– То есть – подвел? – заволновался Кочанов. – Как это – подвел?
– Про Елену, к примеру, не сказал вам. Не проверяет как следует, не про-ве-ря-ет!
– А… вы? Вы как сегодня? – Ему не терпелось услышать новости, он ерзал и, я заметила, правую ногу слегка берег. Да, как я теперь припомнила, при ходьбе, даже весьма бодрой, старался больше нагружать левую ногу. Память о когда-то случившейся боли тоже может так повлиять.
– Навестила Майю Ринатовну. Вам Шурик про нее вообще отчитывался?
– Он сказал, что мать ребенка – точно не она. Что у нее нет детей.
– Что ж, – нарочито досадливо вздохнула я, – это она, по крайней мере, мне тоже подтвердила. В остальном полный провал, дальше порога меня не пустили.
– Вы были у нее дома?
– Увы, не настолько успешно. Она по-прежнему работает в парикмахерском салоне под названием «Прядка» в центре города. Я пришла туда, вроде разговор у нас пошел…
– Так, так… – Руслан Осипович, жадно вслушиваясь, придвинулся ближе, облизнул пересохшие губы. Я готова была поспорить, что его ладони, сжимавшие рукоять трости, уже вспотели.
– …и стоило мне заикнуться о ребенке, как эту особу прорвало. Как она меня понесла! Я вроде и не фиалка, но та-а-акие выраже-е-ения… Самое невинное: она заявила, что даже забеременей она от вас – бегом побежала бы аборт делать. Повторяла, мол, и сволочь-то вы, и кобель, и изменяли ей чуть не у нее под носом, практически на ее постели!
Я перевела дух. Вышло вполне убедительно: Кочанов сидел, покраснев от шеи и до кончиков ушей. От злости или от смущения?
– Словом, прогнала меня и не стала дальше ничего слушать. Я думаю, двойная проверка не может ошибаться: от Майи Ринатовны у вас детей точно нет. Можете быть уверены!
– Похоже, да… – огорошенно повторил Кочанов. Помолчал и спросил: – А вы, Евгения, не пробовали проследить за ней? Узнать, где она живет?
– Нет. – Я нахмурилась, чуть насторожилась. – Зачем бы? Если уж понятно, что детей нет. У меня знакомые есть, глянули в медицинские архивы. Майя Ринатовна не состояла на учете по беременности и детей не рожала.
– Майка такая, что и наврать может, – нерешительно протянул он.
– А мне она показалась довольно импульсивной, резкой и грубой особой. Такие скрытничать не умеют, все вываливают как есть. – Я не особо и покривила душой. – Оно вам надо? Не баба, а осиное гнездо, я бы ее за километр обходила!
Я рассказывала, а сама смотрела ему в лицо. Там сквозь растерянность проступала напряженная работа мысли. Кочанов слушал меня, одновременно прикидывая что-то свое.
Но в следующую секунду его глаза удивленно и испуганно расширились.
Моя годами наработанная интуиция дала резкий сигнал об опасности.
Я обернулась в ту сторону, куда уставился Кочанов, одновременно прикрывая его собой: сработал инстинкт телохранителя.
Из-за крепкой, но с широкими просветами между прутьев ограды на нас смотрела Майя Ринатовна Можайская, в девичестве Зинатуллина.
Выражение ее лица мне очень не понравилось. А руки, спрятанные в карманах модного пальто молодежного фасона, не понравились еще больше.
– Что, Валька, сука драная, шалаву окучиваешь? – перекошенным от ненависти ртом выговорила Майя.
Меня она, разумеется, не узнала.
Кочанов застыл на секунду, затем высвободился, внезапно очень сильно отпихнув меня в сторону. Лицо его окаменело.
Его попытка уйти от моего прикрытия не повлияла бы на ситуацию – я умею возвращать под свою опеку заметавшихся в панике подопечных.
Точнее, не повлияла бы, будь у меня еще хоть секунда в запасе.
Майя Ринатовна успела раньше.
Пансионерки за столом при звуке выстрела моментально примолкли. Маргарита Николаевна издала какой-то слабый и неубедительный вскрик, будто актриса, плохо отрепетировавшая сцену.
Черт, черт, черт!!
Не попади Майя в Кочанова, я бы, скорее всего, задержала ее. Но Руслан Осипович, бледнея на глазах, оседал со скамейки на траву. Мокрыми от крови пальцами он щупал и щупал левый бок, словно хотел удостовериться, что Майя не промазала.
От старушек в этой ситуации помощи ожидать не приходилось. Но мне и не впервой было в одиночку.
Я отстранила руки старика от раны (он будто пытался прикрыть растущее на застиранной кофте ярко-красное пятно), задрала футболку вместе с кофтой. И прижала к ране свой скомканный летний шарфик.
На левом боку отчетливо виднелись маленькие черные птички. Даже на испачканной кровью коже татуировку было видно хорошо.
Одной рукой я прижимала шарф, другой выхватила мобильник – вызвать «Скорую».
Но не успела я позвонить, как в саду появился Дмитрий и одна из сиделок. Бабки наперебой загалдели, судорожно тыча пальцами в нашу сторону. Дмитрий присел рядом со мной, матюгнулся и занялся Кочановым. Едва ли он обратил внимание на мое встревоженное:
– Я вызвала «Скорую»!
…«вот они, плюсы такого соседства», – устало подумала я, ожидая в приемном покое. Больница впритык к дому престарелых, и доезжать никуда не надо – вон санитары ножками дотопали, оперативно. Да еще попозже занялись бабулечками.
