– О господи, он попросил продиктовать по буквам мое имя, пользуясь полицейским алфавитом[68], а я не знала этот алфавит! БОЖЕ МОЙ! Я сказала «титьки»!

Я рыдаю от смеха.

– Титьки, титьки, инди?! – задыхаясь, повторяю я.

– Я не могла придумать ничего, что начинается с «тэ»! Ой, кошмар!

– Как ни странно, Титьки Титьки Инди – мой порнопсевдоним. – Как только я произношу эти слова, я вижу приближающегося Лукаса. По-видимому, он давно находится в пределах слышимости.

– А вдруг они аннулируют мою страховку?! – хнычет Китти.

– За что? – спрашиваю я.

– За непристойную речь!

– Не думаю, что непристойная речь – официальная причина для аннулирования страховки.

Китти вынимает свой мобильник и начинает гуглить.

– О нет, Джорджина, нужно было сказать: кило, Индия, танго, танго, Индия.

– Да, это больше похоже на правду, чем «титьки». Или, коли на то пошло, «индии».

– Я никогда больше не смогу позвонить на прямую линию!

– Вообрази, каким скучным обычно бывает его день, Китти. Ты оказала ему услугу.

Мы снова заходимся от смеха. Ах, как объединяет разделенный с кем-то смех! Непременно скажу Девлину о том, как я рада, что он нанял Китти.

– Джорджина, – прерывает нас Лукас. – Тебе пора наверх. Про тебя уже спрашивали. Твой выход.

Вздрогнув, я смотрю на часы. Почему так летит время?

– О, да-да. – Я нахожу под стойкой свою сумку и вытаскиваю измятые листы бумаги.

– Удачи, – говорит Лукас, когда я выпрямляюсь.

– То, что я это делаю, доказывает, что я не в своем уме? – спрашиваю я.

Меня охватывает страх сцены, и зубы начинают выбивать дробь.

– Я не знаю, какая ты, когда в своем уме, – с улыбкой отвечает Лукас.

А вот это правда.

Китти исчезает за углом стойки и появляется с «Просекко». Она вручает мне бутылку, как заколдованный амулет для рыцарского турнира.

– Возьми это с собой! Удачи!

Китти определенно мне нравится.



Во время долгого пути вверх по лестнице, с «Просекко» в руках, я вспоминаю слова папы: ты любишь выпендриваться, но терпеть не можешь быть в центре внимания. Добравшись до двери зала, я вижу мольберт, к которому прикреплена тема. «Разделите свой позор: МОЙ ХУДШИЙ ДЕНЬ НА РАБОТЕ!» И список участников. Они неправильно написали мое имя: «Джорджина Хоуспул».

Я бывала в этом зале, когда здесь было пусто и высилась груда упаковочных ящиков. А сейчас он забит людьми. Почти все сидят, но кое-кто сгрудился у маленького бара в дальнем конце. Его обслуживает Девлин. Слава богу, что не Лукас.

Электрические лампочки повесили на шнуре вдоль стен, выкрашенных зеленой краской. Тут еще пахнет затхлостью и чувствуется, что всего несколько недель назад убрали чехлы от пыли.

В дальнем конце зала низенькая сцена с микрофоном. Теперь это уже реальность. И о чем я только думала?

Ведущий – автор обзоров в «Стар». Его зовут Гарет, и ему двадцать с чем-то лет. Он уже представился мне раньше. Гарет явно томился в ожидании, так как при виде меня вздыхает с облегчением:

– Джорджина? Джорджина! Пожалуйста, аплодисменты Джорджине, которая выступает последней.

Я забираюсь на сцену, разворачиваю листы и обвожу взглядом зал. Люди шаркают ногами и тихо переговариваются.

А вот и судьи! Сидят, как три мудрые совы: одна женщина и двое мужчин. Да, один из них действительно мистер Кит. Ну что же, пускай. Чем хуже, тем лучше.

Я открываю рот, откашливаюсь, и на меня давит груз ожидания.

– Привет! Вау… – Микрофон издает пронзительный звук, и Гарет говорит:

– Немного отойдите, вот так.

Мне окончательно становится не по себе.

– Извините… Не знаю, слышали ли вы когда-нибудь о Тесте Официанта. Идея в том, что можно судить о характере человека по тому, как он обращается с обслуживающим персоналом. Если вы с кем-то встречаетесь, не судите об этом человеке по тому, как он обращается с вами. Благодаря тому, что я была официанткой, барменом, а также очень короткий и несчастливый период хозяйкой ночного клуба (звучит двусмысленно?), я знаю, как это верно.

Я обвожу взглядом зал, чувствуя, что те люди, которые меня знают, желают мне успеха, а все остальные наблюдают с отстраненным любопытством.

– Пару лет назад я работала в одном очаровательном кафе: канделябры, золотистые обои с рисунком из цветов глицинии и розовые холодильники «Смег». Там подавали «Кир Ройяль»[69], салаты с цыпленком и такие гигантские куски торта, что вполне можно было обойтись без салата. На вечерний чай к нам ломились толпы.

