит Робин, когда я, постучав в дверь, вхожу в гримерку.

Он сидит перед своим ноутбуком, в майке с надписью «Ты соперник парня, из-за которого, как она тебе сказала, ты не должен огорчаться». Под этой надписью – персонажи мультиков. На столе большая бутылка шоколадного молока. Он собирается полтора часа потрошить мой подростковый вздор. Но когда я вела себя, как тинейджер, то и была им.

– Потрясающе выглядишь при этом освещении, – добавляет он. Во рту зажата ручка. Очевидно, он думает, что я оказалась здесь потому, что наконец одумалась. Значит, можно устроить разминку перед шоу.

Да, сейчас!

– Ты прочел мой дневник, – решительно произношу я.

– Немножко полистал, – отвечает Робин с извиняющейся миной.

– Ты презренный, мерзкий, аморальный похититель мыслей, – говорю я.

– Похититель мыслей! – Робин записывает это. Он обижен, но уже прикидывает, как использовать мои слова для своего шоу.

– Ты действительно кусок дерьма, – заключаю я. – Читать дневник женщины, с которой у тебя были отношения, а затем использовать его в своем шоу! И дать ей узнать об этом случайно, за несколько часов до того, как ты будешь развлекать этим дневником сотни незнакомых людей. Скажи мне, по крайней мере, известно ли тебе, кто ты?

– Ты оставила меня одного в своей спальне! Ящик был приоткрыт! Практически это было приглашение.

Банка с печеньем Рэва.

– Я подумал, что это прелестно и очень наивно. И так явственно слышится чудесный голос Джорджины… Я был очарован, мне хотелось узнать, как ты устроена. А потом я приревновал. Типа, кто этот соперник, которого ты желала больше жизни? Чьих прикосновений так страстно жаждала?

Я морщусь. Кому захочется, чтобы читали их незрелую эротику, а тем более услышать, как ее повторяют со сцены? Если бы Лукас когда-нибудь узнал про это шоу, он бы, конечно, понял, что речь идет о нем. В конце концов два других представления Робина, которые он видел, были обо мне.

Робин пытается сделать меня слабой, но это у него не выйдет.

– Это было написано не для тебя. Ты не спросил разрешения, не сказал мне, что прочел дневник. Когда тебе пришло в голову прочитать его без спросу и унизить меня на публике?

– Никого не собираются унижать. Это очень нежное, очень жизнеутверждающее шоу, ни в коем случае не злонамеренное. И твоя личность полностью скрыта. Я имею в виду, даже неясно, существуешь ли ты на самом деле! Серьезно, посмотри это шоу, а потом уже суди. – Робин отхлебывает пиво. – Я пытался встретиться с тобой и предупредить, но ты не соглашалась.

– Да, потому что ты вел кампанию с целью вернуть меня. И не было никакого «О, Джордж, я собираюсь использовать твой дневник, как ты на это смотришь?»

– Ну хорошо, моя сладкая. Когда я в последний раз тебя видел, ты рассказывала обо мне истории, делая из меня полного идиота на глазах у твоих родственников. И от меня ты не получила разрешения на это. Так кто же кого использует на самом деле? Похоже, мы делаем одно и то же.

Я знала, что он это скажет, и у меня сжимаются кулаки.

– Дневник – это совершенно другое. То, что случилось в доме моей мамы, касается нас обоих, а то, что описано в моем дневнике, случилось со мной, и только со мной. Это проступок совершенно другого порядка, и ты это знаешь.

Он пожал плечами с равнодушным видом.

– По-видимому, на меня нападают просто за то, что я лучше играю в эту игру.

Игру.

– Мать твою, Робин. Ты хоть подумал о контексте вокруг того, что ты используешь? Что могло произойти с этим мальчиком вне страниц дневника? Что еще могло случиться в моей жизни в то время?

– Если он бросил тебя, то он дурак, да?

Подумать только! Будучи мужчиной, он считает, что его одобрение столь важно, что подобная грубая лесть может заштопать такую большую рану.

– Ты отвратительный тип. Не прячься за этот легкомысленный вздор. То, как ты со мной поступаешь, очень серьезно и совершенно не смешно.

– О, послушай. Ты же знала, с кем связываешься. Как ты думаешь, у скольких подруг актеров дело кончается шоу? У очень многих. Вот что делаем мы, артисты: мы пожираем свою жизнь. Питаемся ее плотью. И ты была вполне довольна всем до инцидента с Лу. Ты была настоящей фанаткой. Вспомни, как мы познакомились. Скажи-ка мне: кто кого использовал в тот вечер, когда мы познакомились? Кто кого потащил домой? Ты хотела включить Робина Макни в список своих побед.

Меня подташнивает. Если кто-то может оправдать любой свой поступок, то способен на что угодно.

Робин стоит, стряхивая с себя крошки «Доритос» и готовясь выставить меня.

– И вот что я тебе скажу: я мог бы получить премию «Перье» за это шоу. Только представь себе! Сейчас ты еще не можешь понять, но пройдут годы, ты оглянешься и будешь рада, что это случилось. Это дань, это любовное письмо. Я повествую о том, какими чарами ты обладаешь, Джорджина. А единственный, кто выглядит болваном в этом шоу, – это я. Ты муза. Думаешь, Уоррен Битти[95] все еще огорчается из-за того, что Карли Саймон[96] назвала его тщеславным?