Пожилые дамы отделались испугом и подскочившим давлением. Маргарита Николаевна, едва придя в себя, начала дергать сиделку, пересказывать ей увиденное. Все повторяла, что нужно оформить заявление в полицию и что она готова выступить свидетельницей и что вон та, светленькая, она совсем рядом с Русланосичем сидела – она наверняка видела, кто стрелял!
Вон та светленькая, в лице меня, устало помахала сиделке ручкой, потом отошла к кулеру хлебнуть теплой воды. А потом и вовсе по-партизански быстро и незаметно слиняла из больницы, благодаря себя за маскировку. Искать будут не меня – яркую высокую блондинку с черными глазами. Да и из пожилых дам не самые надежные свидетельницы.
В машину я села уже без маскировки, а до этого тщательно проверила, чтобы за мной не было слежки. Отчего-то это показалось важным.
О состоянии Руслана-Валентина Осиповича-Архиповича я наверняка смогу узнать от того же Дмитрия. Меня в моем настоящем облике он видел и должен быть в курсе, что я-то имею право знать о состоянии Кочанова-Кочетова. Если уж у них такие доверительные отношения, что Дмитрий и полоумный спектакль его поддерживал…
«Интересно, – отвлеченно подумала я, – знал ли Дмитрий, что я приду в маскировке? Или до такого уровня доверия товарищ пансионер и товарищ санитар еще не дотянули?»
А Майя Ринатовна!
И ведь не скрытничала: действовала резко и быстро, говорила громко и стреляла без глушителя. Ее и Кочанова-Кочетова разделяло, по моим запоздалым прикидкам, не больше двенадцати метров. Но все равно, с учетом возраста и обстановки… Да уж, дама умеет обращаться с оружием. Не удивлюсь, если пистолет – все-таки тот, давний, Колькина пушечка. А судя по расположению пулевого отверстия, у Руслана-Валентина вполне мог быть задет нижний край легкого. Черт, а у нее же и рука… какое же запястье я ей повредила, правое или левое? С какой она вообще руки-то стреляла?
Память притормаживала, выводя на поверхность другую информацию.
«Так разве вы не хотите, чтобы ему досталось?
Да не ссы. Я, может, и та еще тварь, но не убийца точно».
Чего я вообще ждала от такой женщины, сообщая ей местонахождение Кочанова-Кочетова? Она и в меня, ей незнакомую, начала целиться – едва речь о Кочете зашла.
Меня от всего произошедшего охватила внезапная, безжалостно-опустошающая усталость. Я доехала до одного из относительно новых районов Тарасова, зашла в первый попавшийся фастфуд. Попросила кофе и картошку фри, хотя есть не хотелось. И еще минут пять таращилась на принесенный заказ, по десятому разу перечитывая состав на запаянных пластиковых лоточках с соусом.
– Вам плохо? – сочувственно пропищала кассирша, по виду студентка-первокурсница. И ростом мелкая – вон, едва над кассой торчит. – Может, водички?
«Что ж они все такие юные-то», – вяло подумала я.
– Это давление, – успокоила я ее. – Я таблетку приняла, сейчас пройдет.
Глава 8
Долго рассиживать я себе не позволила, не те нынче обстоятельства. Припустило, зашевелилось мое задание. Что, Охотникова, этого хотела?
На, получи-распишись.
Я съездила домой, переоделась и повторно поехала в пансионат. Там, убедительно охая и ахая, выслушала отчет бабулечек-свидетельниц. Очень, надо сказать, довольных таким к себе вниманием. Затем – скупое повествование Дмитрия, а после этого – рассказ сиделки, вместе с Дмитрием подоспевшей к раненому.
Ни один из этих свидетельских отчетов не представлял для меня опасности. Только одна из вязальщиц запомнила имя посетительницы, и почти все смогли описать ее внешность. Но никто не обратил внимания на стрелка – так стремительно все произошло. Для верности я даже слегка надавила, якобы в пылу эмоций, но нет: никто даже сказать не мог, мужчина это или женщина.
Сиделка – ее звали Зинаида, и она оказалась старшей сиделкой, то есть непосредственной начальницей Дмитрия и его коллег, – так вот, Зинаида оставалась в больнице еще около двух часов после ухода «Эльвиры Петросян». Она проследила за состоянием Кочанова, и она же вызвала полицию. Заявление о происшествии приняли, но, как в сердцах заметила Зинаида, – с такими непонятками разве кто-то будет возиться?
– Начальству лишь бы скандал замять! – продолжала переживать она, немолодая уже женщина. Вначале она приняла меня весьма недоверчиво, но Дмитрий меня знал и подтвердил, что я имею право знать подробности происшествия. К тому же я, «сотрудница фонда» в затрепанном пиджаке и старомодной блузке, была своей, трудовой косточкой из близкой сферы деятельности.
– Прям как наши, – согласилась я, вживаясь в роль, – трясутся, чтоб кто повыше не придрался. И каждый год какие-то заморочки…
– Вот-вот!
Здоровье Кочанова-Кочетова было уже вне опасности. Навещать его уполномочили Зинаиду и Дмитрия по мере возможности.
– Постарались наших успокоить как могли, – продолжала жаловаться Зинаида. – Вот разве что Маргарита Николаевна неплохо держится, а остальные… стой при них постоянно! Хоть не отходи совсем, но это же невозможно! Понятно, что пожилые люди и нервничают… а у нас и так персонала не хватает, с ног сбиваемся.
– Да, я заметила, – прищурившись, ответила я. – Скажите, а Руслан Осипович… я заметила, что прихрамывает на правую ногу. Это он здесь начал? Или и раньше было?