В то Рождество зашли несколько женщин из соседнего офиса. Все они были милые, за исключением одной особы. У нее короткая стрижка, сильно подведенные глаза и сумрачный вид.

Она подзывает меня и говорит:

– Я – веган, к тому же не могу есть мучное и сахар. Итак, что вы можете мне предложить?

И это при том, что перед ней меню, в котором полно бисквитов, взбитых сливок, варенья и сэндвичей. Она же не предупредила нас заранее! И после этого еще ждет от меня предложений?! Мы с ней обе понятия не имеем, что же ей есть.

– Я спрошу шеф-повара, – говорю я.

Я направляюсь на кухню с тяжелым сердцем. В кафе праздничная суета, число клиентов зашкаливает, и это не считая большого количества предварительных заказов. Я знаю, что, когда появлюсь с требованиями этой противной клиентки, они рады будут выместить на мне стресс. Я оглашаю ее требование, и они со смехом отвечают:

– Она может выковыривать огурцы из сэндвича с тунцом, огурцами и майонезом.

Я кротко осведомляюсь:

– А больше ничего нет? Потому что это ей вряд ли понравится.

И тогда шеф-повар орет:

– ДАЖЕ ЕСЛИ БЫ У МЕНЯ БЫЛО ВРЕМЯ ПРИГОТОВИТЬ ТО ЧТО ХОЧЕТ ЭТА ЗАРАЗА Я ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЮ, ЧТО ОНА ХОЧЕТ ТАК ЧТО НИЧЕГО НЕ ВЫЙДЕТ И НА БУКВАЛЬНОМ И НА КОНЦЕПТУАЛЬНОМ УРОВНЕ. ТЫ МЕНЯ ПОНЯЛА?

Я делаю паузу, и у меня шумит в ушах. Мне это снится – или мой рассказ действительно вызвал смех? И я продолжаю:

– Да, это справедливое замечание, хорошо сформулированное, но оно не особенно мне поможет. Я возвращаюсь в зал и самым умиротворяющим тоном сообщаю, что, поскольку она не предупредила заранее, мы мало что можем сделать. Нам так жаль!

Сумрачная девушка, брызгая слюной, заявляет, что это возмутительно.

– Вы работаете в индустрии сервиса – и не можете придумать какой-нибудь рецепт? Значит, я должна остаться голодной в Рождество? И это при том, что моя фирма оплачивает мой праздничный ланч?

Как будто я Джейми Оливер, а она Оливер Твист! Затем она указывает на текст, набранный курсивом в самом конце меню, который гласит: «Если вы не увидите здесь того, что любите, пожалуйста, скажите нам – и мы приложим все усилия, чтобы исполнить ваши желания!»

В эту минуту я могла бы проткнуть вертелом того простака, которому пришло в голову написать этот бред в меню, потому что это мило звучит. Ему и в голову не пришло, что таким образом он дает зеленый свет всем придуркам и нытикам. И это в наши дни, когда многие помешаны на диетах и здоровом питании.

– Сейчас в кафе большой наплыв, и число вариантов у вас очень ограничено, – говорю я с улыбкой, скрежеща зубами.

– О, так значит, это МОЯ ВИНА, – отвечает она. Теперь к нашему разговору прислушивается уже весь зал.

Я жду, пока она успокоится, хотя знаю, что она никогда не успокоится.

– Что же я тогда должна есть? – осведомляется она.

– Поскольку вы не предупредили нас заранее, есть предел и нашим возможностям.

– Нет никакого «предела», вы просто ни на что не способны! Ничего не можете приготовить для вегана! И это в наше время! Пожалуйста, я хочу побеседовать с вашим управляющим.

Нашего управляющего не было на месте, поскольку он болел. Я так и сказала клиентке.

Я смотрю в зрительный зал. К счастью, на глаза мне попадается Рэв, у которого улыбка от уха до уха. Он поднимает вверх большие пальцы.

– Теперь выражают недовольство остальные клиенты за этим столом, так как я не имею возможности принять у них заказ, пока не разрешится конфликт. А я не могу взять из воздуха ризотто на кокосовом молоке, приправленное сиротскими слезами.

В панике я спрашиваю:

– Как насчет салата из огурцов?

Она соглашается на салат из огурцов, но при этом злобно шипит, и тон у нее раздраженный.

Я возвращаюсь на кухню. Повара в ЯРОСТИ, оттого что я позволила кому-то заказать блюдо, которого нет в меню, в то время как они недвусмысленно отказались удовлетворить это требование. Много крика и шума – и снова резкий отказ. Но я же ей обещала, что она получит салат. До чего же тяжело проходить между Сциллой и Харибдой!

Итак, кончается тем, что я готовлю салат сама, а повара нарочно толпятся вокруг меня. Их очень злит, что я отсвечиваю на кухне. Я подаю салат, и у клиентки такой вид, будто я вымазала свою руку в дерьме и пытаюсь обменяться с ней рукопожатием.

Смех в зале. Настоящий, искренний смех.

