– Утешаю маму и призываю ее отстоять свои права на наследство Ангуса, – ответил Джон. – Начать с этого дома, который…

– Ничего ты не получишь, – перебил его Джордж. – Ни дома, ничего другого. Я вижу, вы уже решили, как и что будете делить? Плохо же вы знаете шотландцев!

Он говорил веселым тоном, и это взбесило Джона.

– Шотландцы они или нет, есть законы, над которыми жадность не властна!

– Ни к чему эта патетика, братец. Нет никакого наследства.

Обменявшись изумленными взглядами, Амели и Джон дружно уставились на Джорджа, который снисходительно объяснил:

– Все уже давным-давно улажено. Скотт уже пятнадцать лет назад стал собственником Джиллеспи, то есть задолго до встречи мамы с Ангусом, и за это время постепенно произошла передача бизнеса. Если вы хотите что-нибудь получить, говорите с господином Единственным наследником, потому что он на законном основании владеет почти всем, что здесь есть.

Довольный произведенным эффектом, Джордж уселся в глубокое кресло лицом к матери.

– Не понимаю, – пробормотала она. – Ты имеешь в виду, что…

– Ты вышла замуж за человека, у которого почти ничего не осталось.

– Я не знала этого!

– Ну, разумеется. Если бы он сразу ввел тебя в курс дела, очень может быть, что ты не вышла бы за него.

Амелия качала головой, пытаясь собраться с мыслями.

– На самом деле… мне кажется, в тот момент я была далека от мыслей о наследстве. Моей единственной заботой было ваше будущее. К тому же он был добрым, заботливым и влюбленным. Нет, это ничего не изменило бы. Я смотрела фотографии Джиллеспи, мне хотелось жить с вами в этом поместье. И я представляла, как все мы будем здесь счастливы.

Искренность, с которой она это произнесла, поразила Джона.

– Разве он не был тебе немного противен?

– Ангус? Ты, наверное, шутишь.

– В нем же не было ничего привлекательного.

– Ты ошибаешься. Меня трогала его доброта, особенно на фоне безразличия вашего отца.

– Какая там доброта? Это он только с тобой был уси-пуси!

– И что? Мне это нравилось, представь себе.

– Но это неприлично, мама! – взорвался Джон. – Утверждать, что ты его любила, что за чушь! И не говори мне, что ты не разочарована тем, что сообщил нам Джордж, я все равно не поверю. Ангус казался богачом, разве не это было частью его «обаяния»?

Повернувшись к брату, он пренебрежительно добавил:

– Когда я думаю о том, что ты работаешь на Скотта, всегда спрашиваю себя: что с тобой происходит? Неужели ты все забыл? Мы же его терпеть не могли, вместе над ним смеялись, для нас он был главный враг общества. А теперь ты ешь из его рук, и меня от этого тошнит.

– Он предложил мне хорошую работу, – возразил Джордж.

– Вязать свитера из овечьей шерсти – ты считаешь, это достойная работа для мужчины?

– Это лучше, чем вообще ничего. Сейчас везде безработица, поэтому я рад, что оказался при деле.

– Не заносись, Джордж…

Джон сделал паузу и сообщил о своем диагнозе, который, несомненно, должен была поставить его выше любой критики:

– У меня ВИЧ.

Брат недоверчиво уставился на него и пробормотал:

– У тебя? Но как ты мог…

– Минутная слабость.

– О боже! И ты… Ты как-то…

– Я лечусь, да, и не могу сказать, что это дается мне легко. Такая болезнь невольно заставит призадуматься, и вот почему я здесь. Мне хотелось увидеть маму, увидеть всех вас. Терять мне нечего, мне нужно было просто убедиться, что мама, по крайней мере, не будет ни в чем нуждаться до конца своих дней. Но я и представить не мог, что все уже заранее устроено этими тварями – отцом и сыном!

Джордж потерянно молчал. Наступила пауза. Наконец заговорила Амели:

– Надеюсь, Мойра приготовила что-нибудь незатейливое, я не очень голодна.

– В котором часу вы ужинаете? – со вздохом спросил Джон.

Он уже устал, и ему нужно было принять очередную порцию лекарств. Перспектива новогоднего, пусть даже скромного, ужина вызывала у него тошноту; ему хотелось остаться в одиночестве, чтобы подумать о неожиданно испарившемся наследстве. Разумеется, он не позволит матери молча проглотить это, обязательно должен быть какой-то выход. Он поклялся себе, что не уедет из Шотландии с пустыми руками. Как он только что сказал брату, ему терять нечего, и он может без всяких угрызений совести спровоцировать в семье скандал и посеять в ней хаос, чтобы добиться желаемого.

6

Скотт и Дэвид шли дружным шагом, не обращая внимания на туман и зарядивший с самого утра дождь. Они уже встретили двух пастухов, и с каждым подолгу разговаривали. Скотт знал, что смерть Ангуса не только огорчила их, но и встревожила, и ему хотелось самому их успокоить. Дэвид, который прекрасно ладил с пастухами, мог бы взять это на себя, но Скотт справедливо решил, что его слово будет весить больше.