Я пытаюсь сдержать ярость, поскольку если взорвусь, то не удастся заставить его слушать. Но для этого требуется все мое самообладание, до последней капли.

– Ты понятия не имеешь, кто я. Мы провели шесть месяцев вместе, и ты не потрудился это выяснить. Ты используешь мой дневних для дешевого фарса, чтобы блеснуть. Ты не знаешь моего прошлого. И настоящего. Ты не знаешь, какой ущерб причинишь, используя то, что украл.

– Но разве мы вообще знаем кого-нибудь? Я хочу сказать, что шоу исследует именно этот вопрос. Тебе нужно прийти и посмотреть! Как только ты преодолеешь свою застенчивость, ты будешь в восторге.

До сих пор мне удавалось сдерживаться, но когда он назвал это «застенчивостью», я становлюсь воинственной. Хлопаю ладонью по столу и, подавшись вперед, заставляю его отступить на полшага назад.

– Ты вовсе не великий артист, Робин! Ты посредственный комик, пытающийся возвеличить себя с помощью фальшивых чувствительных «прозрений». Ты эгоистичный ублюдок, пытающийся выглядеть интереснее. И для этого ты используешь слова, написанные женщиной, – вопреки ее воле.

Лицо Робина вдруг становится маской ярости.

– Вот как! Надо же, мне выносит вердикт девка из таверны. По крайней мере, я состоялся. А что сделала ты? Порхала, выжидая, пока мужчины упадут на твои титьки и помогут тебе.

– Робин, вот что ты сделаешь. Ты отменишь сегодняшний спектакль из-за внезапного приступа болезни и скажешь, что передумал. Затем ты перепишешь это шоу и уберешь все выдержки из моего дневника. Напиши все сам. Придумай свою бывшую девушку и дневниковые записи. Замени все детали, связанные с Джорджиной Хорспул.

Робин только ухмыляется.

– Если ты этого не сделаешь, я тебя затрахаю. Я буду появляться онлайн всюду, где тебя обсуждают, и писать о том, как ты меня предал. Я буду давать интервью о том, каково это – когда тебя предает тот, кого ты любила.

– Гм-м. Пожалуй, это привлекло бы больше внимания?.. – задумчиво произносит Робин.

– Да, но на твоем месте я бы не верила, что любая реклама – это благо. И не стала бы проверять это, когда дело касается плохого обращения с женщиной. Вспомни, чем закончились некоторые карьеры из-за того, что мужчина был заклеймен как мерзавец. В этом случае другие женщины будут солидарны с пострадавшей. Они даже могут разразиться критикой. Фестивали комедии задумаются, если я позвоню и скажу, что у них будут руки в крови, позволяя тебе показывать это шоу. Раньше или позже это будет уже не твое жизнеутверждающее эксцентричное шоу, основанное на дневнике. Нет, это станет историей о том, что твоя бывшая преследует это шоу как проклятие, называя его оскорбительным предательством. Каковым оно, собственно, и является.

У Робина раздуваются ноздри, но я еще не закончила.

– Подумай об интервью. Я могу сказать, что мы расстались из-за того, что я застукала тебя, когда ты трахался с другой. Кстати, ты это публично подтвердил. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем продюсеры «Идиотского супа» решат, что им нужны более свежие и нравственные кадры?

Робин стучит пальцами по столу, пытаясь найти выход. Я пускаю в ход свою последнюю карту:

– Я также собираюсь изложить все это Элу. Посмотрим, считает ли человек, который занимается финансами, что риск того стоит, – добавляю я, туго закручивая винт.

– Только попробуй позвонить моему агенту! – взвивается он, утратив все свое добродушие. – Это переходит все границы! Он деловой партнер и не привык к твоим играм презренной женщины.

Маски сорваны, и я с удовольсвием наблюдаю за настоящим Робином. Несмотря на то что он умолял меня вернуться, я «презренная женщина». И хотя это единственный акт мщения с моей стороны, оказывается, это я играю в игры. Все то же женоненавистничество за современным фасадом.

– О да, они так отличаются от игр презренного мужчины! Типа, говорить обо мне гадости моим родителям, за моей спиной выяснять, где я работаю…

– Понятия не имею, о чем ты говоришь. У тебя не все дома.

Вот оно: «она сумасшедшая». Последнее убежище для ублюдка, когда женщина призывает его к ответу.

Сейчас Робин решил, что, поскольку никогда больше со мной не встретится, можно молоть любую чушь.

– Ну, так как? – Я смотрю на него в упор. – Мы закончим тем, что ты обещаешь все переписать? Или будет объявление войны? Как ты сказал, девкам из таверны нечего терять. В отличие от великих артистов.

Он ворчит, и я точно определяю момент, когда он решает, что оно того не стоит.

– Ладно, – говорит он. – Я перепишу. В любом случае это был бы всего лишь предварительный просмотр. Ты действительно ограниченная особа с ограниченными горизонтами.

Злобный тон подтверждает, что он отменяет шоу. Ему нужно сорвать на мне злость.

И я понимаю, что единственное, что он любит, – это его писанина.