– Она не дотрагивается до салата. Все клиенты за этим столом не оставляют чаевых и удаляются, кидая на меня сердитые взгляды. Через две недели меня уволили, потому что «нам не нужно столько сотрудников, когда кончился наплыв». Нет, конечно, это ни в коем случае не из-за того, что та женщина прислала жалобу на «поведение вашей официантки», а ее фирма регулярно тратит деньги в этом кафе, и у них там открыт счет. Нет, ничего подобного! Мне пришлось продать кое-что из своих рождественских подарков, чтобы заплатить за квартиру. И вот несколько недель спустя я сталкиваюсь с этой женщиной на улице. Она пожирает мятное мороженое с шоколадной крошкой. – Я кланяюсь. – Конец.

Зал взрывается аплодисментами. Я схожу со сцены и делаю глоток «Просекко». Украдкой бросив взгляд в сторону столика жюри, я вижу, что даже мистер Кит слегка хлопает в ладоши.

– Я выбрала правильную историю? – осторожно спрашиваю я Гарета, расплывшегося в улыбке.

– Если вы хотите стать победителем конкурса, то я скажу: «Да».

22

Я полагала, что ни к чему устраивать свой стендап-дебют во время рабочей смены: это слишком большое напряжение. Но оказалось, что вернуться в бар и уверенно произнести: «Кто следующий, пожалуйста!» – хороший способ справиться с нервным возбуждением после выступления на сцене.

– Эй, иди-ка сюда! – зовет меня Девлин, следуя за посетителями, выходящими из зала. Он неловко заключает меня в объятия за барной стойкой. – Ни в одном из моих пабов так не смеялись с тех пор, как случайно просочились мои фото, на которых я голышом. Люк, эта девушка была потрясающей.

Возле нас оказывается Лукас, у которого в руках коробка с лимонами. Он слегка кивает. Ну что же, спасибо и на этом.

– Ты победила? – спрашивает он.

– Пока не выяснилось: нужно было подождать последнее выступление, – объясняет Девлин. – Ты сделаешь их всех, правда?

– Да, таков был план. – Я пожимаю плечами и улыбаюсь. – Если только я не провалилась.

– Это было совершенно не похоже на провал.

Посмотрев на меня, Лукас отводит взгляд.

И вдруг у меня возникает дежавю. Настороженное выражение его лица напоминает взгляд, которым он однажды посмотрел на меня. Нам тогда нужно было вместе представить эссе на тему: «Грозовой перевал» – это история искупления или отчаяния?» Я процитировала Лукаса без его разрешения, отклонившись от сценария, чтобы вызвать смех.

Тогда, в классе, на его лице было написано: «Кто же ты такая?» Но с какой стати такое выражение лица сейчас? Конечно, он не знает, кто я. Может быть, у людей всю жизнь одинаковое выражение лица, один и тот же тик, и я просто что-то себе выдумываю.

– Это реальная история или ты ее придумала? – спрашивает Дев, вталкивая меня в зал.

– К сожалению, реальная. Я бы предпочла, чтобы подобного со мной не случалось.

Это избитый анекдот, несколько отшлифованный. Вот в чем проблема с моей жизнью: она создает слишком много анекдотов и больше ничего. Никому не хочется быть несчастным, чтобы оставить после себя смешные и удивительно грустные мемуары, как Кеннет Уильямс[70].

– Это был рассказ о вегане, Люк, – говорит Дев.

Однако у Лукаса избирательный слух: он игнорирует Девлина ради нового посетителя. Несмотря на эйфорию, у меня мелькает мысль: «Почему он не может порадоваться за меня?»

– Вот она! – Рэв ведет за собой Клем, Джо, Эстер и Марка, приближаясь к бару. – Действительно хороший выбор, Джордж, и идеально рассчитано по времени.

Они хором говорят о том, какое получили удовольствие, и я купаюсь в лучах славы. Правда, нужно сделать скидку на то, что 1) они меня знают и 2) они рады, что я ничего не учудила. Но в остатке – подлинное восхищение. Я сияю, и это непривычное чувство, подобное солнечному лучу после нескольких недель дождей. В кои-то веки я ничего не испортила, и у меня крошечный триумф. Я сделала что-то стоящее по собственной инициативе. О, это глупо звучит, но я чувствую себя индивидуумом. У меня впервые такое место работы, где меня называют «дорогой», «милой» и «блондиночкой».

Мои друзья удаляются, чтобы устроиться в уютном уголке. Даже Эстер с Марком решили остаться и еще немного выпить: «Мы оплатили бебиситтера до десяти часов». Все идет хорошо и спокойно до тех пор, пока я не поворачиваю кран, чтобы налить четвертую порцию легкого пива мужчине в майке «FAC51»[71]. В эту минуту дверь открывается, и вместе с порывом ветра неспешной походкой входит Робин.

На нем темно-синее пальто, которого я не видела прежде, и беспечно-нахальное выражение лица, которое мне определенно хорошо знакомо. Он пришел вместе с низеньким мужчиной с лысиной, в верблюжьем пальто. На мой взгляд, весь вид этого человека ненавязчиво говорит о богатстве в «лондонском» стиле. Робин окидывает зал характерным для него взглядом: он как бы отстранен от этой компании и выше ее, и задача зала – произвести на него впечатление. Врожденное самомнение.