– Раньше! Он к нам уже поступил – ножка подводила как раз правая.
Зинаида была тертой социальной работницей, моментально почуяла направление разговора.
Я вытащила телефон. Вот теперь-то видео, заснятое во время скандала Милы, пригодится по полной. Тетушкиного лица все равно не видно; зато грубое поведение Дмитрия и тетина ругань создавали вполне однозначное впечатление.
– Я не стала это выкладывать нигде и никому, сами понимаете, не показывала, – вкрадчиво продолжила я. – Для меня лично важно, чтобы за постояльцами осуществляли добросовестный уход, но поведение вашего, эм-м-м, коллеги…
Зинаида ушла в оборону:
– С Дмитрием я обязательно поговорю. Но вы знаете, странно, что Руслан Осипович не жаловался, я его еще расспрошу потом. Он у нас один из самых требовательных постояльцев, но и говорит, что у нас прекрасное обслуживание, лучше, чем где-либо!
Ты смотри куда повернула… Ладно, ладно, оно мне и хорошо…
– Я тоже не вижу смысла скандалить, – я пошла на попятную, – может, это единичный случай. Просто хотела разобраться. Для полной ясности – не подскажете, у Руслана Осиповича отчего нога подводит?
– Травма у него очень давняя. – Зинаида сочувственно вздохнула, почти замаскировав облегчение. – На правой ноге мизинца не хватает. Что-то там по молодости было, пришлось ампутировать.
– А другие следы или травмы? Если есть, то как влияют на здоровье?
Зинаида добросовестно припомнила:
– Шрам под левой лопаткой, разве что… – чуть неуверенно сообщила она. – Руслан Осипович не любит спину показывать, я случайно увидела. Он у нас довольно самостоятельный, даже и помыться сам может. Но если не справляется – в основном Дмитрия требует.
– Прямо требует? – внешне безучастно удивилась я, внутренне хищно подобравшись.
Приметы совпали!
– Да, очень они с Дмитрием сдружились. Знаете, у нас тут общество больше женское, мужчины-то не любят в таком месте… Ой, да сами понимаете, не доживают.
– Или старость не желают признавать, – подбросила я.
– Вот поэтому я думаю, что это был единичный случай! – Зинаида завернула разговор на позитивную сторону. – А так у них даже солидарность мужская, какая-никакая поддержка. Вот был у нас случай, Дмитрий с подружкой расстался…
Я еще около десяти минут слушала словоохотливую Зинаиду. Пусть человек выпустит пар, отойдет от стресса. Все, что нужно, я сейчас узнала.
Да и потом буду узнавать: Зинаида клятвенно обещала держать меня в курсе дела. Я же всячески дала ей понять, что в таком случае сохраню все в тайне от начальства.
Мол, рука руку моет и обе чисты, да?
Она была так рада, что даже не спросила у меня визитку или еще что-то. Еще бы, в таком сонном царстве, как дом престарелых – и вдруг такое происшествие, такое потрясение для всех сотрудников и обитателей. Тут и самому уравновешенному человеку понадобится время, чтоб отойти и начать обращать внимание на вроде бы незначительные детали.
Например, выяснить – существует ли вообще тот фонд, в котором я «работаю».
Мне повезло еще кое в чем. За последний год моя деятельность происходила очень далеко от Тарасова, и этого времени хватило, чтобы известность моя для обывателей сильно ослабла. Предыдущее дело со снимавшимся в Тарасове киноактером вернуло меня на родину, фигурально выражаясь. Но и тогда, повторюсь, обошлось без огласки.
Словом, мирской-светский-некриминальный Тарасов про меня успел подзабыть. Можно было не волноваться, что случайная сиделка из пансионата узнает меня.
Опасность представляла Майя Ринатовна. Конечно, она меня не узнала, значит, не могла предполагать моего присутствия при стрельбе. И я не знала, возьмется ли она довести начатое до конца, возьмется ли вообще хоть что-то узнавать о состоянии Кочанова-Кочетова.
Вряд ли. Персонал больницы проинструктирован – кого именно допускать к раненому. А полицейские ухватятся за малейшего постороннего, ищущего встречи с таким пациентом.
Обратит ли кто внимание на татуировки? Поднимут ли такие древние данные, будет ли Русланосичу грозить разоблачение?
Мое дело сейчас маленькое. Два дела, точнее: «вроде медсестра» Аглая Семеновна Жукова и Нина Антоновна Коваленко. Дам расспросить и предупредить, и все.
А Майя Ринатовна… Ох, что-то мне подсказывало, что лучше ее сейчас не трогать. Я бы и в «Прядку» сейчас не сунулась, не то что домой к Можайской. С милой этой женщины станется подумать, что я в такое неурочное время заявилась потому, что что-то знаю. Нет, пусть уж сначала успокоится. Я не собиралась припирать ее к стенке, но наше с ней недолгое знакомство подсказывало: выворачиваться умеет. Вон, целый салон работниц – все равно что толпа свидетельниц, готовых обеспечить работодательнице прикрытие.
По крайней мере, Можайская предупреждена. И хоть меня за компанию с Кочетовым-Кочановым не попыталась пристрелить, и на том спасибо.
…и, черт, от визитов циркачей мой пока еще клиент теперь тоже застрахован.
Денек выдался более чем насыщенный, так что я с чистой совестью поехала домой. Бурные события вытянули остатки сил: к приходу Милы я валялась на диване, бездумно и отупело пялясь на картину на стене. За картиной был сейф, а в сейфе – фотокарточка Валентина Архиповича Кочетова. Будет ли такая же у Аглаи Семеновны?