– Знаешь, когда мы познакомились, я не мог понять, как такая умница может быть официанткой. Теперь понимаю. У тебя был шанс обессмертить свое имя. Будем откровенны: твоя жизнь не так уж богата событиями, а ты предпочла быть злобной мегерой. Это для меня непостижимо.

– Ладно. Значит, ты только что ответил на свой собственный вопрос о том, поймешь ли ты когда-нибудь женщин, – констатирую я. – До встречи.

Через несколько секунд я заглядываю в дверь и натыкаюсь на злобный взгляд.

– Эй, Робин. Думаю, это было то, что называется «поучительный момент».



Я не верю в судьбу и карму, и тем не менее выбор времени кажется мне точным и жестоким. Как будто наверху есть кто-то, пытающийся что-то мне сказать.

Я болтаюсь у входа до тех пор, пока угрюмая служительница не приклеивает на дверь объявление о том, что «шоу отменяется», затем покидаю Уэст-стрит. У меня приподнятое настроение: я сразилась с драконом и победила. И вдруг, направляясь к своей автобусной остановке, я вижу его на другой стороне улицы. У его худой, как щепка, жены темные волнистые волосы и недовольный вид; она в толстовке с капюшоном и тесных джинсах. У него скучающее выражение лица, и они спорят о чем-то. Например, куда пойти дальше или не пора ли платить по счетчику за автомобиль на стоянке.

Я впервые вижу его после шестого класса. Мне время от времени попадались случайные фото с надписью и доходили слухи о том, что он вернулся повидаться с родными на Рождество. Но я никогда его не видела. А сейчас он здесь, слегка обрюзгший.

Я отнюдь не беспристрастна, но меня поражает, как некрасиво он постарел. Возможно, благодаря его прежнему статусу я сужу о нем слишком сурово. Прическа рок-звезды, по-прежнему длинные волосы, падающие на воротник. Но волосы поредели и выглядят сальными. Под глазами мешки, губы как-то неприятно кривятся. В юности он был худым, но с тех пор располнел. В школе он был суперзвездой, а сейчас выглядит как обыкновенный парень.

Однако кое-что изменилось: с ними та, кого я не заметила раньше. Он поворачивается, наклоняется и, подняв ее, перекидывает через плечо привычным жестом. Она хныкает. На ней полосатые шерстяные колготки и крошечный сарафан. Ей годика три. Он целует ее в щечку.

Ричард Харди – отец. У Ричарда Харди есть дочь.

Итак, чем я только что воспользовалась, чтобы избавиться от Робина? Словами. Мои слова меня спасли.

Я прикладываю к уху мобильник и звоню Девлину.

– Вы не возражаете против моего участия в последнем конкурсе «Поделись своим позором»? Несмотря на то что я уволилась?

40

Я выпускаю Джемми из клетки, чтобы он погулял, и сажусь за стол. Передо мной блокнот с листами формата А4.

– Только представь себе, – обращаюсь я к Джемми, пока он медленно, но упорно ползет в направлении раковины. – Если бы у нас была собственная квартира, мы могли бы вот так проводить время каждый день.

Карен уехала на выходные в Абердин повидать родителей, очень удачно выбрав время. Правда, я приветствую отъезд Карен в любое время. Я пишу сверху:

Мой худший день в школе


Это последняя тема конкурса «Поделись своим позором». Я еще не решила, буду ли в силах подняться на сцену и прочитать это, но знаю, что именно хочу сказать.

Я пишу, затем пытаюсь перефразировать первый вариант и в конце концов вычеркиваю все. Это так игриво, так полно стремления развлечь, так фальшиво. В тишине и покое кухни, под жужжание резервуаров с личинками по соседству я пытаюсь прогнать мысль, которая возникает каждый раз, как я смотрю на заголовок. Моя грудь бурно вздымается. Слезы текут по лицу и брызжут на бумагу, и я отодвигаю ее.

У меня за спиной хлопает дверь, и, прежде чем я успеваю взять себя в руки и скрыть тот факт, что плачу, Карен уже на кухне. У нее, как всегда, воинственный вид. Она опускает на пол рюкзак.

Пауза.

– Что с тобой такое?

Я пытаюсь заговорить, и мне приходится прикрыть рот рукой, чтобы не разрыдаться.

– У тебя какие-то новости? – спрашивает Карен.

Даже в своем нынешнем состоянии я замечаю, как ее злит то, что у меня может быть тяжелая утрата. Это помешало бы Карен наслаждаться ее собственной кухней.

Я мотаю головой, пытаясь совладать с голосовыми связками.

– Я пишу о своем «Худшем дне в школе» для конкурса на лучший рассказ в пабе, – объясняю я. – И я знаю, им хочется чего-то смешного и легкого. Но мой худший день в школе был ужасным. Думаю, он сломал всю мою жизнь.

Я закрываю глаза руками и рыдаю. Когда я успокаиваюсь и вытираю слезы, Карен все еще пристально смотрит на меня.

– Это правда, но никто не хочет правды. Я никогда никому не рассказывала правду. Мне надоело подстраиваться под людей и рассказывать то, что им хочется услышать. И делать вид, будто меня ничего не беспокоит. Это никуда меня не приведет.

– Так расскажи им правду, – советует Карен, пожимая плечами. – Трахни этих ублюдков. Худший день в школе, верно?

– Да.