– Они, наверное, боятся, что ты будешь наводить здесь новые порядки, – заметил Дэвид. – Ждут каких-то несусветных перемен после похорон!

– У меня нет таких планов, потому что все идет как надо. Нам нужны овцы, чтобы не останавливать фабрику, и особенно – чтобы поддерживать луга в хорошем состоянии. Иначе тут будут джунгли…

Спустившись с последнего холма, они ожидали увидеть морскую гладь, но все тонуло в тумане.

– Твой отец любил расширять свои владения и всегда, как только предоставлялась возможность, прикупал землю. Даже Мойра стала участвовать в этом!

После смерти родителей Ангус наследовал винокурни, а Мойра получила денежную компенсацию, которая обеспечила ей финансовую независимость. Тем не менее она предпочла остаться при старшем брате в Джиллеспи.

– Мойра? – удивился Скотт.

– Ей принадлежало несколько гектаров на холме, где земля не очень дорогая.

– Но от них же нет никакой пользы, они ничего не приносят!

– Ну и что? Она – член семьи, она родилась в Джиллеспи и тоже хочет быть к нему причастной. Для нее это интереснее, чем хранить деньги под матрасом!

У самого Дэвида ничего не было за душой, но его явно волновали все эти имущественные проблемы, поскольку он не одобрял дробления семейного наследия.

– Папа был не очень справедлив с тобой, – начал Скотт, которому хотелось прояснить двусмысленное положение Дэвида.

– Ты смеешься? Если бы не твой отец, я бы сейчас просил милостыню в Глазго. Он протянул мне руку помощи, а я не из тех, кто кусает руку дающего.

– Согласен, но…

– Никаких «но», Скотт. Я ни в чем не нуждаюсь. Знаю, что приношу пользу и недаром ем свой хлеб. А деньги мне зачем? Люди идут на все ради них. В Джиллеспи я счастлив. Живу среди родных и счастлив. У меня хорошая комната, отличная машина, работа в большом парке, которая дает мне радость. Чего еще желать?

Обескураженный Скотт не знал, что ответить. Аргументы, которые он подготовил для разговора с Дэвидом, вдруг показались ему неуместными, даже глупыми. И все-таки он решился задать последний вопрос, самый важный.

– Дэвид, ты думал о своей пенсии?

– А зачем? Вы же не умрете раньше меня? Послушай, Скотт, я – как наши пастухи: не хочу никаких перемен.

– А я не хочу выдавать тебе деньги на карманные расходы – ведь ты не мальчишка и не бедный родственник.

– Правда? – рассмеялся Дэвид. – А кто же я тогда?

Пойманный на слове, Скотт смутился, но не отступал:

– Я буду переводить деньги тебе на карточку, хорошо?

– Вот упрямая голова! – вздохнул Дэвид. – У меня даже нет банковского счета!

На этот раз Скотт остановился как вкопанный посреди дороги.

– В каком мире жили вы оба – ты и папа? Ладно, ваши договоренности меня не касаются, но я больше не желаю тебя эксплуатировать. Мне нужно иметь возможность поручать тебе то или другое дело, не чувствуя себя при этом виноватым. В конце месяца ты будешь получать конверт, договорились?

– Ты и Мойре собираешься платить? – отозвался Дэвид. – На ней ведь буквально весь дом!

Его тон стал жестче, он уже не шутил.

Скотт вынул руку из кармана и положил ее на влажный от дождя рукав «Барбура»[11] Дэвида.

– Прости меня, я сморозил глупость.

– Вот именно!

– Тогда забудь. Поступай, как считаешь нужным, меня все устроит. Ты прав: ты мой кузен, а Мойра – моя тетка, и у нас прекрасная семья.

Словно не замечая дождя, заливающего ему лицо, Дэвид пристально посмотрел Скотту в глаза и наконец объявил:

– Думаю, мы обошли все участки. Надо возвращаться, а то сляжем с простудой.

Они повернули назад, разочарованные тем, что так и не увидели моря, которое всегда было им наградой после долгих хождений по угодьям. Скотт обдумывал слова Дэвида, чувствуя облегчение от этого разговора и одновременно сожалея, что обидел его. Ему придется посоветоваться с Мойрой о том, как уладить этот вопрос и не оставить Дэвида без гроша.

Вот уже три недели со дня смерти отца он заставлял себя обращаться дипломатично буквально со всеми, особенно с Амели. Он дал ей слово, что ее положение не изменится, а Джиллеспи навсегда останется ее домом, и предложил ничего не предпринимать, пока не будет вскрыто завещание. Предупрежденная Джорджем о том, что ей не на что рассчитывать, она промолчала, однако Джон молчать не желал. Скотту пришлось призвать на помощь все свое хладнокровие, чтобы не реагировать на его агрессивность и грубость.

– Как ты думаешь, Джон еще долго здесь пробудет? – вдруг спросил Дэвид.