«Завтра, все завтра», – утомленно подумала я, сползая с дивана.
Сползла как раз к приходу Милы; сегодня, по счастью, более раннему, чем вчера. Тетя с упоением уписывала остатки разогретого обеда; я ограничилась чаем с печеньем. После сегодняшнего кусок в рот не лез, и хорошо, что не стошнило. А могло бы – от такого стресса, да на полный после обеда желудок.
Пока Мила ела, я рассматривала связанный ею кусок шарфа, отпускала вялые, но искренние комплименты. И подзаряжалась Милиной бодростью. Может, я и телохранитель высшего разряда, но смею верить – еще не закаменелый бесчувственный чурбан. Врать бессмысленно: произошедшее и меня, ко многому привычную, проняло.
Все, Жуковой займусь завтра, повторила я себе. И пристроилась рядом с Милой. Сегодня у тети марафон советских комедий, вполне годится, чтоб отвлечься.
Но даже смеясь над хрестоматийным «Надо, Федя… надо!», я чувствовала смутное и назойливое беспокойство. Нравилось мне это или нет, но факт: без моего визита Майя Ринатовна не рванула бы разбираться с Валентином-Русланом. Стрельба, кровь… я всегда предпочту обойтись без этого. Но тут… да мне просто неприятно в очередной раз наблюдать, что и на старуху бывает проруха. Даже при том, что мое задание не включало в себя именно охрану клиента.
Да, сюрприз: телохранители моего уровня тоже не могут контролировать все и вся. Все, что люди вроде меня могут сделать – это постараться минимизировать количество таких прорух или их последствия.
Но в нынешней ситуации, повторила я себе, хохоча в унисон с Милой, в нынешней ситуации лучше обойтись без лишних телодвижений.
…Мила в свете событий последних дней так ободрилась и преисполнилась жажды деятельности, что, когда я вернулась с утренней пробежки, меня ждал не только свежий завтрак, но и утренние газеты. При том что ближайший газетный киоск находится за две автобусные остановки от нашего дома.
– Ты что, никак пешком сходила? – Я смерила взглядом бодрую и румяную Милу.
– Так ведь и не жарко еще! – беззаботно ответила та, отходя от плиты с полной джезвой кофе. – Тебе с молоком?
– Без… ты бы не напрягала так колено, времени-то всего ничего… Ага, спасибо, нет, погоди, молоко сама достану… времени, говорю, всего ничего прошло. Побереглась бы.
Мила только плечами пожала, разбавляя свой кофе молоком до самого края кружки.
Я украдкой глянула под стол, но под мягкими домашними брюками было не угадать, которое из колен прооперировали.
Тем не менее свежая пресса пришлась очень кстати. Новостные порталы в интернете – спору нет, удобно, оперативно, не надо ждать, пока типография сделает свое дело. Но если на свежую новость еще и бумажно потратились – это, как по мне, придает весу новости.
…Ограблению в квартире Майи Ринатовны Можайской была посвящена половина третьей страницы «Вестей Тарасова».
– А других-то газет у нас и нету, – рассеянно проворчала я, торопливо пролистнув до нужной страницы.
– Так я же в основном ее и читаю! – удивилась Мила, принявшая мое ворчанье на свой счет.
– Да не, порядок… – совсем уж безучастно пробормотала я.
По словам автора статьи, потерпевшая обратилась в полицию сразу, как обнаружила взлом. Произошло это в девятом часу вечера, когда Майя Ринатовна вернулась домой после трудовой смены в салоне «Прядка». Хозяйка квартиры не стала заходить внутрь, поэтому картину произошедшего разглядывала в компании стражей порядка. По результатам осмотра зафиксировали пропажу драгоценностей (ничего особого, украшения с минералами и полудрагоценными камнями, безвкусный советский дизайн). Драгоценности хозяйка держала в ящике туалетного столика – любой не слишком тупой грабитель сообразит в первую очередь порыскать там. Больше, по заверениям хозяйки, «и брать-то нечего, вона, и технику оставили». Но на деле вся квартира оказалась перерыта сверху донизу так, будто грабители искали что-то еще. Спрятанное похитрее советской ювелирки.
Потерпевшая предположила, что грабители рассчитывали на что-то пожирнее, не поверили, что за прочной железной дверью не оказалось ничего дороже «каких-то говноцацек» и «долбились до результата, но все равно хреново кончили».
«Вот оно, алиби», – первым делом подумала я. Официально, в газете: весь день провела на работе. Да еще и удобный статус жертвы: и диван-то ей распотрошили, и вещи из шкафа повыкидывали… любопытно, что делали во время этого раздедеха соседи…
В заключение автор статьи (не Арцах, нет) осторожно провел параллель между этим ограблением и недавним налетом на отделение банка «Областной», того, что на улице имени Советских Партизан.
– Как твоя работа? – Мила тем временем щедро намазала вареньем несколько булочек и придвинула мне тарелку.
– Да потихоньку все…
«Потихоньку, полегоньку, вот уже и клиента подстрелили, угу».
Сомнений не вызывало: за эту халтурку башлей мне не видать. Действую на волонтерских началах. И тут уж не до денег: здорово было бы ноги унести, да не подставить ненароком оставшихся женщин. В чем я сомневалась, так это в том, что они такие же боевые, как Можайская.
Но день рабочий я начала с визита в дом престарелых. Зинаида вышла ко мне с черного хода, сонная после ночного дежурства.