– Чтобы было не смешно. Худший день. Они сами напросились на худшее – так дай им худшее.

– Стоит ли? Ведь все будут сидеть и говорить: о, это мрачно, ты мрачная, спасибо, что испортила мой вечер!

– Они пришли послушать, как люди говорят о своем худшем дне в школе. Насколько я помню, школа была офигенно ужасна. Ведь это тебе пришлось пережить твой худший день, а они будут только слушать про это, чтобы развлечься. Я бы сказала, что они легко отделались.

Я медленно киваю:

– Мне следует шарахнуть их этим по голове?

– Да. Не стесняйся в выражениях. Какого хрена тебе стесняться? Разве ты виновата в том, что твой худший день был настолько плохим?

Когда Карен произносит эти слова, в мозгу у меня что-то щелкает.

– Да. О’кей. Спасибо. Ты права. Я напишу это по-своему.

– Правильно. Рада, что все улажено. А у меня было худшее путешествие на поезде в моей жизни. А когда я проехала полпути, звонит мама, чтобы сказать, что их занесло снегом и чтобы я возвращалась. Куча дерьма.

Никто, и я в том числе, не склонен так обильно употреблять неформальную лексику, как Карен.

– Карен, – говорю я. – Спасибо тебе. Ты действительно помогла.

– Правда? О’кей.

Она выглядит озадаченной и немного смущенной.

Я предлагаю приготовить шоколадное молоко, и между нами устанавливается дух товарищества. До тех пор пока Карен не вскрикивает:

– ПОЧЕМУ ЭТА ДОЛБАНАЯ ЧЕРЕПАХА ТУТ РАЗГУЛИВАЕТ? ВЕРНИ ЕЕ НА ХРЕН В КЛЕТКУ!

Когда Карен отправляется спать, я пишу целый час, почти не отрывая ручку от бумаги. Слова текут бурным потоком.

Миссис Пембертон научила меня слову, обозначающему то, что я сейчас чувствую. Катарсис.

Теперь все, что мне нужно сделать, – найти в себе мужество, чтобы прочитать это.

41

Сцена. Микрофон. Долгий путь к сцене. Тишина в зале, которая кажется страшнее, чем тишина в любой комнате. Я не могу это сделать, я не могу это сделать, я не могу это сделать.

Я могу это сделать. Мне нужно доказать это себе, начав говорить. Глубокий вздох. Рывок.

– Когда я пыталась что-нибудь подготовить для сегодняшнего выступления, то знала, каким был мой худший день в школе. Ни минуты не сомневалась. Но вместо этого я собиралась вам рассказать о том, как мы с моей подругой Джо выпили бутылку «Малибу», закусили ананасом и прокололи друг другу уши с помощью кубиков льда и английских булавок. У Джо была стафилококковая инфекция, и ее уши распухли до невероятных размеров, а я месяц провалялась в постели. У меня нормально было проколото только одно ухо, так что я носила одно большое кольцо, как пират.

Всплеск смеха. И дыхание зала.

– Я никому никогда не рассказывала о моем худшем дне в школе. Ни лучшей подруге, ни сестре, ни маме, ни одному из бойфрендов. Ни тогда, ни потом. Не рассказала и моему психоаналитику, которого посещала, когда мне было двадцать. Но я собираюсь поговорить об этом сейчас.

Я отрываю взгляд от листа бумаги. Меня трясет, когда я вижу Лукаса, стоящего у стены возле бара. Его пристальный взгляд прикован ко мне. Я предполагала, что он может прийти послушать, поскольку знает тему. Однако подтверждение заставляет мое сердце стучать как молот. Но у меня нет времени, чтобы испугаться еще больше.

– Это был выпускной бал. Я пришла туда в облаке из волнения и гормонов, в красном платье, в которое с трудом втиснулась. Деньги на него я накопила. Оно стоило 55 фунтов, и в то время это казалось целым состоянием. От меня разило ванилью: я стянула немного духов из флакона в спальне старшей сестры Эстер. А в сумочке у меня были презервативы, спрятанные в отделении с молнией. Я купила их в автомате в пабе и никогда в жизни не чувствовала себя такой взрослой. Я никому не рассказывала о том, что начала встречаться с мальчиком, моим одноклассником. Мы планировали остаться вместе после бала – в первый раз.

Я вижу устремленные на меня взгляды и делаю над собой усилие, избегая смотреть на Лукаса. Я вижу Джо, которая не сводит с меня глаз и хмурится. Упоминание о презервативах кажется настолько личным, что я не уверена, стоило ли об этом говорить. Но поезд уже ушел. Я переворачиваю страницу.

– Я была не слишком популярна в школе. Правда, достаточно популярна, чтобы мне не в последнюю очередь предлагали поиграть в нетбол и не задирали. Крутые ребята знали мое имя. Мне казалось, что популярность нужно заработать и крепко за нее держаться. Я паясничала, когда думала, что это принесет мне одобрение. И не всегда признавалась, что знаю ответы на уроках. Я делала все, чтобы получить лучшие оценки на экзаменах, но не хвасталась своими знаниями. Я знала, кому не следует противоречить. И я знала, на кого мне нужно произвести впечатление.