– Боюсь, что да. Он утверждает, что защищает интересы матери, и поручил Бетти найти адвоката. Ее очень смущает эта ситуация, но она обожает мужа и сделает все, что он скажет. А потом они затеют дорогостоящий процесс, который ни к чему не приведет…

– Несмотря на то что он болен, мне трудно ему сочувствовать. Как только он узнал, что Ангус умер, он тут же примчался сюда. Этот парень никогда не пытался заработать себе на жизнь, даже будучи здоровым, а тут вдруг решил, что теперь его мать разбогатела. Какая удача, и тут же – какое разочарование! Остерегайся его, Скотт. Он озлоблен, изворотлив и наверняка будет манипулировать Амели. Она всегда и все ему прощала, а теперь при мысли, что над ним висит угроза смерти, выпустит когти. И очень жаль, потому что за последние годы она стала заметно мягче.

– Я рад, что слышу это от тебя.

– Надо отдать ей должное – у нее есть не только недостатки. Я даже думаю, что она в конце концов полюбила Ангуса. Или она любила его с самого начала, а мы не хотели этому верить? Кстати, близнецы сильно ее изменили.

– Но они не потеснили Джона.

– Это верно.

– Мудрый ты человек, Дэвид, – тихо сказал Скотт.

Он любил своего странного кузена, они всегда были очень близки и сегодня снова убедились в том, что их мнения совпадают.

– Как хочется, чтобы уже наступила весна, – проговорил Скотт.

Через несколько месяцев смерть Ангуса будет восприниматься не так болезненно, и буря, которая сейчас сотрясала семью, возможно, утихнет.

Впереди на холме начали вырисовываться из тумана контуры Джиллеспи. Не сговариваясь, они замедлили шаг перед тем, как подняться на последний холм.

* * *

Кейт в который раз с интересом слушала своего коллегу. В учительской они остались вдвоем: Кейт ждала Скотта, и Крейг захотел составить ей компанию. Скотт собирался съездить с ней в Эдинбург, и там, после деловой встречи, повести в новый ресторан.

Сгустились сумерки, и со двора ушли последние ученики. Крейг Макферсон ходил взад-вперед мимо темных окон, увлеченно рассказывая:

– Стивенсон – самый легкий для чтения писатель и самый популярный среди учеников. Для тех, кто любит приключения и пиратов, есть «Остров сокровищ», для любителей исторических романов – «Похищенный», и, конечно, всегда огромным успехом пользуется «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда». Когда в начале года я даю им список для внеклассного чтения, я вижу, как у детей горят глаза.

– Все же был период, когда Стивенсон переключился с волшебных превращений на драматургию.

– Это особенно интересно, но об этом мы будем говорить позже. Сейчас я выбрал «Путешествие с ослом в Севеннах» в знак уважения к французской коллеге!

Смеясь, он сделал вид, что снимает воображаемую шляпу.

– А что ты дала им для анализа?

– Мопассана.

– Он родился в том же году, что и Стивенсон! Ты выбрала «Милого друга»?

– Нет, «Орля»[12].

– О! Безумие и страх… Не уверен, что это понравится нашему директору, однако я одобряю твой выбор. В любом случае мы изучаем один и тот же период, это прекрасно. А вот с моим старшим классом я думаю в конце года заняться авторами ХХ века. Может быть, послевоенного времени, такими как Трокки и Уайт, которые уехали из Шотландии и поселились во Франции. Если ты сможешь подстроить свою программу под мою, мы будем прекрасно дополнять друг друга.

И он сел напротив нее.

– Нам повезло получить такого преподавателя французского, как ты! У той, которую ты заменяешь, нет и половины твоих достоинств. Но есть хорошая новость: возможно, она не вернется в школу, потому что уедет вместе с мужем в Абердин. И тогда, я уверен, тебе предложат постоянную работу, а школа Хатчесонов будет только в выигрыше!

Кейт в ответ улыбнулась, тронутая энтузиазмом Крейга.

– Мне бы очень хотелось остаться здесь, – призналась она.

– Все хотят этого, и я в первую очередь.

Он помолчал и добавил:

– Ну как, ты немного пришла в себя после смерти свекра?

– Да, сейчас лучше, а тогда для меня это был удар. Во-первых, потому, что я его очень любила, а во-вторых, это произошло в ужасных обстоятельствах… В Рождественский вечер – что может быть хуже, и к тому же так внезапно, мы как раз садились за стол…

– Какое испытание для твоей матери!

– Для всех нас. Он был настоящей опорой семьи. Раньше я его побаивалась, уж очень он внушительно выглядел в глазах тринадцатилетней девочки, но несмотря на брюзгливый вид, он оказался очень добрым. Он учил меня играть в гольф, брал с собой в церковь, куда его никто не хотел сопровождать, и мы вели страстные богословские дискуссии. Он всю жизнь провел в Джиллеспи и был как будто из другой эпохи, этакий глава рода, патриарх, шотландец до мозга костей! Довольно быстро – наверное, через несколько месяцев, – я почувствовала к нему полное доверие. Всегда доброжелательный, без тени высокомерия, он заменил мне отца. Мои братья отвергли его, а я нет, и более того – я переняла его духовные ценности, потому что он был достойным человеком.

Кейт говорила, с трудом сдерживая набегавшие слезы.

– Мне очень жаль, Кейт, – прошептал Крейг, беря ее руки в свои.