Нет, Русланосич в сознание еще не приходил, и да, договор об обмене информацией в силе. Нет, никаких новостей, увы.
Нет так нет.
При всем несерьезном тоне досье, составленных Шуриком, информации про Жукову хватало, и фотокарточка была. Упоминались и дочери – Елизавета и Светлана, причем Светлана уже с мужниной фамилией.
Я невольно прикинула, сколько обеим девочкам было в девяностом году, когда их батя участвовал в грабежах. Все-таки еще малютки. И ничего не знали о делах отца, как и мать. А что, вполне действенный способ оградить семью от лишних вопросов: ничего не знают – ничего не скажут. Совсем не то Варданян-младший, с малолетства знающий, чем мать его отца промышляла. В смысле, любимая бабуля Гаруник Арамовна.
Елизавета Жукова… где-то я уже видела это имя, совсем недавно, буквально нынешним утром… Так, минуточку!
Я забежала в мини-маркет неподалеку, припала к стойке со свежей прессой. Так, «Вести Тарасова»… Да вот же, имя автора под статьей об ограблении Майи. Елизавета Жукова.
В прошлый раз я на это не обратила внимания, но если она же – автор статьи об ограблении банка и ежели это не совпадение… Курьезно и грустно: папаша грабитель, а дочурка ваяет обличающие статьи. Зуб даю, Аглая Семеновна в свое время рассказала дочерям про подвиги отца. По досье и по рассказам Кочанова-Кочетова у меня сложилось впечатление, что Жукова – женщина тихая, но прямая и бесхитростная. Из тех, что врать не умеют и не желают, и чужого не возьмут.
Но тут, разумеется, следовало сделать поправку на время и возраст. Хотя по Майе Ринатовне у меня было впечатление, что возраст ее не очень-то изменил.
Оставалось надеяться, что вдова грабителя не встретит меня так же горячо, как госпожа парикмахер.
Ехать к Жуковой нужно было на другой конец Тарасова, в восточную его часть. Там еще с советских времен у многих тарасовчан были дачи, да и в черте города попадались частные дома. Некоторые жители держали во дворах домашнюю птицу или кроликов, но тем дело и ограничивалось. Совсем не то что Запокровское или Екатерининск – там-то в оба гляди, чтоб не сбить на дороге козу или овцу.
Аглая Семеновна Жукова обитала в таком частном доме. Совсем небольшой, но в два этажа, с пристройками, с гаражом и обширным двором. И забор приличный, ухоженный, как и все остальное.
Когда я подошла к забору, до меня донеслась музыка. Не то хард-рок, не то метал, не то еще какое средство для вызова головной боли. Кажется, из гаража – вон, по теплой погоде ворота распахнуты.
Из гаража доносились и живые голоса, два: мужской и женский. Что-то орали друг другу, перекрывая музыку. Слов не разобрать, но, кажется, не ругались.
Я нажала на звонок на калитке. Резкий, пронзительный, аж зубы заныли.
Никакой реакции. Ор голосов и музыки продолжался.
Я выждала несколько минут, разглядывая пышные клумбы возле входа в дом. Потом нажала на звонок еще раз и держала его целую минуту.
Ноль реакции. И я сильно сомневалась, что доорусь до находящихся в гараже.
На пробу толкнула дверцу – не заперто. Конечно, эти пыточные звуки тяжеляка хоть кого на расстоянии удержат.
Тем не менее надо было дать знать жильцам о моем визите. Морщась от вонзающихся в уши звуков, я дошла до ворот гаража и заглянула внутрь.
Застала ремонтные работы: полуразобранную машину, торчащие из-под нее явно мужские ноги в обляпанных краской и маслом джинсах и приметное пивное брюшко. Еще из-под машины время от времени появлялась крупная рабочая лапища, то требуя, то возвращая очередной нужный инструмент.
Спиной ко мне, около мужчины, находилась полнотелая женщина в необъятном то ли халате, то ли летнем платье – линялом, по подолу тоже замусоленном. Она, сидя на стуле, подавала инструменты, периодически громко переговариваясь с мужчиной.
Старый музыкальный центр с двумя колонками стоял прямо у входа в гараж, так что я, ни секунды не медля, ткнула в кнопку «Стоп».
Не перекрикивать же эту какофонию, в самом деле.
Женщина медленно выпрямилась, обернулась и громко охнула при виде меня, одновременно придерживая-прикрывая ладонью свой живот – тоже немаленький. Понятно, беременная.
Мужчина, напротив, выкатился из-под машины неожиданно быстро и через пару секунд встал, причем с массивным разводным ключом в руках.
Обеспокоенными они не выглядели. В гараж всего лишь зашла какая-то женщина, судя по одежде – живущая от одной довольно скромной зарплаты до другой. Да еще с папочкой под мышкой, с дешевой сумочкой через плечо.
Я увидела на руках у обоих обручальные кольца. Светлана Мурина и ее муж? Или?…
– Добрый день, – начала я.
– Добрый. – Мужчина вышел вперед, прикрывая беременную.
– Вы по какому вопросу? – Женщина встала и высунулась из-за плеча супруга.
– Здесь живет Аглая Семеновна Жукова? Бывшая медсестра?
– У вас к маме вопрос? – Женщина прытко для своей комплекции выдвинулась вперед, придерживая живот уже обеими пухленькими руками. И цепким взглядом так по мне и забегала. Это и понятно: журналистка.
Да, одна из дочерей. Очень похожа на молодую Аглаю с фотокарточки, приложенной в досье.
– Да, хотелось бы поговорить с Аглаей Семеновной.