На том балу мне сначала показалось, что эти годы борьбы приносят плоды. Самый популярный мальчик в школе сказал мне, что я «в форме». Он был Тот Мальчик. Думаю, в каждой школе есть такой, который несет себя так, будто он Джим Моррисон[97]. Его почитали и желали. Его слово – закон. Что касается девочек, то он общался только с пчелиными королевами – горсткой девиц, достаточно привлекательных, чтобы быть достойными его. Он мне не нравился, и я не ожидала, что могу когда-нибудь понравиться ему. Но я хотела его одобрения. Все хотели. Его мнение могло тебя возвысить или уничтожить.

И он сделал мне комплимент. Беспрецедентный случай. Это была коронация. Словно ты попала в мыльную оперу, и тебя номинируют на «Оскар». Затем он добавил: «Ты выглядишь, как путана высокого класса». Все засмеялись. Я тоже засмеялась, чтобы показать, что я не заносчивая. Если я смеюсь, значит, не являюсь объектом шутки. Мне хотелось верить, будто он сказал, что я выгляжу соблазнительной. Однако я знала, что на самом деле это вовсе не комплимент. Он ясно дал понять, что я девушка, надеющаяся на внимание особого рода, что я активно напрашиваюсь на то, чтобы со мной обращались определенным образом. Он говорил: ты дешевка – а я с энтузиазмом соглашалась.

Тот Мальчик сказал, что хочет «что-то мне показать». Как бы мне тогда ни хотелось верить, что мы с ним друзья, я знала, что надо мной насмехаются. Вспомните те случаи из вашей жизни, когда вы чувствовали, что все в курсе чего-то, а вы – нет. Затаив дыхание, они наблюдают, купитесь ли вы, и шепчутся, сдерживая смех, чтобы не испортить шутку. Это был именно тот случай. И тем не менее я сказала с глупой усмешкой: «О, о’кей…» – жаждая, чтобы они меня приняли в свой круг. Мне хотелось быть задорной Джорджиной, которая полна энтузиазма и такая славная. Да, непременно славная. Никогда не переставай улыбаться. Улыбайся, смейся – и тогда все будет в порядке.

В зале так тихо, что можно услышать, как упадет булавка. Я продолжаю:

– Те, кто не входил в его команду, наблюдали с удивлением и завистью, как он за руку уводит меня с вечеринки. Он работал на публику, желая, чтобы его увидели со мной. Я помазана самим королем. Джорджина Хорспул только что получила неслыханное повышение. Уж если он ее хочет, значит, она того стоит.

Я шаркаю ногами и переворачиваю листы в гробовой тишине, и микрофон усиливает их шуршание.

– Тот Мальчик привел меня в неисправный туалет. Он запер дверь, прежде чем я поняла, где мы находимся. Затем, ухмыляясь, встал между мною и дверью. Я ничего не понимала.

– Что мы здесь делаем? – спросила я.

Он грубо толкнул меня к стене и попытался поцеловать. Я со смехом оттолкнула его. Смех получился какой-то глухой и фальшивый.

– В чем проблема? – спросил он. – Я же тебе нравлюсь.

Это не было вопросом.

– Ты мне действительно нравишься, – поспешно произнесла я, потому что хотела, чтобы этот мальчик так думал, и хотела нравиться ему.

– Тогда в чем проблема? – повторил он.

Он снова прижал свой рот к моему. Его рот был мокрый, и зубы прижались к моим губам. Поцелуй отдавал сидром. Но он же был Тем Мальчиком. Он хочет меня поцеловать! Это неслыханная честь! Как же я могла остановить его?

Мой жизненный опыт не подготовил меня к этому. Школьные учителя, родители – все учили, что милые девочки говорят «пожалуйста» и «спасибо», оказывают людям услуги, оправдывают их ожидания, не оскорбляют ничьи чувства и никого не обижают. Мы не говорим «нет». Этот мальчик чего-то от меня хочет, и я должна пойти навстречу.

Я снова бросаю взгляд в зал и вижу Джо, у которой струятся по лицу слезы. Она держится за Клем и Рэва, которые сидят по обе стороны от нее. Они оба бледные и потрясенные. Я поспешно отвожу взгляд, чтобы не заразиться слезами Джо. И я все еще не в состоянии посмотреть туда, где, как мне известно, мужчина с черными волосами и темными глазами наблюдает за мной.

– Он снова меня поцеловал и потянул за лиф платья, пытаясь высвободить из бюстгальтера. К счастью, платье было на размер меньше и сидело плотно, как шкурка на сосиске. Ему не удалось продвинуться ни на сантиметр. «Не надо!» – сказала я.

Мой голос впервые прерывается. Сглотнув, я продолжаю:

– Но я пыталась произнести это беспечным, веселым тоном. Как будто «Не надо!» следует перевести следующим образом: «Не надо, но, конечно, СДЕЛАЙ это в другой раз, только, наверное, не сейчас, потому что я Хорошая Девочка».

– Что с тобой не так, черт побери? – осведомился он.