Он видит меня через считаные секунды после того, как я замечаю его. Теперь уже не получится ускользнуть.

– О, привет, – говорит Робин, и глаза его расширяются. – То ее нигде нет – а то она повсюду.

Я собираюсь с силами, отсчитывая сдачу мистеру «FАС 51».

– Привет.

– Я слышал, что здесь хорошо, – говорит Робин, как будто я собираюсь обвинить его в том, что он меня преследует.

– Это верно, – отвечаю я голосом девушки-робота, подчеркивая, что не хочу ничего личного. – Что вы будете пить, джентльмены? – продолжаю я с фальшивой бодростью.

– Значит, вот как у нас обстоят дела, Джорджина? – говорит Робин. – Незнакомцы. Даже более чужие, чем незнакомцы, поскольку мне не нужно снова представляться.

Его спутник переводит взгляд с Робина на меня и обратно, и я скрежещу зубами. Как всегда, Робин ни с кем не считается!

Я беру пустой стакан и предлагаю:

– Есть много сортов настоящего эля.

Робин вздыхает и, оперевшись ладонями о стойку, изучает ярлыки на бочонках. Моя спина напрягается. Кит уже осквернил это помещение, сделав кучку, но я чувствую, что Робин тоже собирается это сделать. Он захватчик.

– Пожалуй, я попробую пинту «Первой Блондинки», благодарю. Это подходит, Эл?

Наверное, это его агент. Я много раз сидела рядом с Робином во время дискуссий о том, получают ли его коллеги больший гонорар, чем он.

– То же самое, спасибо, – говорит Эл, который чувствует себя неловко.

Я открываю кран, беру деньги, отсчитываю сдачу, наполняю стаканы. Все это время Робин не отрывает от меня взгляда.

«Они выпьют одну пинту, может быть, две, – говорю я себе, – а потом уйдут». Я обслуживаю их с широкой улыбкой, которую решила не стирать с лица на протяжении всего визита Робина.

Столик, за которым сидят Рэв, Клем, Джо и моя сестра с мужем, находится в дальнем конце зала, и они еще не заметили Робина. Я отыскиваю в сумке мобильник и посылаю сообщение Джо:

Здесь Робин. Скажи всем, чтобы вели себя как ни в чем не бывало, как будто я ни слова не сказала о нем после того, как мы расстались. хх


Подумать только, а я-то считала, что эту смену проведу на нервах совсем по другой причине.

Скорость, с которой Робин выпивает пиво и вскоре снова оказывается у стойки со стаканами, на которых следы пены, не сулит ничего хорошего. Он всегда быстро хмелел.

Китти шипит мне:

– Джорджина, Джорджина, это же Робин Макни! Он был в прошлом году в том шоу о Дейве.

Она обслужила его, и он уселся на свое место, посылая мне многозначительные взгляды. Он сердито смотрел на меня все время, пока Китти наливала ему эль, а я сосредоточенно споласкивала стаканы.

До чего же мне противны его попытки изобразить, будто у нас была неземная страсть, теперь жестоко оборванная.

– Да, я знаю, – отвечаю я. – А откуда тебе известно, кто он?

– «Идиотский суп»! Та-та-та-там-там-там, ИДИОТСКИЙ СУП, – напевает она музыкальную тему из телевизионного шоу о Дейве, в котором постоянно участвует Робин. – Мой бывший обожал его. Шесть банок пива, кебаб из «Чабби», «Идиотский суп» – вот это идеальный вечер, говорил он.

– Ничего удивительного, что он твой бывший, – улыбаюсь я, и Китти спрашивает:

– А как же ты узнала его, если не смотришь это шоу?

– Еще один бывший, достойный сожаления, – отвечаю я, поздравляя себя с тем, что дала неправильный, но в то же время совершенно точный ответ.

Однако мне недолго пришлось себя поздравлять.

* * *

Стол Робина завален пустыми пакетиками и заставлен стаканами со следами пены, которые я не собираюсь убирать. Его голос, громкий от пьяного возбуждения, разносится по всему залу. Робину всегда хватало полпинты, чтобы завестись, и сейчас его поведение предвещает недоброе.

По моим подсчетам, Робин выпил три пинты плюс два коктейля с водкой. Черт тебя возьми, «Уикер», зачем ты выставляешь напоказ классные напитки в красивых бутылках, которые бросаются в глаза? И обеспечиваешь шутливые предлоги для того, чтобы надраться в стельку? Так, он возвращается за четвертой пинтой. Ясно, что Робин не позволяет Элу сходить за выпивкой, хотя сейчас черед последнего. Ему не хочется упустить шанс подоставать меня.

– Шесть фунтов сорок два пенса, пожалуйста. – Я ставлю на стойку его последний (как я надеюсь) стакан.

– Как ты можешь выключать свои чувства и закрывать ставни? – осведомляется Робин.

Я игнорирую его и поворачиваюсь к кассе.