Его жест был настолько дружеским, что она даже не попыталась высвободиться, но тут же вздрогнула, услышав голос Скотта:

– Надеюсь, я вам не помешал?

Он стоял на пороге с непроницаемым лицом, в упор глядя на Крейга.

Кейт встала с ощущением, что ее застали врасплох.

– Мы говорили об Ангусе, – сказала она, чувствуя необходимость прояснить ситуацию.

Двое мужчин продолжали смотреть друг на друга; наконец, Крейг подошел к Скотту, протягивая ему руку.

– Крейг Макферсон. Рад знакомству, и позвольте выразить вам свои соболезнования.

– Благодарю, – бросил Скотт ледяным тоном, словно не замечая протянутой руки.

Потом заставил себя улыбнуться Кейт.

– Поехали?

– Ты не хочешь посмотреть нашу школу?

– Нет, я могу опоздать в Эдинбург. Если ты готова…

Она слишком хорошо его знала, чтобы не видеть, в какой он ярости. Но она не совершила ничего предосудительного, поэтому сначала тепло попрощалась с Крейгом, а потом последовала за Скоттом. В молчании они пересекли двор, Скотт открыл перед Кейт дверцу машины, а потом сел за руль.

– Что тебя так расстроило, дорогой? – сразу спросила она, чтобы избавиться от тягостной тревоги.

– Я увидел, как этот тип держал тебя за руки и пожирал глазами. И обнаружив вас наедине, почувствовал себя непрошеным гостем. Ты даже вздрогнула.

– Скотт, не говори глупости, это совсем не то, что ты думаешь! Крейг не «пожирал меня глазами», а ты был желанным гостем, потому что я тебя ждала! Я очень хотела показать тебе школу, мои классы, но ты был так разъярен и груб…

– Груб – с этим блондинчиком? Ничего, как-нибудь переживет.

– Ну уж нет! Крейг – мой коллега, а ты даже не захотел пожать ему руку. Твое поведение было оскорбительным, а ведь тебе не в чем его упрекнуть. И меня тоже!

Они впервые говорили на повышенных тонах. Сейчас Кейт тоже была в гневе и винила себя за свой глупый испуг.

– Я не знала, что ты способен ревновать на пустом месте, – сказала она с горечью.

– Когда тобой интересуется мужчина, которого ты все время цитируешь, и я вижу, как зачарованно ты ему улыбаешься, – да, я ревную.

– Ты хочешь, чтобы я вообще ни на кого не смотрела?

– Не смотрела на него.

– Но почему все-таки? Потому что он обаятельный?

– Ага, значит, ты считаешь его обаятельным!..

В раздражении она отвернулась к окну и сделала вид, что увлечена пейзажем, но уже стемнело, и любоваться было нечем. На трассе М8, которая вела в Эдинбург, они больше не сказали друг другу ни слова, каждый остался при своем мнении. Час спустя, когда они въехали в пригород, Скотт первым нарушил молчание.

– Мне надо заглянуть на пять минут в разливочный цех… у меня там небольшая поломка. Я ненадолго.

Он припарковался, включил аварийные огни и вышел из машины прежде, чем Кейт успела ответить. Она смотрела, как он входит в ангар, не зная, что и думать. Они давно запланировали этот вечер вдали от Джиллеспи и семьи, предвкушая, что он станет их любовным свиданием, и было бы обидно теперь все испортить. Но неожиданная холодность Скотта показалась ей такой несправедливой, что она решила не делать первый шаг к примирению. Что могло стать причиной такой ревности? То, что Крейг взял ее руки в свои? Но это был простой жест сочувствия. Ощутила ли она особое удовольствие от этого контакта? Нет, только поддержку. Или все-таки…

Она вспомнила нежность во взгляде Крейга. У него были красивые зеленые глаза, обаятельная улыбка, проникновенный голос. Она любила говорить с ним о литературе – об этом она никогда не говорила со Скоттом. Кейт чувствовала себя с ним на равных, потому что они оба были учителями, и Крейг не знал ее тринадцатилетней девочкой в носочках и с косичками! Кокетничала ли она с ним, когда они вместе обедали в школьной столовой? Хотелось ли ей очаровать его, рассмешить? Была ли какая-нибудь двусмысленность в их отношениях? Конечно нет! Она была влюблена в Скотта, желала его, восхищалась им, наслаждалась супружеской жизнью. Зеленые глаза Крейга не могли соперничать с глазами Скотта неповторимого темно-синего цвета, и ничто не могло сравниться с его улыбкой, которую она обожала.

Поглядывая на вход в разливочный цех, она вдруг почувствовала, что с нетерпением ждет его возвращения. Но как себя вести с ним? Лучше всего перестать дуться, забыть эту маленькую размолвку и сделать вид, будто ничего не произошло. Кейт опустила солнцезащитный козырек, чтобы посмотреть на себя в зеркальце. В ожидании ужина в Эдинбурге она слегка накрасилась и тщательно выбрала себе одежду. На ней была шелковая блузка, черный кардиган с серебряной вышивкой, короткая юбка, матовые колготки и сапоги на высоком каблуке. Ее утренний приход в класс был встречен гулом одобрения – может быть, из-за наряда или из-за пучка, легкой небрежности которого она добивалась кропотливой укладкой в течение получаса. Ее старания предназначались Скотту и никому больше.

