– В первом семестре был неприятный инцидент, но я не имею к этому никакого отношения. Я рассказывала вам про Катю Щеглову, так вот, она очень талантливая художница. Но с точки зрения общения Катя – очень сложный человек. С ней вообще трудно общаться. Она резкая, может жестко ответить человеку, может обидеть. Когда мы осенью сдавали экзамены, я очень волновалась. Первый экзамен был по рисунку, второй – по живописи, третий – по композиции. У Кати Щегловой были самые высокие баллы. Я нашла ее сразу в социальной сети – хотела посмотреть ее работы. Я подумала, что, если поступлю, было бы здорово учиться с такой способной девушкой в одной группе и смотреть, как она рисует, в какой технике, какие краски подбирает. Я первая написала ей, но она мне даже не ответила. Только когда я узнала, что поступила и нас расформировали по группам, Катя соизволила добавить меня в друзья. Но общаться со мной онлайн не хотела, хоть мы и оказались с ней в одной группе. А осенью я заметила, что Катя частенько ко мне придирается. Отвечает сквозь зубы на мои вопросы, причем злобно. Помню, когда мы писали сложный натюрморт с черепом коровы, Катя с Настей, как всегда, болтали на отвлеченные темы. В основном рассказывали друг другу о своих романах. Я просто спросила, темнее ли падающая тень от кружки, чем собственная на кружке – не могла разобрать. Спросила по делу, на уроке живописи. Катя сказала, что я всегда хочу получать готовые ответы и лучше мне забить в «Гугл» свой запрос и найти ответ. Меня это очень обидело – я ведь не к ней обращалась, и вопрос был совсем не глупый. Там действительно с этой кружкой у всех сложности были. Я ничего ей не ответила, но поняла, что Катя по какой-то причине меня недолюбливает. Дальше – больше, мы из-за чего-то поссорились с ней в группе в социальной сети. Мне все это порядком надоело – и я ей ответила с сарказмом. Жаль, не помню, что именно, так как получилось очень неплохо. Я ведь всегда стараюсь избежать конфликтов, а в этот раз Катя меня просто вывела из себя. Я решила – хочет она войну, так пусть получит, больше я терпеть ее придирок не собираюсь. Катя послала меня, а я ответила, что в матерном слове она допустила ошибку, и посоветовала приобрести орфографический словарь. Меня даже стала забавлять наша перепалка. Получалась своеобразная игра в шахматы – каждый делает по одному ходу, и выигрывает тот, кто окажется остроумнее и изобретательнее. Катя ничего мне не ответила. На следующий день я пришла на пары с твердым намерением не давать Щегловой права меня оскорблять – пусть она и старше меня, но и я могу ей ответить. А Катька вдруг подошла ко мне и извинилась. Сказала, что не знает, что на нее нашло, попросила прощения и предложила больше не заниматься всякими глупостями вроде ссор. Я приняла ее извинения и забыла о ссоре, хотя и не я ее начинала. С той поры мы с ней хоть и не подруги, но общаемся нормально, без придирок и конфликтов.

– А вы не помните, с чего все началось? – поинтересовалась я. – С чего вдруг Катя стала так относиться к вам? Может, ее что-то не устраивало в вашем поведении? Или она завидовала?

– Катька? Мне? – вытаращила на меня глаза Кира. – Да чему ей завидовать? Учится она лучше меня, у меня в первом семестре одна четверка, а у нее – все пятерки. Катька всегда выигрывает во всех конкурсах, а я – нет. У Щегловой полно денег, и она была за границей не один раз, а я даже на море ездила только раз в жизни. Ну и, плюс ко всему, Катька встречается с парнем, а у меня не то что молодого человека, но и подруг не осталось! В школе только с Машкой дружили, но после того, как мы поступили в разные учебные заведения, общаться с ней перестали… И вы говорите, что Катя чему-то завидует! Наоборот, я должна ей завидовать!

– Раз дело не в зависти, значит, должна быть другая причина, – заметила я. – Кира, подумайте, чем вы могли насолить Кате? Человек просто так не станет стараться насолить другому, вполне возможно, между вами произошло что-то, задевшее Катю за живое. Постарайтесь вспомнить все, что было до вашей ссоры! Может, какая-нибудь незначительная, на ваш взгляд, мелочь, какое-то событие?