Разумеется, ответ прост: было не так уж много чувств, которые пришлось отключать. Но это ловушка. Если я так скажу, Робин с еще большим пылом будет изображать раненое животное.

А это действительно актерская игра, возможно, бессознательная. Он наслаждается, примеряя новую роль: отвергнутый любовник.

Он сказал мне, когда мы еще были вместе:

«Я не Джастин Бибер, но это люди влюбляются в меня, а не я в них. Для писателя это полезный материал».

Мне бы следовало сказать: «Мило звучит» – и отвалить при первой возможности. Но я полагала, что должна многому научиться у Робина как писательница. О, какая же ты дура, Хорспул!

Бьюсь об заклад, дело в том, что это я бросила Робина. Для него в новинку, что не он выбирает момент.

Я имею в виду, что всегда подсознательно ожидала своей отставки. Не так я глупа, чтобы заблуждаться насчет того, как со мной обойдутся. Я достаточно наслышалась рассказов Робина о его бывших.

«От меня тебе не будет никакого проку – ни как от человека, ни как от зверя, – во время Эдинбургского фестиваля. Это было бы несправедливо по отношению к тебе: профессиональная ярмарка комедиантов отбирает у меня всю энергию до капли. Давай пока что вернем друг другу нашу свободу и поглядим, воссоединимся ли мы после». (Это переводится так: он положил глаз на какую-то миниатюрную американку, имя которой стоит в афише «Плезанс»[72] на несколько строк ниже его собственной. А три недели – слишком долгий срок для воздержания, когда платишь ренту за квартиру в Нью-Таун[73]. Однако, если бы по возвращении в Шеффилд он оказался не у дел, было бы совсем неплохо позвонить мне. Она не парится из-за этого, реально не парится.)

Он ошибочно принял удивление за глубокую печаль.

– Я не могу не смотреть на тебя, Джорджина, – вполголоса произносит Робин, когда я отсчитываю ему сдачу. Я раздраженно отрезаю:

– В самом деле?

Только сейчас я замечаю, что за спиной у меня Лукас, который слушает. Я проклинаю Робина.

– Все в порядке? – обращается ко мне Лукас, и я поспешно отвечаю:

– Да, все хорошо.

Вот что меня бесит: если бы Робин был женщиной, то сказали бы, что она бегает за возлюбленным. Но поскольку он мужчина, да к тому же артист, то он благородно страдает. Целый мрачный альбом номер три о том, как она ушла, разбив ему сердце.

Появляется другой клиент, и я подчеркнуто произношу: «ДА, ПОЖАЛУЙСТА» – и отворачиваюсь от Робина.

Когда Робин садится за свой стол, я замечаю, что мужчина в майке «FAC51» подходит к нему вместе со своим приятелем. О нет! Селфи? Автограф на подставке для пивной кружки? Веселый мужской треп и рукопожатия?

– Они тоже узнали Робина Макни! – взволнованно шепчет Китти. – Лукас, ты же знаешь, кто он?

– Не могу сказать, что знаю, – отвечает Лукас и переводит взгляд на меня, обнаруживая, что понял суть высказываний Робина.

Пятнадцать минут спустя Робин встает и, пошатываясь, направляется к стойке за пятой пинтой. Он возбужден этой демонстрацией своей известности и элем. Когда я наливаю ему пинту, он театральным жестом опирается на стойку, опустив голову на руку.

– Джордж, Джордж. Всего стаканчик. Просто выпей со мной – это все, о чем я прошу. Если после этого ты решишь расстаться, я никогда больше тебя не побеспокою. Даю слово.

У Китти, которая является свидетельницей этой сцены, отвисает челюсть. Я ставлю стакан.

– Можешь обслужить его? – тихо спрашиваю я у Китти. Она хмурится, когда я ссылаюсь на то, что мне нужно в дамскую комнату.

Она набрасывается на меня, как только я возвращаюсь:

– Робин Макни пригласил тебя куда-нибудь сходить? И ты сказала «нет»?

– Да.

– Тебя это не соблазнило?

– Нет.

– Он не твой тип?

Краем глаза я вижу, как Робин передвигается по залу. Когда я отваживаюсь посмотреть на него, он уже вытащил стул на середину зала и забирается на него.

Я его убью. Да поможет мне Бог, я действительно собираюсь совершить убийство.

– Леди и джентльмены, пожалуйста, не откажите мне во внимании, – взывает Робин, стараясь удержать равновесие. Он размахивает руками, словно обращаясь за помощью к проезжающему мимо автомобилисту. Я чувствую, что должна ЧТО-ТО ПРЕДПРИНЯТЬ. Но что именно? Я смотрю на восторженное лицо Китти.

Паб моментально затихает.

– Благодарю вас. Мне нужна ваша помощь в одном деле…

Из кухни появляется Лукас с мобильником в руках и резко останавливается при виде мужчины, устроившего стендап-шоу на стуле.

Мне дурно. Хочется подбежать к Робину, закричать и заставить его спуститься. Но я не могу позволить себе участие в этом спектакле. Если начну сталкивать Робина, то повторю сцену со стриптизером Тором, только без молота.