– Представьтесь, – с подозрением во взгляде попросил мужчина.
Здесь я решила рубить напрямки, но осторожно, с уместным враньем. А то как еще беременная-то отреагирует.
– Евгения Охотникова. Полицейский архив города Тарасова.
Пыльное-безопасное слово «архив» не сработало, супруги все равно нахмурились.
– Саш, как думаешь, чего это она приперлась? – громко и нестеснительно спросила женщина.
– Не знаю, Свет. Да ты погоди, раз архив – может, ерунда какая. – Мужчина отвечал так же открыто, абсолютно не таясь.
Я растерянно заморгала.
Через секунду, когда женщина с досадой протянула: «A-a-ah, fuck!» – естественно и без малейшего акцента, – до меня дошло. Они говорили по-английски, отсюда и такое открытое обсуждение.
Ну, знаете ли, я хоть и выгляжу сейчас как серая мышь, но и архивистки часто английский знают. Впрочем, мое растерянное выражение лица их подуспокоило.
– И какой у вас вопрос к маме? Я Светлана, кстати, а это мой муж…
– Александр. Лапы не подам, а то извазюкаетесь. – Он отложил разводной ключ на верстак и вытер грязные ладони о штаны. И тут же взял деловой тон: – Случилось что?
Светлана одновременно с вопросом аккуратно опустилась на стул. Вот и хорошо.
– Ничего не произошло, просто уточняем некоторые детали. Относительно некоторых давних дел, происходивших в Тарасове. Сейчас нужно закрыть дело Валентина Архиповича Кочетова – за давностью произошедшего. А ваша мама…
– Знаю я, чего – мама! – перебила меня Светлана. – Ее уж по допросам потаскали в свое время, спасибо, хватит! Сейчас опять потащите? Будете смотреть, какая вещь на что куплена? Мама от всего, что на батькины грязные деньги куплено, от всего избавилась! Будто нам мало, что его за эти деньги пришили!
Жесткий напористый тон: как есть журналистка. Или же хлебнула в свое время при папашиной-то позорной биографии.
– Никаких допросов, – промямлила я. – Я из архива, а не из полицейского участка.
– Брешешь, – припечатала Светлана ледяным тоном. – Наш с Лизкой папка – Жуков Константин Васильевич, с мамани все подозрения сняты. А у тебя – дело Кочета! Он здесь каким боком?
«Ладно, возьмем напрямки. Совсем напрямки».
– Вы уверены, что хотите это услышать? – все же уточнила я. – В вашем-то положении.
– Не мастачь из меня инвалида! – огрызнулась Светлана. Александр положил руку ей на плечо. – У меня с нервами порядок! Давай вываливай.
– Есть основания предполагать, что Кочетов сейчас находится в Тарасове. И хочет вернуть свою добычу. Которую отнял и у вашего отца в том числе.
Вот теперь слушали не перебивая, и она, и он.
– Он недавно был тяжело ранен, я лично видела его в больнице без сознания.
– Слава те господи! – бестактно обрадовалась Светлана. – Допрыгался.
И тем же тоном, без перехода, осведомилась:
– Документы предъявите, пожалуйста. Паспорт там или удостоверение?
Она удовлетворилась паспортом. И не похоже, что прониклась полным доверием.
– Как вас по батюшке-то, чтобы совсем вежливо?
– Максимовна.
– Евгеньмаксиммна, – вступил в разговор Александр, – вы во двор выходите, щас мы тут со Светланой прикроем все и разговорчик организуем.
Я вернулась во двор, Светлана, покряхтывая и уберегая живот от тряски, выдвинулась за мной. Александр присоединился к нам буквально через минуту.
– Светуль, сходи за мамой, а я тут присмотрю, – сообщил Александр.
Футболка сзади на пояснице у него теперь подозрительно оттопыривалась. Крупный нож или пистолет. Поня-а-атно. Жену отправляет в дом, выводит из-под удара. А если бы я с подкреплением?
– Будь осторожен, дорогой, – произнесла Светлана по-английски и ушла.
Я во время этой реплики глуповато-старательно разглядывала свой простенький, за десять минут сделанный маникюр.
– Вон там скамеечка, можно присесть. – Александр и сам присел на пластиковый садовый стул напротив скамейки.
Ладно, если он сел, я тоже присяду. Продемонстрирую мирные намерения: я сюда не драться пришла, а предупредить.
Когда я садилась, мой взгляд зацепился за внушительную, добротно сделанную собачью будку. Цепи или привязи я не заметила, да и расположение будки мне не понравилось: чуть слева и сзади.
– Там Джек, – добродушно пояснил Александр, – наш бультерьер. Вы не бойтесь, он послушный, без команды не бросается.
– Намек понят, – заверила я.
С собаками я имела дело всего пару раз, и оба раза это были тренированные до смертоносной точности особи. Тогда пришлось выбирать – я или они, и пускать в ход огнестрел. Надеюсь, тут до этого не дойдет.
Минуты три прошли в напряженном, молчаливом, липковато-потном ожидании.
– Что-то долго они… – протянул Александр. Встал, дошел до входа в дом и зычно крикнул вверх, в сторону ближайшего окна:
– Глайсеменна!! Све-е-ета!!
– Чего ты кричишь, Саша, чего ты кричишь? – Пожилая женщина, появившаяся в дверях с чайником в руках, выглядела одновременно миролюбивой, тихой и усталой. – Вот она я, никуда не делась. А Светусю тошнит на втором этаже.
Потом она посмотрела на меня – заранее с тоскливым смирением, с ожиданием подвоха в моих новостях.