Я ненавидела себя за то, что не удалось отвлечь его. Я была забавной, крутой Джорджиной, и мне хотелось доказать, что я могу справиться. Мне хотелось, чтобы все хорошо кончилось. Не следует огорчать его. Что со мной не так, черт побери? Ему не удалось сорвать с меня платье, но он сорвал завесу с ужасной истины: я не та, кем кажусь. Я пыталась всех одурачить, чтобы думали, будто я веселая, бесшабашная девчонка, которой все нипочем. Но я неопытная, испуганная и вовсе не крутая. Мне казалось, что, если это обнаружится, будет катастрофа. Я должна была решить психологическую задачу: как отказать ему таким образом, чтобы он не подумал, что я отказываю. Его не заботило, чем закончится эта история, чего нельзя сказать обо мне. Ведь рассказывать-то будет он.

– У меня есть бойфренд, – говорю я, рассудив, что это не оскорбит его мужское достоинство.

Он возразил:

– Ха! У тебя его нет. Кто он?

Я не хотела впутывать в это моего бойфренда. Мне не хотелось открывать его имя. А то еще станут совать свой нос и выражать презрение к тому, что у нас есть, к тому, что для меня дороже всего. Он безупречен, и он мой. Его нужно защитить любой ценой.

Я сказала:

– Ты его не знаешь.

– Чушь, Джорджина. Все знают, что у тебя никогда никого не было. Ты всегда носилась с романтикой, как эта старая курица на уроках английского.

Точные удары ножом в жизненно важные органы. Какой ужас: все учуяли мое отчаянное желание нравиться. Этот мальчик говорит мне, что это всем известно. Я отвратительная, убогая, жалкая.

Сейчас я беззвучно плачу, слезы текут по лицу, но голос все еще уверенный.

– Он снова попытался меня поцеловать, и я оттолкнула его со словами: «Давай вернемся на вечеринку и выпьем пунша». И тут он спросил, чтобы показать, что не купился на мою попытку сменить тему:

– Ты девственница?

– Нет, – ответила я.

– Вот и хорошо, – сказал он.

Он расстегнул молнию на своих джинсах, а я стояла, прижатая к стене, в свете ламп, ярком, как в операционной. И я думала: зачем я здесь, как мне сбежать? И почему все вдруг пошло не так?

Это была моя вина.

Я обвожу взглядом зал и вижу море обращенных к сцене лиц. У меня больше не получается сосредоточиться на ком-то одном.

– Более умная, более обаятельная, более хорошая девочка, чем я, нашла бы правильные слова, чтобы выкрутиться и в то же время угодить ему. То, что я не могла найти выход, – еще одно доказательство моей глупости и незрелости. Конечно, мальчики на вечеринках стараются ускользнуть с девочками в туалет – чего же еще я ожидала? Мне повезло, что кто-то не из моей, а из высшей лиги захотел этого. Неблагодарная и нелепая. Может быть, более умная, более обаятельная девушка просто уступила бы.

Я солгала: я была девственницей. И никогда прежде не видела мужского органа в реальной жизни. И вдруг – вот он, высвободившийся из джинсов «Леви». Это было все равно что увидеть Чужого, вырывающегося из груди Джона Херта. Я запаниковала, понимая, что он зашел слишком далеко, чтобы отступить. Он чего-то хочет. Мне ни в коем случае нельзя уходить. Но, с другой стороны, нельзя допустить, чтобы это случилось.

Он схватил мою руку, я выдернула ее. Он снова схватил, я опять выдернула. При третьей попытке он зажал мою руку так крепко, что остались синяки, и ему удалось положить ее на это. Он разразился торжествующим смехом, хотя я мгновенно отдернула руку. Мы оба знали: теперь он будет всем рассказывать, что я добровольно сделала это, и я не смогу отрицать. Вот как это делается: тебя ломают постепенно.

Все это продолжалось: меня хватали за руку, я выдергивала, мои просьбы уйти оттуда игнорировали. Мне казалось, что я тут уже час, хотя, вероятно, прошло всего несколько минут. Но я знала: когда речь идет о моей репутации, это все равно что провести тут всю ночь.

– Ты же знаешь, как это делать, не так ли? – спросил он. – Ты сексуальная девочка.

Лесть сработала на какую-то секунду. Он принизил меня, а сейчас снова возвышает. Бросает мне спасательный круг, давая понять, что я могу выйти отсюда с хорошими рекомендациями.

Я отрываю взгляд от страницы.

– Тот момент, когда вы подумываете сдаться или в самом деле сдаетесь, будет терзать вас всю оставшуюся жизнь. Вы думаете в этот момент, что это случилось с вами, потому что вы плохой и слабый человек и на самом деле этого хотели. А ведь фактически речь идет о том, чтобы выжить. И какой бы выбор вы ни сделали, это вовсе не ваш выбор.

Его рука сжимает мою, как клещи, и он двигает моей рукой вверх-вниз, вверх-вниз.

– Теперь сделай это сама, – приказывает он. Он отпустил мою руку, и я сразу же это сделала.

– Да! – закричал он, торжествуя. – Вот так.

Я сделала это, и теперь уже ничего не изменишь.

Я позволила этому произойти ради того, что значило больше всего: ради популярности. Великая религия. Стремление нравиться. Но я не нравилась. Я смотрела в его глаза, выражавшие презрение, и видела, что совсем ему не нравлюсь. Фактически моя капитуляция заставила его еще сильнее меня презирать. Да, я знала это.