Наконец, Кейт увидела, как он выходит из здания; в каком-то порыве она распахнула дверцу, побежала навстречу и бросилась к нему в объятия. Он напрягся, но прижал ее к себе и прошептал:

– Тебя есть за что прощать?

Ее как будто окатило холодным душем. Отшатнувшись, она посмотрела ему прямо в глаза.

– Ты все еще об этом? Работа не помогла тебе выбросить из головы эти мысли? Если ты весь вечер будешь зациклен на этих нелепых подозрениях, нам лучше вернуться в Джиллеспи.

Казалось, Скотт колеблется, и она уже была готова повернуться и уйти, когда он схватил ее за руку.

– Кейт…

Свободной рукой он притянул ее за шею и поцеловал с такой страстью, что у нее прервалось дыхание.

– Я отвезу тебя в центр города, в Калтон-Хилл. Там есть очень необычный ресторан «Gardener’s Cottage»[13] с собственным большим огородом. Теперь модно выращивать собственные овощи, даже в городе! Место восхитительное, ты увидишь: там приносят подряд шесть блюд, и все они приготовлены из овощей с собственных грядок…

Он все так же крепко обнимал ее, как будто боялся, что она уйдет.

– Прости меня, дорогая, – тихо произнес он.

– Ты себе напридумывал бог знает что, Скотт!

– Согласен.

– У меня есть право иметь друзей. И я даже хотела бы попросить тебя, чтобы ты проявлял к ним уважение.

– Ты права. Пригласи его на ужин в ближайшие дни.

Перед такой капитуляцией она сначала потеряла дар речи, а потом разразилась смехом.

– Как это ты из оскорбленного мужа сразу превратился в образцового?

– Ты меня оттолкнула и так посмотрела, что я испугался.

Его очевидная искренность потрясла Кейт. Скотт был не из тех, кого легко испугать, и от этого его признание выглядело еще трогательнее.

– Поедем скорее в твой ресторан, уже поздно, и я голодная, – весело сказала она.

Гроза миновала, и Скотт, казалось, успокоился, но Кейт пообещала себе позже поразмыслить над случившимся. С одной стороны – чрезмерная ревность Скотта, с другой – огромная власть, которую она имела над ним. Она всегда считала, что из них двоих она любит сильнее, потому что долгие годы боготворила его, не решаясь ему признаться в своих чувствах. Засыпая, она думала о нем, не надеясь на то, что ее мечта осуществится, и восприняла свой брак как неожиданный и незаслуженный подарок судьбы. Скотт был первым и единственным мужчиной в ее жизни, и она не переставала удивляться тому, что он выбрал именно ее. В то время, когда он видел в ней просто милую младшую сестренку, у него были любовницы. Среди прочих – Мэри, соперничать с которой она даже помыслить не могла. Только сегодня вечером ей стало ясно, что Скотт любит ее, как не любил ни одну женщину.

Отступив перед гневом Кейт, забыв о своем собственном, он показал ей, что она для него важнее всего на свете. Но что делать с этим открытием? Опьяняло оно или пугало?

– Хотел бы я знать, о чем ты думаешь, – сказал он, медленно двигаясь в потоке автомобилей, заполонивших центр города.

Вместо ответа она положила голову ему на плечо.

– Как ты думаешь, это эгоизм – радоваться, что вечер пройдет без близнецов? – добавил он со своей неотразимой полуулыбкой.

– И без тещи…

– Точно! Ради такого праздника я поведу тебя после ужина в клуб.

– В клуб?

– Я хочу танцевать медленные страстные фокстроты со своей женой. Можно пойти в кабаре «Вольтер» в старом городе. Я целую вечность не был на дискотеке. Последний раз с Грэмом – еще до его свадьбы.

– А я – в университете.

Зажегся красный свет, он воспользовался этим, чтобы поцеловать ее, и тут же рванул с места так, что взвизгнули покрышки. Кейт улыбнулась и закрыла глаза, – она была счастлива.

* * *

– Адвокат настроен не очень оптимистично, – осторожно заметила Бетти.

Джон бросил на нее гневный взгляд, словно считал виноватой.

– Это неслыханно! – взорвался он. – Чтобы вдову оставили ни с чем!

– Никто не говорит, что она останется ни с чем. Но Джиллеспи было передано Скотту за много лет до брака с Амели, а прядильная фабрика является частью наследства его матери. Что касается винокурен, Ангус в свое время много акций отдал Скотту. Не все, конечно, но поскольку это инструмент управления, тут много сложностей с законом. Наконец, адвокат напоминает, что брачный контракт предусматривает раздельное владение имуществом. А с того времени не было сделано никаких приобретений, кроме нескольких гектаров пастбищных земель, не пригодных для застройки, и поэтому не имеющих ценности.

– Все-таки, у Ангуса наверняка были какие-нибудь сбережения, банковские счета…

– Из-за постоянных подарков Скотту у него почти ничего не осталось.