Одна драка с мужчиной на твоем рабочем месте – невезение, две – уже безответственность.

– Эту невероятную женщину зовут Джорджина, – указывает он на меня нетвердой рукой. Все головы поворачиваются. – Разве она некрасива?

– Да! – выкрикивает Китти, и я качаю головой. – Прости, – бормочет она.

– Робин, прекрати немедленно, – обращаюсь я к нему со сдержанной яростью, стараясь не повышать голос. – Я не шучу. Слезай.

Я чувствую себя беспомощной. Как в детстве, когда упустила свой воздушный шарик в центре города. Мне было тогда лет семь. Он поднимался все выше и выше, а я старалась убедить себя, что он чудесным образом зацепится за что-нибудь и будет мне возвращен. Но на самом деле, наблюдая, как его подбрасывает на воздушных потоках, я знала, что он уплывает от меня навсегда. Робин – тот самый проклятый воздушный шар, только я была бы счастлива, если бы он зацепился за телеграфный столб и его убило током.

Он обращается к залу:

– Добрые посетители «Уикер», мне нужна ваша поддержка.

Я не помню, чтобы Робин когда-нибудь до такой степени подражал персонажу «Черной гадюки». Возможно, я просто забыла это, как и многое другое.

– Я и эта, – он делает жест в мою сторону, – невероятная женщина провели вместе шесть блаженных месяцев. А на прошлой неделе я все разрушил, переспав с личной помощницей. Джорджина застала нас вместе. Во время акта. Flagrante delicto[74].

Я так смущена, что не могу поглядеть ни налево, ни направо. Какой ублюдок! Лукас смотрит на меня, нахмурившись. На лице у него написан вопрос: «Что мне делать?»

О господи, какой позор!

Я перевожу взгляд на друзей и сестру. Они наблюдают за происходящим с открытым ртом. Два шоу в один вечер по цене одного.

По залу проходит шепот, и я различаю какой-то странный приглушенный смех. Черт возьми, Эл это снимает? Он вытащил телефон и с глупой ухмылкой поднял вверх.

– Этот грязный акт ничего для меня не значил. Он включал связывание друг друга и мороженое, как в фильме «Девять с половиной недель». Позвольте вам сказать, что на самом деле я скорее Мистер-Девять-С-Половиной-Минут.

Зал разражается смехом. Ублюдок.

– Мне стыдно, что я так глупо рисковал тем, что было у нас с Джорджиной. Я не боюсь признать, что был не прав, и попросить прощения. Джорджина! – Робин поворачивается ко мне, и ножки стула шатаются под ним. Эл снимает все это на телефон. – Я в тебя влюблен.

Зал откликается, скандируя: «О-о-о!» Что за черт? Они действительно купились, как будто это сцена из фильма Ричарда Кертиса, а не ужастик?

– Я попросил у нее второй шанс, но, увы, тщетно. Пожалуйста, помогите мне убедить ее. Кто здесь считает, что она должна дать второй шанс мужчине, который готов вот так раскрыть душу перед всеми? Поднимите руки, если это так.

Пауза – и все руки поднимаются вверх. За исключением моей, моих друзей и родных. И Лукаса.

– Благодарю, благодарю! – вопит Робин. – Вы чудесные! Видишь, Джорджина, видишь.

Китти тоже подняла руку, расплывшись в улыбке.

– Что скажешь? Один стаканчик вместе! Один маленький шанс.

Я отрицательно мотаю головой, и по залу прокатывается: «Б-у-у».

– Что ты думаешь об этом? – спрашивает Робин, молитвенно сложив ладони.

А если я соглашусь, это быстрее закончится?

– Я подумаю, – произношу я с непроницаемым выражением лица.

Мне это знакомо с давних пор: принимать свою судьбу с безразличием, исполненным решимости. И вести себя так, словно брошенные в меня слова не произвели никакого впечатления. Господи, как я это ненавижу!

– Да!! – Робин потрясает кулаком.

Он доволен, что добился хоть какого-то результата, потому что у него есть публика. Если он считает, что может принудить меня с помощью унижения, то флаг ему в руки. Теперь весь зал в курсе, что я застукала своего бывшего на бабе. Это его вина, так почему же я чувствую себя так, будто меня выставили на всеобщее обозрение? Он пытается утащить меня за собой вниз. Я была здесь кем-то, но теперь я та женщина, которой изменил Робин Макни. Я испачкана, слова Робина облепили меня.

– Я не могу выразить, как благодарен вам, – обращается Робин к залу. Он кланяется и спрыгивает со стула, который чуть не сломался под ним.

Раздаются жидкие аплодисменты. Какой-то мужчина кричит: «Давай, Джорджина!» – и свистит.

Возобновляется гул беседы, и Робин возвращается ко мне, раскрасневшись от своего триумфа.

– Вот видишь, это воля народа.

– Убирайся, – говорю я, улыбаясь улыбкой куклы чревовещателя. – Как ты смеешь…

Нас прерывают. Лукас, который пришел с кухни и стоит теперь рядом с Робином. Он хлопает комика по плечу.