– Да говорю, причин для Катиной неприязни ко мне никаких не было! – воскликнула Кира. – Лично я думаю, что Катька – такой человек. Ей обязательно надо до кого-нибудь докопаться. Со мной не получилось – она стала придираться к преподавателю, который заменял у нас Сергея Николаевича, когда тот ушел на больничный. Нам поставили молодого учителя из другой группы живописцев, который должен был вести пары и у своей группы, и у нас. Естественно, к нам Алексей Геннадьевич заходил редко – ведь у него есть своя группа! Ну Катька и стала злиться, даже Снежанне Александровне жаловалась на него – якобы Алексей Геннадьевич не ставит нам натюрморт по живописи. Помню, меня ее поступок очень рассердил. Во-первых, у нас было задание по рисунку, с которым никто еще не справился – мы рисовали маску сатира. Катя его даже не начала, она непременно хотела заниматься только живописью. Никто ведь не виноват, что Щеглова написала все натюрморты в нашей мастерской и ей якобы нечем было заняться! Хотя на самом деле у Катьки не было ни одного законченного рисунка, а она побежала жаловаться на преподавателя. Потом Кате снова стало скучно, и она принялась изводить Макса, который, как дурень, лез к ней с вопросами. Думаю, так всегда будет – иначе без конфликтов Щегловой будет неинтересно учиться.

– То есть вы считаете, что Екатерина подобным образом самоутверждается? – заключила я. Кира согласно кивнула.

– А как это иначе назовешь? Что сделаешь, все люди разные. Кому-то нравится общаться и заводить новых друзей, а кто-то не может жить без ссор и конфликтов. Иначе я поведение Катьки объяснить не могу.

– А со студентами из других групп вы общаетесь? – я решила пока оставить инцидент с Щегловой и понять, кто из училища мог написать Кире письма с угрозами. Однако ответ девушки меня разочаровал.

– Нет, кроме своих одногруппников, я ни с кем в училище не знакома. Уже говорила, что и преподавателей знаю только тех, кто преподает у нас учебные дисциплины.

– И, кроме училища и дома, вы нигде не бываете… – задумчиво проговорила я. Кира пожала плечами.

– Ну да, а что в этом особенного? Все хотела в бассейн записаться, спина часто болит оттого, что вечно либо за столом сижу, либо за мольбертом, но времени совсем нет. Честно говоря, я не понимаю, как во время учебы здесь можно еще чем-то заниматься. То ли я так долго все делаю, то ли еще в чем причина – не знаю. Я пропустила неделю учебных занятий, но если вы думаете, что я сижу дома и пялюсь в монитор ноутбука, ожидая, когда придет очередное кошмарное письмо, то вы сильно ошибаетесь. Хотя домашние задания немного помогают мне отвлечься… Но я все равно думаю об этих письмах.

– А ваши одногруппницы, я полагаю, живут насыщенной жизнью, – скорее утвердительно, нежели вопросительно проговорила я. Кира кивнула головой.

– Наверное. По крайней мере, судя по рассказам Кати и Насти, у них времени хватает на отношения… Да и Оля, думаю, тоже домашними делами занимается. Хотя они композицию не делали весь семестр. Я бы так не смогла.

– Вот вы и сами ответили, почему у других есть время на жизнь вне училища, а у вас – нет, – заметила я. – Скорее всего, другие делают не все задания, как водится у студентов. Редко кто выполняет абсолютно всю домашнюю работу, подобно вам.

– Я так привыкла, – вздохнула Кира. – В школе, если идешь на медаль, нужно готовиться ко всем урокам. Нельзя получать даже одну тройку в четверти, вот и приходилось пахать как лошадь. Похоже, эта привычка еще со школы – раз задали, надо сделать. У нас и перспективу никто не делает, я одна постоянно приношу задания. Маша, например, говорила, что она хочет купить работы по этому предмету. Она, кстати, подрабатывает – занимается логотипами. Говорит, что неплохо получает, поэтому ее не волнует, будет ли она получать повышенную стипендию или нет. И вообще, она собирается летом сдавать экзамены в Пензенское художественное училище – говорит, там учат лучше и работы у студентов очень хорошие, не то что наши.

– Вы говорили, что в школе общались с одноклассницей, ее тоже звали Машей, – напомнила я.

– Было дело, – кивнула головой девушка. – А что?

– Расскажите, почему вы сейчас не поддерживаете с подругой отношений, – попросила я. – Все-таки вы дружили, а школьная дружба бывает крепкой. И не важно, что вы в разных учебных заведениях сейчас – вы же живете в одном городе. Почему не встречаетесь на каникулах? Или вы поссорились?