– Вот негодяй! Так все подстроить, чтобы вдова осталась нищей после его смерти, – это подло!

– Но ведь у нее и не было никакой собственности, – возразила Бетти.

– Черт побери, ты на чьей стороне?

– На твоей, дорогой. Но только нужно быть реалистом. В Шотландии очень распространена прижизненная передача наследства от отца к сыну.

– Меня уже тошнит от шотландцев!

Бетти посмотрела на мужа с таким огорчением, что он поспешно добавил:

– Только не от тебя, конечно, ты же знаешь.

– Когда я работала на винокурне, у меня никогда не возникал вопрос, кому она принадлежит. Мы все думали, что Ангусу, но видели, что Скотт взял все в свои руки, получая при этом мизерную зарплату. Я это знаю, потому что составляла зарплатные ведомости! Я понятия не имела, что отец передавал сыну доли и акции, но в сущности, это совершенно естественно.

– «Когда я работала на винокурне…» – ухмыльнулся Джон, передразнивая ее. – Ей-богу, ты, кажется, жалеешь о том времени. Когда я там работал, я чуть не сдох от скуки.

– Мне нравилась моя работа, – мягко возразила Бетти.

– И видеть Скотта с утра до вечера тоже? Этот тип меня выводит из себя, я его ненавижу. Если бы не мама, я бы ни на секунду не остался под его крышей. У меня от этого дома только плохие воспоминания. Здесь однажды вечером Скотт ударил меня кулаком прямо в лицо из-за того, что мы с братцами слегка подшутили над Кейт. Этот удар я не забуду, и он мне рано или поздно за него заплатит.

Бетти давно знала о конфликте между двумя мужчинами, но по наивности надеялась, что со временем все образуется. Увы – с тех пор, как они вернулись в Джиллеспи, Джон и не думал прекращать войну. Его ненависть разгоралась от любого слова или взгляда Скотта, которые он истолковывал по-своему. Бетти же была гораздо осмотрительнее. Она очень уважала Скотта, когда служила у него, и с тех пор продолжала испытывать к нему восхищение и симпатию. Она знала, что он самоотвержен в работе, любезен с сотрудниками и способен на сочувствие, которое проявилось в их телефонном разговоре. В то же время она понимала, как разочарован Джон отсутствием наследства, из-за чего все его ожидания разбились. Ужас перед болезнью толкал его на поиск удовольствий, словно каждый день мог стать последним, но у него не было на это средств. А Бетти, несмотря на все усилия, не могла удовлетворить это маниакальное желание. Их скромный семейный бюджет не позволял удовлетворять фантазии Джона, и это его злило. Узнав о смерти Ангуса, он тут же начал строить грандиозные планы, зная, что мать ни в чем ему не откажет, и теперь был разочарован, зол и сварлив, как никогда.

Бетти не сердилась на него. Вернее, считала, что не имеет на это право. Несколько лет назад она сбежала с ним во Францию, вообразив, что у них большая любовь. Недостатки Джона, о которых она знала, казались ей мелкими и легко устранимыми. Он плохо чувствовал себя в Шотландии, объяснял этим свои неудачи, и она надеялась, что к нему вернется энергия, как только он окажется на родине. Увы, она ошиблась. Постепенно ей пришлось смириться с очевидностью: он не изменится никогда. Останется таким же ленивым и слабовольным мечтателем, неспособным довести до конца ни одно дело. Сначала она ласково подталкивала его, убеждала, но безуспешно. А теперь, когда он подхватил эту ужасную хворь, над ним постоянно висела угроза смерти. И она не могла оставить его, это было бы бесчеловечно. Бетти попала в ловушку, но старалась не думать об этом. Ее единственным утешением стало возвращение в Шотландию, где их пребывание явно затягивалось. У своего парижского работодателя она выпросила месячный отпуск за свой счет, но что будет потом? Платить за квартиру придется по-прежнему, в Париже будут копиться счета. На все ее настойчивые вопросы об их ближайшем будущем Джон отвечал уклончиво. Может быть, несмотря ни на что, его утешало присутствие матери и близость братьев, или он только ожесточенно добивался денег?

– В любом случае, – заключила Бетти, – чтобы опротестовать завещание, нужно дождаться его вскрытия у нотариуса.

– Разумеется, и я его опротестую!

– Это будет долго, и адвокат обойдется нам дорого. Тот, с которым я говорила, успешен и выиграл много сложных дел, но он требует аванса.

– Лучше предложи проценты от того, что ему удастся отсудить.

– А твоя мать согласится?

– Она всегда со мной согласна, – самодовольно заметил Джон.

– А что мы будем делать до этого, дорогой?

– Останемся здесь! Иначе Скотт и Кейт обведут мать вокруг пальца. Надо застолбить территорию. Тем более у нас здесь бесплатное жилье и отличная кормежка!

– Не понимаю тебя, Джон. Ты только что сказал, что терпеть не можешь Скотта, а ведь видишь его здесь каждый вечер.

– Но не днем, слава богу! В любом случае я не дам ему покоя. Он должен понять, что я всегда буду мозолить ему глаза, пока не добьюсь своего.