– Могу я попросить вас уйти, пожалуйста?

– Кто вы? – спрашивает Робин. – По какому праву?

– Я владелец паба.

– По какой причине я должен уйти?

– Вы мешаете посетителям.

– Они, кажется, получают от этого удовольствие.

– Тут не демократия, а моя диктатура. Уходите.

– Послушайте, – обращается Робин к Лукасу, – постарайтесь увидеть картину в целом. Это история любви века, и вы можете выбрать в ней роль для себя. Не будьте «бессердечным хозяином таверны».

– Вы перепутали паб с сайтом знакомств. Пожалуйста. – Он ведет Робина к его пальто, лежащему на стуле. Когда Эл встает из-за стола, Лукас хватает его телефон и обращается к нему:

– Вы можете стереть фильм, который сняли? Пожалуйста.

– Мне разрешено снимать, если хочется!

– Только не в этом помещении, без разрешения. Если не хотите заплатить большой штраф. Итак, большой штраф – или стираете?

Эл с недовольным видом ворчит, но протягивает руку к телефону и тыкает в кнопку. Наконец Лукас, который, прищурившись, смотрит на экран, удовлетворен. Он ведет обоих к двери.

– Извините, извините!

Их останавливает Гарет из «Стар».

– Робин Макни, не так ли? Может быть, вы бы хотели принять участие? Вы могли бы помочь жюри!

Гарет размахивает перед его носом афишей «Поделись своим позором», и Робин берет ее.

О нет!

– Или, может быть, вы бы хотели поучаствовать в этом мероприятии на следующей неделе? Вы пропустили первое, но не думаю, что это имеет значение… Все будет неофициально: немного выпивки, открытый микрофон. Уверен, вы были бы колоссальным хитом.

Господи, у Гарета такая глупая улыбка!

– Это здесь? И будет гонорар? Вы знаете, кто это? – говорит агент Эл, скривив губы.

– Извините, – вмешивается Лукас, – я только что попросил этих джентльменов уйти. – И Робина с Элом бесцеремонно выпроваживают на ночную улицу.

– Знаете, уже известно, что ему присудят премию Перье![75] – сообщает Гарет Лукасу после того, как закрылась дверь. – Он бывает в разных местах.

– Он может бывать где ему угодно, но только не в этом пабе, – отвечает Лукас, и Гарет качает головой.

Я разрываюсь между благодарностью за заботу Лукаса и отчаянием оттого, что я запятнала репутацию паба. Лукас не питает ко мне ничего, кроме презрения, смешанного с жалостью.

Моим друзьям и родственникам не видно, что происходит в дверях. Но они, несомненно, наблюдали за событиями, связанными с речью Робина на стуле. Сейчас они решили тактично удалиться, чтобы не смущать меня.

– Мы бы наорали на него и столкнули со стула, – говорит Клем. – Но Джо говорит, ты не хочешь, чтобы мы поднимали шум?

Я киваю с несчастным видом.

Эстер и Марк не знают, куда девать глаза. Мне хочется кричать, плакать, превратить Робина в кровавое месиво.

Сегодня вечером я пыталась для разнообразия сделать что-то смелое и конструктивное, а благодаря Робину, унизившему меня на моем рабочем месте, все пошло насмарку.

Все ушли, и я подметаю пол. И вдруг вижу, что к доске объявлений паба уже приколота следующая тема конкурса «Поделись своим позором».

Твое худшее свидание.

Лукас возвращается с улицы, он выносил мусор под внезапно начавшимся ливнем. Он стряхивает воду с черных волос и, оттянув промокшую майку, отпускает, и она липнет к телу. Я все еще могу бесстрастно це- нить красоту. Лукас ловит мой взгляд и кивает в сторону афиши.

– Ему вход заказан, так что не беспокойся об этом.

– Спасибо, – говорю я. – И спасибо за то, что выставил его. – Я все еще чувствую унижение и ярость. Но главным образом унижение.

– Благодарности не требуется. Как правило, я выставляю за дверь пьяниц, которые пристают к моему персоналу.

Я собираюсь снова поблагодарить, но это было бы глупо. Поэтому я ничего не говорю.

– Но, возможно, тут особый случай? – спрашивает Лукас нерешительно. Кит крутится у его ног. – Я имею в виду, скажи мне, если это история в духе Тейлор/ Бертон и на следующей неделе он снова будет твоим бойфрендом. В таком случае политика допуска в паб должна быть более гибкой.

– О господи, нет! – восклицаю я. – Нет, ни в коем случае.

– О’кей. – Он бренчит ключами.

Я вижу, что Лукас пытается мысленно соединить меня с этим мужчиной, которого раскусил за каких-нибудь десять секунд. Несомненно, в результате его мнение обо мне становится весьма нелестным. Я окончательно падаю духом. Мое собственное мнение о себе становится весьма нелестным.

23

Работая в ресторанах и барах, я так привыкла к постоянному тихому потрескиванию сексуального интереса, подобному статическому электричеству (а еще оно похоже на гудение резервуаров с личинками по соседству с моим домом), что чаще всего не замечаю его.