Я поняла, что врать дальше не получится. Такой женщине – язык не повернется, после того, через что она прошла.
С началом истории мне все же пришлось чуть извернуться, добавив деталей в архивную часть рассказа. Начинать с того, что я изначально к Кочетову и нанялась, казалось неуместным.
Зато дальше, когда можно было вываливать всю правду как есть, пошло гладко. Я и по лицу Светланы это видела: вначале недоверчивое, потом оно удовлетворенно разгладилось. Так успокаиваются волны на море, предвещая штиль. Или лицо напрягшейся по поводу двоечника учительницы, когда она видит: этот оболтус наконец-то хоть что-то выучил и уже благополучно наболтал на трояк в четверти, с чистой совестью.
– …и потом я снова направилась в дом престарелых и там узнала, что поговорить не удастся. Неизвестный подстрелил Кочетова. Я договорилась, чтобы мне сообщили, если придет в сознание. Пока что не приходил.
Аглая Семеновна все время слушала меня спокойно, даже слегка безучастно. Светлана принесла чашки и печенье и следила, чтобы мать («Мама, съешь печенюшку, у тебя низкий сахар!») не отлынивала от чаепития.
Члены семейства пили чай с водой из того же чайника, что и я, так что я не опасалась отравления. Но бультерьер Джек чуток нервировал: несколько раз из будки доносилось глухое ворчание.
Аглая Семеновна приняла из рук дочери снова наполненную чашку.
– И, наконец, буквально вчера было совершено ограбление Майи Ринатовны, одной из бывших Кочетова. Забрали недорогие драгоценности. Но, если хотите знать мое мнение – грабители охотились за чем-то другим.
– Это за чем же? – поинтересовалась Светлана. – Кочет-то в больничке, к тому же, поди, не успел распорядиться.
– Майя упоминала что-то такое, – осторожно, будто ступая по хрупкому льду, начала я, – про записку, или, как она сказала, напоминалку… что-то такое Кочетов ей оставил. Что-то, что поможет ему то ли опознать Майю, то ли найти схрон…
Про «найти схрон» я добавила от себя, на пробу. Про циркачей не сказала. И содержание надписи на обороте фотографии не сообщала. Более того, я не упомянула и о самой фотографии. Представить ценность добычи – ух, за это лучше не браться. Речь могла идти об очень больших деньгах, даже если исключить бесполезные ныне советские деньги из сберкассы. А семья Жуковых, обиженная Кочетовым, пожалуй, могла и права заявить на добычу.
– Вы ее видели? Эту, как вы сказали, напоминалку? – Светлана хищно, заинтересованно вскинулась, подтвердив мои опасения.
– Нет. – Я убедительно сокрушенно покачала головой. – Майя Ринатовна сказала, что не даст какой-то, простите, мымре мимохожей, то есть мне совать нос в ее… простите, не знаю, как бы культурнее выразиться…
Я «пристыженно» замялась, но договаривать и не требовалось. Светлана кивнула, весело хмыкнула:
– Да, эта Можайская, она такая. Лизка вон хотела отдельно у нее вьюху взять, пару строк там, мнение пострадавшей, все дела… Как-к-кой там! О себе зато узнала много занятного!
Светлана хохотнула, хотела что-то добавить еще, но моментально смолкла, едва голос подала мать:
– И почему бы Валентин Архипович стал меня искать? У нас с ним никакой любви не было. Я хранила верность Косте.
– А чего он шлялся к тебе тогда? – удивилась Жукова-дочь. – Как сейчас помню, припирается с тем, не помню названия, дефицитным тортом, на столе конверт с бумажками денежными… То-о-олстенький такой конвертик…
– Он был ранен при налете, – с достоинством парировала Жукова-мать. – Я оказала медицинскую помощь, а он заплатил за молчание.
Глоток чая, затем она продолжила:
– И еще убедил выдать Костину заначку. Я-то ведь как узнала, что Костя вовсе не грузы перевозит – я испугалась. Да, я узнала об этом еще до милиции, и что? Вы у меня с Лизой маленькие на руках, и – а ну как на работе у меня узнают, что ж будет? А он такой спокойный, уверенный – мол, я за главного в банде, позабочусь обо всем. Говорит, не трясись, все в порядке будет. Добычу надо надежно перепрятать, тогда и доказательств не будет. А нет доказательств – нет дела.
Снова глоток чая, медленный, усталый, как все движения этой натерпевшейся страху женщины.
– Потом два раза еще денег дал… Костя-то после тех ограблений с деньгами таился, говорил – надо обождать, не тратить, чтоб не вычислили. И жили мы тогда на мою медсестринскую зарплату.
– Ох как ты тогда на батю-то орала, – припомнила Светлана, – я и не знала, что ты так кричать умеешь! А он такой, как схватит тебя за плечо, как толкнет на стул! Стул до стенки до самой проехался, а он зырит, и лицо такое нервное, страшное… я тогда описалась! А он только молчит, и губы прыгают туда-сюда… А ты поднимаешься и к нам в комнату уходишь, и я все боялась, что вы поймете, что я подслушивала.
– И как это ты все помнишь… – Аглая и на это пылкое высказывание отозвалась смирно. – А потом уже Валентин после всего один раз зашел, занес две сумки продуктов… хорошие продукты, но такие… не привлекающие внимание. Смотрел-смотрел на фотографии наши – где вы с Лизой, и на свадебную нашу тоже посмотрел. Тычет в свадебную и спрашивает, это, мол, где вы? Где снято?