– А если на это уйдет три месяца, полгода, год?

– Не важно.

– Тогда нужно принять меры. Отказаться от нашей парижской квартиры и найти хорошего терапевта в Глазго…

Такая перспектива как будто охладила его. Он нерешительно замолчал, а потом обхватил голову руками.

– Чувствую, начинается мигрень, – пробормотал он.

– Ты сегодня принимал лекарства?

– Да! Не разговаривай со мной, как с ребенком. Меня это утомляет.

Он отвечал ей грубостью все чаще и чаще, но она относила ее на счет болезни, как и все остальное.

– Сегодня на ужин придут Джордж и Сьюзен, – сказала она, чтобы сменить тему.

– Откуда ты знаешь? Это они тебя предупредили?

– От Мойры. Пойду помогу ей, обожаю смотреть, как она готовит.

Он равнодушно пожал плечами и ничего не ответил. Бетти тут же выскользнула из комнаты, довольная тем, что ей не пришлось терпеть дурное настроение Джона, которое теперь почти всегда было таким. Она не осмелилась признаться ему, что ей очень нравится Джиллеспи и что она отлично ладит со всеми членами семьи. Даже Амели перестала разговаривать с ней свысока, войдя в доверительные отношения со своей невесткой. Проходя по галерее, Бетти любовалась выполненными пастелью рисунками с красочными морскими видами. Обстановка в поместье отличалась эклектичностью: казалось, что каждое поколение оставило на ней свой отпечаток, но при этом здешняя атмосфера очаровывала ее.

Топот и радостный визг в дальнем конце галереи заставили ее улыбнуться. Это близнецы возвращались после ужина в детскую и с хохотом гонялись друг за другом, несмотря на протесты Кейт. От их радости Бетти стало грустно. Никогда у нее не будет ребенка, ВИЧ-статус Джона это исключал. К тому же ей уже скоро сорок. А был ли у нее вообще выбор? Заметив Бетти, Люк и Ханна бросились к ней и притаились у нее за спиной.

– Не очень-то хорошо вы спрятались! – весело крикнула Кейт.

Прежде чем обнять малышей, она лукаво подмигнула Бетти.

– Сейчас расскажу им сказку и уложу спать. Я слышала, как приехали Джордж и Сьюзен, но думаю, что внизу нет никого, кроме Мойры на кухне. Не хочешь составить им компанию и предложить аперитив?

Довольная, что она участвует в жизни дома, Бетти поспешно согласилась. Она завидовала непринужденности Кейт, – казалось, та родилась в Джиллеспи, хотя приехала сюда лишь в тринадцать лет и была практически иностранкой. Впрочем, у нее не было французского акцента несмотря на то, что она преподавала в школе французский язык и литературу, и все, похоже, ее обожали. Отказавшись от приглашения Мойры взглянуть на только что приготовленную лососину, Бетти пошла в гостиную.

* * *

Малькольм купил бутылку шампанского, чтобы отпраздновать радостное событие. Он был так горд успехом Филипа, как будто добился персональной выставки или продал свою картину.

– За твой контракт! – сказал он, поднимая бокал.

Из всех художников некий модный сценарист выбрал Филипа и заключил с ним контракт на альбом комиксов.

Впервые в жизни у Филипа появилась возможность заработать благодаря своему таланту, и он был очень взволнован предстоящим проектом. Он уже начал работать над первыми рисунками, засиживаясь с ними до ночи и доводя до совершенства свои наброски.

Глядя друг на друга, они сделали несколько глотков, а потом Малькольм принес блюдо слоеного печенья с сыром.

– Ты его купил или сам испек? – спросил Филип.

– Сам испек. По рецепту Мойры – наполовину с чеддером, наполовину с пармезаном.

Они постоянно соревновались у плиты, стараясь удивить друг друга. Со временем их кухня обогатилась целой коллекцией затейливой кухонной утвари, отчего стала слегка напоминать лабораторию. Отделенная от гостиной высокой кирпичной стойкой, она была для обоих любимым местом в их прекрасной, уютной квартире, отделанной с большим вкусом. Родители предоставили ее Малькольму в первый год обучения, чтобы он жил так, как ему хочется. Вторая спальня оказалась ненужной, зато в ней было хорошее освещение благодаря стеклянной крыше, поэтому Малькольм оборудовал в ней мастерскую. Он проводил там светлую часть дня, пока Филип работал в гостиной за чертежным столом. Вопреки тому, что принято думать о совместном быте молодых начинающих художников, они вели довольно спокойную жизнь и покидали дом главным образом для того, чтобы пройтись по музеям или сходить в кино. В остальное время они любили приглашать друзей и специально составляли для них меню, готовя по очереди.

– Как приятно заработать наконец несколько фунтов! – воскликнул Филип со счастливой улыбкой. Хотя Малькольм никогда не интересовался его финансовой ситуацией, Филип втайне страдал от постоянного безденежья. Малькольм оплачивал все его счета, приглашал в рестораны, делал подарки, на которые тот ничем не мог ответить, и чувствовал себя от этого очень неловко.