Я сказала:

– А сейчас я хочу вернуться на вечеринку, – и направилась к двери. Он остановил меня, схватив за запястья, и швырнул к стене. Раньше он только применял силу, теперь же действовал с яростью. Я и так уже была напугана, а сейчас ощутила ужас. Ты не знаешь, что такое физическое насилие, пока кто-то гораздо выше и сильнее тебя не попытается его применить. Я думала, что даже в фильмах, где угодившие в ловушку девицы колотят маленькими кулачками в грудь мужественного Тарзана, при желании могут его оттолкнуть. Нет, не могут. Это был настоящий шок. А вместе с шоком пришла паника, потому что я знала: то, чего он хочет, случится. Он тянул вверх мой подол, добираясь до запретного места.

Зал затаил дыхание, ожидание вибрировало.

– Я подумала: «Только не так, не с ним». Мне помогла мысль о том, для кого я хотела себя сберечь. Когда я говорю «сберечь себя», то имею в виду невинность не только в сексуальном смысле. Я знала, что он хочет, чтобы я сберегла себя. Один последний бросок игральных костей – и интуиция срабатывает. Меня осенило, как заставить этого парня отпустить меня. Я сказала:

– Кто ты? Грубый насильник?

Он выпустил меня, словно я была радиоактивной.

– Не льсти себе, – прошипел он. Итак, тот, кто запер меня в туалете и пытался изнасиловать, заявляет, что я переоцениваю свою соблазнительность. Быть изнасилованной – это слишком хорошо для меня. – Ты высокого мнения о себе, Джорджина Хорспул, но ты – посредственность.

Однако это сработало. Я громко выговорила слово «насильник», и ему не захотелось увидеть себя в этой роли. Он застегнул молнию и презрительно скривил губы, выражая свое отвращение. Я отперла дверь и вышла на свободу.

Но я угодила в другую ловушку и в некотором смысле пребываю в ней до сих пор. Когда я вернулась на вечеринку, оказалось, что все нас ждали. Шокированные восклицания, руки, прижатые ко рту, перешептывание. Как будто наш совместный уход расставил все точки над «i».

Я взглянула на Того Мальчика. Он многозначительно облизал губы и потряс кулаком. Все члены его клики начали улюлюкать и свистеть. Он поклонился. Я застыла на месте.

Тот Мальчик вложил мне в руку стакан с выпивкой и сказал: «Ты класная девчонка, потрясающая техника» – что опять вызвало выкрики. Что я должна была сказать? Закричать, что я этого не делала, что я не хотела этого делать? Все видели: я пошла с ним в туалет добровольно. Потом я позволила ему поцеловать меня. Я трогала это, даже когда его рука не держала мою. Я СДЕЛАЛА это.

Слово Джорджины против слова Рок-звезды, Кумира. Никто не поверил бы мне. Ведь мне повезло, что он обратил на меня внимание и выбрал из толпы жаждущих! Мстительная дура, которая много о себе понимает.

Он дал пять своим приятелям, смотревшим на него с благоговейным почтением. Пчелиные королевы взирали на меня с восхищением, смешанным с отвращением.

Он был Тот Мальчик, а я больше не была Джорджиной. Я была Той Девочкой, которая на вечеринке таскается по туалетам, занимается там сексом – и снова появляется, наглая и бесстыжая, чтобы потребовать бесплатный прохладительный напиток с ромом за свою работу. Спросите любого, с кем я ходила в школу, – вероятно, они знают эту историю. Она моментально сделалась частью моей официальной биографии.

Ко мне подошла моя лучшая подруга. Она улыбалась, слегка напуганная, но считавшая, что я совершила решительный прыжок во взрослую жизнь. Да еще сделала это с парнем, обладающим самым высоким статусом. Вау, Джорджина! Как же я могла ей сказать, что все не то, чем кажется, что я опустошена, что этот вечер нашего торжества превратился в ужасную травму? У меня не хватило слов, чтобы оттолкнуть этого парня, а теперь не хватило слов, чтобы объяснить, что со мной случилось.

Я не убежала, не залилась слезами, не повела себя как жертва. Урон был нанесен, но мне не хотелось быть жертвой. Это не в моем духе. Я не была сломлена, нет. Все будет о’кей. Все под контролем, и у меня есть выбор. Нужно нормализовать ситуацию и не устраивать суматоху.

А теперь глубокий вздох – и переходим к последней части.

– Но все рухнуло, когда я отыскала взглядом парня, в которого была влюблена. Он с кем-то целовался. Возможно, это была реакция на то, что я, по его мнению, сделала. Однако я не была в этом уверена. Я хотела завыть, как раненый зверь, от этой несправедливости. Я потеряла его. Джорджина, которая дает в туалете, не может быть любимой девушкой. Даже не помню оставшуюся часть вечера, не помню, когда он ушел. Я много пила, словно желая забыться. В конце концов, когда я огляделась, ища его, он уже ушел. Навсегда. После этого все остальное не имело значения.

Я сказала родителям, что заночую у Джо, прикрывая таким образом свое пребывание в номере гостиницы. И сейчас я не могла вернуться домой и отвечать на их вопросы. Я пошла в отель «Холидэй», лежала на двуспальной кровати в своем красном платье и плакала, пока не заснула. Я себя ненавидела.