– Да-да, – торопливо подхватила Светлана, поднимаясь со стула, – о-ох, извините, снова-здорово… Ты говорила – он, значит, давай фотку-то из рамки выворачивать, ты и слова не пикнула. А потом посмотрела – а этот баран сзади на вашей с папкой фотке под датой и приписал: «Старосветское кладбище». Ну, та заброшка, что у Южного выезда… У-ух…
Она резво заковыляла, стараясь не нагибаться и прижимая руку ко рту.
– Да, такая странная подпись, непонятно зачем, – подтвердила Аглая Семеновна и осторожно надкусила печенье. – Только фотографию испортил…
«Тарасов, 1990 год, Майке от Вальки. Не забудь Южный выезд».
И указатель «Южный выезд» – это координаты? Ну, часть координат?
Часть координат, и, если женщин четыре и Кочанов их всех разыскивает, то, может, и координаты разделены на четыре части, каждая часть – у одной женщины?
Старосветское кладбище на юге Тарасова, в двух километрах от Южного выезда.
Все эти мысли яркой вспышкой пронеслись в моем мозгу, я чуть не забыла о куске печенья у себя во рту.
Кое-как прожевала и запила чаем, не чувствуя вкуса и температуры.
– Аглая Семеновна, вы, я вижу, женщина честная и прямая. – Я быстро пришла в себя. – Милиция тогда наверняка ведь проверила заначку вашего мужа?
– Я им все сказала! – гордо кивнула Жукова. – Мне чужого и ворованного не надо! А деньги, которые Валентин Архипович давал, – я их молчанием заработала и тайной помощью медицинской! Костя и сам у меня штопался, и товарищей водил. В медпункт-то не обратишься с огнестрельным ранением.
Помолчала и вздохнула:
– Но там и не отвертеться было. Да и двое детей…
– И что, стражи порядка нашли что-нибудь? – Задавая этот вопрос, я внезапно почувствовала себя последней тварью. Аглая Семеновна рассказывала о таком личном, а тут я еще сижу, усугубляю.
– Нет, все было пусто, – вздохнула Жукова, в ответ усугубив мое чувство вины. – Знаете, Валентин Архипович не угрожал мне. Пальцем не тронул ни меня, ни девочек! Спокойно говорил, но я чувствовала: опасен, скажи лишнего – пришибет. Подозревала, что он Костика ради добычи убьет.
– Вы хотели спасти мужа? – посочувствовала я.
– Хотела. Но вот, видите… кто-то из милиционеров даже посочувствовал, тогда, когда я уже Костика опознавала. Сказал, мол, странно, теперь-то за что, обчистил же нычку.
Мне захотелось что-то сделать, сказать, как-то посочувствовать Аглае.
В этот момент Аглая Семеновна подняла на меня взгляд: сухие глаза на окаменевшем лице.
– А вы не знаете, как именно Валентина Архиповича ранили? Какие органы задеты?
– Увы, нет. – Ей-ей, я бы поведала ей такие детали, если бы знала.
– Жаль… я же медсестра, я бы прикинула, какие у него шансы сдохнуть.
От этой фразы, сказанной сухим, безучастным тоном, меня продрало мурашками по спине. Слово «сдохнуть» прозвучало особенно пугающе.
– В любом случае я бы советовала вам быть очень осторожной. Я не знаю, что было бы, если бы Майя застала грабителей. И не знаю, был ли грабеж случайным или это сообщники Кочетова. И не знаю, что он ищет.
– Я приму это к сведению, – спокойно ответила Аглая Семеновна. Выражение лица у нее расслабилось, смягчилось: как прежде – усталое и смиренное.
Совершенно непонятно было, собирается ли она как-либо обезопасить себя.
Две противоположности: Майя оказалась инициативна до крайности, а вот замотивирована ли Аглая – вопрос…
Но по лицу Можайской много чего можно было прочесть, а эта невозмутимая, будто сфинкс.
Что ж, не мне решать. Я свою задачу выполнила: рассказала что знаю и предупредила.
– Ма-а-амик! – раздалось на подходах к калитке – громко, радостно.
– О, Лизонька вернулась. – Аглая Семеновна встрепенулась, ожила.
Не она одна: бультерьер Джек, до сей поры лишь глухо ворчавший во тьме конуры, вынесся наружу, словно небольшая торпеда. Такая скорость невольно наводила на мысль: поди, на непрошеных гостей пес бросается столь же стремительно.
– А кто мой хороший ма-а-альчик? – Елизавета Жукова, старшая из двух дочерей, опустилась на колени, чтобы обнять пса. – Кто у-у-умница?
Я видела, что она приметила меня еще тогда, когда открывала калитку. Но продолжала возиться с псом еще несколько минут. Обдумывает стратегию поведения?
– А вы кто? – бесцеремонно и настороженно спросила она, вытирая рукавом с лица собачьи слюни. – Вы зачем к нам?
– Лизонька, это из полицейского архива, вот уточняют про папу и про Валентина Архиповича. – Аглая приподнялась, собираясь вставать. – Тебе налить чайку или ты сразу обедать?
– Мам, сиди. – Елизавета, не глядя, потрепала по загривку все не унимавшегося Джека. – Это не из архива.
И уже мне, подозрительно, как давеча Светлана:
– Вы знакомая Арцаха Суреновича. И вы стопудово не из архива. Мам, чего она тебе тут наболтала?
– Не волнуйтесь, я уже ухожу. – Я поднялась, перекинула сумочку через плечо, подхватила не пригодившуюся в разговоре папку. – Разговор состоялся.