– Это должно послужить мне трамплином, позволит добиться известности, – добавил он.

– Когда ты станешь очень востребованным художником-мультипликатором…

– А ты станешь знаменитым живописцем!

– Хм…

Малькольм так энергично замотал головой, что его длинные волосы взметнулись вверх. Он дважды выставлялся в Эдинбургской галерее, но без особого успеха. И все-таки его талант был очевиден, хотя он и не нашел еще свой стиль. Филип говорил ему, что его картины слишком пресны, слишком поверхностны и иногда даже слащавы, он должен дать волю своему воображению.

– Моя единственная проблема в том, что я не голодаю. Я вырос в благополучной семье, и для меня естественно быть воспитанным и учтивым даже в живописи. Если вдруг источником моего вдохновения становится что-то темное или жестокое, я его отвергаю.

– И ты не прав.

– Я знаю.

– Дай себе волю, пиши для себя самого! И не заботься о том, что подумают твои родители.

Они засмеялись, как смеются любящие друг друга, близкие люди. Малькольм по-прежнему был привязан к родителям и не хотел их разочаровывать, но они приходили в восторг от его нежных акварелей и отшатнулись бы от мрачных картин.

– Налей мне еще немного шампанского, – потребовал Филип. – Нам нужно съездить в ближайшие дни на ужин в Джиллеспи. Джон все еще там, и я думаю, что он собирается начать войну.

– Может, это его способ отогнать тревогу?

– Он всегда вел себя враждебно, даже в здоровом состоянии. Особенно по отношению к Скотту. И очень плохо, что он настраивает маму, потому что она в последнее время успокоилась. Помнишь в тот рождественский вечер – до того, как с Ангусом произошло это несчастье, атмосфера была вполне семейная.

– Но вы не можете выставить Джона за дверь! И уж тем более его мать!

– Хочешь сказать, что теперь его трогать нельзя, потому что у него ВИЧ?

– В общем, да. Скотт об этом знает, и ему будет еще труднее бороться с твоим братом. И я ему сочувствую, потому что обожаю Скотта.

– Эй! – возразил Филип – что значит: «обожаю» – ты не преувеличиваешь?

– Это просто фигура речи. Хотя твой шурин очень привлекательный мужчина. Кейт повезло – он без ума от нее, и это видно невооруженным глазом.

– И к тому же страшно ревнив. Кейт призналась мне в этом со смехом, но и с долей раздражения.

– Ревность – отвратительный недостаток, и мы почти все им страдаем. Кейт – цветущая молодая женщина, красивая, безумно обаятельная, и конечно, ее многочисленные коллеги-мужчины не могут быть к ней равнодушны, но такова жизнь – она полна встреч и соблазнов.

– Малькольм! Ты, случайно, не себя имеешь в виду?

– Нет. Я просто констатирую факт. А у Скотта тоже наверняка на прядильной фабрике и на винокурнях есть красивые женщины, и Кейт может это беспокоить.

– А я должен беспокоиться?

– Я только что сказал тебе, что ты – нет.

– Но ты подал заявку в университет на должность ассистента, будешь курировать учебу целой группы красивых молодых людей, значит…

– Значит, я не хочу всегда сидеть взаперти с кистью в руке. Как ты сам заметил, я увяз в живописи, которой не хватает мощи. Мне нужно видеть мир, дискутировать с преподавателями, у которых я учился, пробовать новые подходы.

Филип вскочил и уселся на канапе рядом с Малькольмом.

– Ты обиделся на мою критику, но это же глупо! Мне нравятся твои картины, и, между прочем, не только мне и твоим родителям, раз их покупают. Но твой талант намного мощнее того, что ты показываешь в них. У тебя в коробках есть потрясающие эскизы…

– Ты роешься у меня в мастерской?

– Естественно.

Малькольм в замешательстве посмотрел на Филипа и тут же рассмеялся. Ни от кого другого он не потерпел бы такого нахальства, а все, что исходило от Филипа, его совершенно не беспокоило.

– Я в восторге от твоей серии с лошадьми. Она потрясающая! Можно подумать, что это Жерико или Гойя.

– Скажешь тоже! Но спасибо за комплимент, хоть ты и преувеличиваешь.

Филип протянул руку и откинул со лба Малькольма прядь волос, которая падала ему на глаза.

– Прежде чем мы поедем ужинать в Джиллеспи, сходи к парикмахеру, иначе мама упадет в обморок.

– И не надейся. Даже Ангус не обращал на это внимания. И вообще, он не был таким упертым, как вы все думаете… Все-таки какой внезапный уход! На следующее Рождество будем присматривать друг за другом. Я предложу положить при входе в столовую тонометр, чтобы избежать неприятных сюрпризов.

Улыбнувшись, Филип вытянулся на канапе и положил голову Малькольму на колени.

– Я хотел вечером взяться за наброски, но теперь мне хочется допить с тобой шампанское… Обещай мне…

– И не проси. Не стану я стричься.

– Ты не дослушал. Обещай, что напишешь картину для меня лично. С лошадью.

– Может быть. Я не очень-то умею их рисовать.

– Нет, умеешь. Падающую лошадь.