С того вечера я себя ненавижу. Я так и не смирилась с произошедшим, поэтому не может быть никакого прощения. А мне нужно простить себя. Не того парня, который это сделал, он может убираться ко всем чертям. Нет, себя. Я была так сурова к себе за то, что не оказалась сильнее. За то, что не предвидела то, что случилось. За то, что была так слаба, что хотела нравиться. За то, что не нашла правильных слов, чтобы остановить это.

Сегодняшнее шоу называется «Поделись своим позором». Но эта история сюда не подходит, потому что это его постыдный секрет, а не мой. Это не было моей виной. Если с вами случалось подобное, тогда позвольте мне вам сказать: это была не ваша вина. Спасибо за то, что слушали.

Я закрываю блокнот в потрясенной тишине, и по моей щеке катится слеза. Один хлопок, два хлопка, к ним присоединяются другие – и вот уже гром аплодисментов, и все встают.

Мои друзья поднимаются на сцену и обнимают меня. Они тоже в слезах. Из-за их голов я вижу, как Лукас Маккарти мчится к двери, ведущей на лестницу, распахивает ее и, не оглядываясь на меня, исчезает. Мне все равно.

Я ощущаю слабое головокружение и невесть откуда взявшуюся легкость. Больше не нужно тащить на себе эту тяжесть. Я произнесла эти слова вслух. Я использовала свои слова – и сняла проклятие.

42

Единственный минус при обсуждении истории с Ричардом Харди заключается в том, что мои друзья, особенно Джо, задеты, ведь я никогда им это не рассказывала. Я пыталась успокоить их, утверждая, что если бы дружила с Опрой Уинфри, то все равно ни словом бы не обмолвилась. «Но почему теперь?» – спросили они.

И я объяснила: тема конкурса на лучший рассказ была словно вызовом вселенной. Робин, его план использовать мой дневник. Ричард Харди, у которого маленькая дочка (не сомневаюсь, ему бы не хотелось, чтобы с ней обошлись подобным образом). Он объявился, целый и невредимый, и ему дано такое счастье. И Лукас Маккарти, который отверг меня во второй раз. Я больше не могла хранить секрет: цена была слишком высока, чтобы продолжать платить. И я резко оборвала все это.

Хотя друзья в ужасе от моего мучительного испытания, Клем очень заинтересовалась кровавой драмой и интригой. «О боже, этот обалденный парень в баре – твой бывший бойфренд? О БОЖЕ!» – восклицала она до тех пор, пока Рэв не бросил на нее взгляд, который мог бы превратить ее в камень.

Эстер, у которой макияж растекся по щекам, подошла и повисла на мне, как коала.

– Почему ты мне не сказала? – повторяла она. Бедный Марк маячил на заднем плане, потупив взгляд и скрестив руки на груди, как добрый викарий со своими прихожанами.

– Честное слово, я никому не говорила. Даже себе. Мне нужно было сначала рассказать себе, а это только что произошло. В мои планы не входило, чтобы ты узнала вот так.

– О, не будь дурочкой. – Эстер замолчала и снова вытерла глаза. – Мы подшучиваем над тобой и критикуем, Джордж, но все мы самого высокого мнения о тебе. И мы очень хотим, чтобы у тебя все было прекрасно. Прости, если это было неясно.

– Я знаю, – отвечаю я.

Я не победила в конкурсе. Победа досталась мужчине по имени Том с волосами, забранными в лошадиный хвост. Он рассказал историю о том, как его вырвало яблочным пирогом на уроке географии, проходившем в форме загородной экскурсии.

Но я все равно победила. Впервые я не боялась будущего и хотела использовать его возможности. Меня спасли слова. Мои слова.



На следующий день, в десять часов вечера, позвонили в звонок парадного входа. Иногда звонят дети, пробегающие мимо, так что я не пойду, если не позвонят дважды.

Несколько минут спустя снова звонят.

Либо Карен заказала пиццу, либо явился какой-то гость, который никогда прежде не бывал в этом доме и не знает, что нужно стучать с черного хода, в дверь кухни. Карен спит, сверху доносится ее храп. Надеюсь, это маргарита с корочкой в двенадцать дюймов и дополнительными халапеньо. Рискованно будить Карен, чтобы узнать, не ее ли это заказ. А если не разбужу, она начнет метать громы и молнии. Мне в самом деле хочется съесть эту пиццу.

Осторожно выглянув из-за занавески, я вижу высокого темноволосого мужчину; руки засунуты в карманы пальто, подбородок опущен на грудь. У меня захватывает дух, сердце бешено колотится.

Сделав глубокий вдох, я открываю дверь.

– Привет.

– Привет, – отвечаю я.

– Прости, что ворвался без предупреждения. Я не знал, как сформулировать это по телефону. Можно войти? – спрашивает Лукас.

Я отступаю, впуская его.

– Давай побеседуем на кухне, – предлагаю я, притворяясь спокойной. – Там можно закрыть дверь.

Кивнув, Лукас следует за мной. Я со щелчком захлопываю дверь. Мы устраиваемся за обеденным столом, напротив друг друга.

– Я слышал твое выступление в пабе.

– Я знаю. Видела тебя. Ты сразу ушел.

– Я… – Он не в состоянии говорить, и это поражает меня. Я пристально смотрю на него, и тянутся минуты. Он смаргивает слезы и откашливается.

– Мне пришлось уйти, так как нужно было подумать, и я не хотел говорить при других. Надеюсь, ты не сочла это хамством.