Но до «Уикер» я никогда не видела, чтобы объектом сексуального домогательства был мужчина. Прошло совсем немного времени, и Лукас Маккарти стал вызывать интерес у клиенток. Возможно, также и у некоторых мужчин, хотя это не так бросается в глаза.

Телефонные номера, записанные на подставках для пивных кружек, передаются через барную стойку. Перед закрытием паба надравшиеся дамочки делают откровенные предложения. Шепчущиеся и хихикающие группы, от которых разит цветочным запахом духов «Джо Малон», входят и сразу же выбирают столики, откуда лучше всего видно. Нас с Китти постоянно спрашивают: «Кто это?», «Он холостой?» Когда они получают отрицательный ответ на вопрос: «Этот темноволосый парень работает сегодня вечером?» – у них вытягиваются лица.

Если Лукас и замечает это, то не подает виду. Он замкнут и серьезен, и знаки внимания отскакивают от него. Когда его спрашивают напрямую, он пожимает плечами, улыбается и отфутболивает вопросы. «У меня недостаточно свободного времени. Вам повторить заказ?»

Сегодня он разжег огонь в камине в дальнем конце бара, предварительно отодрав со стены старую ликторскую связку. Он занимается этой мужской работой, закатав рукава и выпачкавшись в саже. Я всего этого не замечаю.

Чего нельзя сказать о двух дамочках тридцати с лишним лет, сидящих за столиком. Держу пари, они исподтишка фотографируют Лукаса. В интернете теперь полно его фотографий, но он совершенно этого не замечает. Я сочувствую, поскольку меня не раз щипали за зад противные старые типы.

Идет последний час смены в середине недели. Лукас снова появляется, приняв душ наверху, с влажными волосами. Он открывает бутылку и пьет пиво.

Затем говорит, кивнув в сторону афиши «Поделись своим позором»:

– Были какие-нибудь вести от смеющегося мальчика после субботы? – Он делает паузу. – Скажи, если я сую нос не в свое дело.

Сразу же смутившись, я бормочу: «О нет, слава богу». Значит, Лукас думал обо мне. Не знаю, хорошо это или плохо. На следующий день после той субботы мои друзья обрушивали на меня поток сообщений под девизом «ПОШЛИ ЕГО НА ХРЕН» и обрывали телефон. Джо сказала: «А я-то думала, что у меня проблемы с Филом». Эстер позвонила, чтобы заявить в своем типичном стиле: «Умеешь ты их выбирать, Гог». Но потом добавила уже мягче: «Дай мне знать, если захочешь об этом поговорить. Никто не смеет так обращаться с моей сестрой». Я ценю это, даже если сестра не совсем права.

Оглушительное молчание от Робина. Я скорее надеюсь, нежели верю, что это навсегда.

– Мне не хочется лезть не в свое дело, но он не очень мне нравится, – говорит Лукас.

– Ха, тут ты не одинок.

Лукас молчит, ожидая продолжения. Я сознаю, что это дружеский жест, а возможно, и попытка получше меня узнать.

– Еще раз спасибо, что так быстро выставил его, – говорю я. – Он коварный. Делает гадости якобы по легкомыслию. Играет на чем угодно, чтобы вызвать смех. Даже когда результаты этой игры вовсе не смешны для других. Комики, знаешь ли.

Лукас явно расслабляется и говорит:

– Да, это полностью совпадает с моим мнением. Я сказал Деву, что это была демонстрация силы, замаскированная под объяснение в любви. Он обсуждал твою личную жизнь у тебя на работе. Это был акт агрессии.

Я энергично киваю, хотя мне не по себе при мысли о том, что славный Дев тоже услышал об этом дерьмовом представлении. Дев вернулся из Ирландии в понедельник и сейчас ремонтирует кухонное оборудование. Поэтому в баре только мы с Лукасом.

– Да, – соглашаюсь я. – Цель заключалась не в том, чтобы вернуть меня. Целью было одержать победу.

Твоя личная жизнь. Меня бросает в жар. Робин рассказал при всех, как я застукала его с Лу. Наверное, Лукас думает, что моя жизнь – пожар в мусорном баке на пустыре.

Мне невыносима мысль, что он стал свидетелем речи Робина. Но я благодарна за то, что серьезный, взрослый человек тратит время на то, чтобы сформировать свое мнение, а не делает распространенный вывод, что я сама виновата.

– Я не хочу тебя пугать, но, по-моему, он не из тех, кто сдается, – говорит Лукас. – Если у него имеется что-то личное, что, по его мнению, он может использовать против тебя… Тогда опереди его и пригрози судебным иском или бейсбольной битой.

Я подозреваю, что Лукас имеет в виду фотографии с обнаженкой. Он отводит взгляд и начинает возиться с Китом. Наблюдая, как он упорно избегает встречаться со мной взглядом, я убеждаюсь, что он имел в виду месть с помощью порно. Слава богу, мы с Робином не в том возрасте, да и я слишком стыдлива для таких фото.