– Нет, мы с Машей не ссорились, – проговорила Кира. – Я даже не знаю, как назвать наши с Машей отношения. Вроде как дружба – мы сидели за одной партой, я помогала ей с домашними заданиями, она несколько раз меня даже на вечеринки вытаскивала. Но у нас с ней разные интересы. Маше нравятся шумные компании, веселье, флирт с парнями, выпивка, дискотеки, а я люблю сидеть дома и читать книги или рисовать. Машка всегда предлагала мне пойти в кино, а мне больше нравится театр. Кино я, конечно, тоже люблю, но с выбором фильма у нас постоянно возникали проблемы. Машка любит похохотать над какой-нибудь американской комедией, в которой главная шутка заключается в том, что в лицо герою швыряют торт, а мне подобные вещи кажутся бессмысленными и неинтересными. И так во всем – Машка любит шопинг, а меня тошнит от магазинов. Это с детства, видимо, – ведь раньше, когда бабушка была жива, мы жили не слишком богато. Точнее, совсем не богато, и вещи покупали либо на дешевом рынке, либо бабушка придумала новую одежду шить из старых вещей. Я тогда была маленькой, и не особо что понимала, но помню, что рынки я ненавидела. Потом я выросла, но неприязнь к магазинам с одеждой осталась. Сейчас моя мама хоть и прилично зарабатывает, но мне всегда было стыдно спрашивать у нее денег на шмотки. А Машке все равно – увидит какую-нибудь вещицу и все, сразу покупает. А если денег нет – то придумает что угодно, но шмотку приобретет.

– Но раз вы говорите, что вы были настолько разные, как получилось, что вы с Машей стали подругами? – удивилась я. Кира пожала плечами.

– Во-первых, мы вместе сидели, – повторила она. – А во-вторых, мне тоже не хотелось быть белой вороной, я пыталась жить так, как мои одноклассники. На меня и так криво смотрели, особенно когда я только перешла в новую школу. Во-первых, у меня одной был старый мобильник, а не новенький айфон, как у большинства одноклассников. Я по этому поводу ни капли не страдала – когда мама устроилась на хорошую работу, мы купили ноутбук с интернетом, и я вообще не понимаю, зачем в школе нужен телефон с кучей функций. По мне, так это отвлекает от занятий, а я не могла себе позволить учиться хуже, чем раньше. Понемногу, правда, я освоилась, потом Машка стала со мной дружить, и я худо-бедно влилась в компанию. Правда, периодически – по праздникам только ходила с подружкой куда-нибудь. Но находила предлог улизнуть с вечеринки – мне было скучно, к тому же дома куча дел.

– Вас обижали в школе? – спросила я. Отличников во все времена не жаловали, а с каждым годом дети становятся все более жестокими. Буллинг – настоящий бич нашего времени, а Кира казалась мне самым подходящим кандидатом на роль изгоя в школе.

– Нет, – покачала головой та. – Даже удивительно, потому что у нас в классе учились такие отвязные девицы, что жуть берет. Мне кажется, что меня не трогали потому, что я дружила с Машкой. Она умудрялась находить общий язык практически со всеми – такой у нее талант. Могла, конечно, едко пошутить, но что поделаешь. Я бы не сказала, что она – злобный человек. Я привыкла к ней, и когда она меня обижала, я понимала, что Машка это не нарочно. К тому же ей нравились мои рисунки – она говорила это совершенно искренне, даже восхищалась ими. Мне это, надо сказать, льстило, и я готова была ей все простить, когда она нахваливала мои работы. Машка очень импульсивная – вечно искала приключений на свою голову, но всегда умудрялась выйти сухой из воды. Про таких говорят – она не пропадет в этой жизни.

– Странно, что такая пробивная девушка решила учиться на социолога, – заметила я. – Ей бы подошла более интересная профессия…

– А Машка и не хотела туда поступать, – пояснила Кира. – Ее родители настояли. Но Машка говорила мне, что на следующий год будет пытаться поступать на факультет журналистики – она давно мечтает работать в СМИ. Вопреки воле родителей, она после школы подала документы в вуз, где хотела учиться, но не сдала экзамены. Но Машку это все равно не остановило – она говорила мне, что отучится год на социологии, а летом снова будет пытаться поступить на журналистику. Говорю же, она своего добьется – уж Машка ни за что не сдастся, в этом я уверена.

Кира замолчала, я раздумывала над рассказом девушки. Мы проговорили около полутора часов, но у меня не появилось ни одной зацепки, где искать злоумышленника, угрожавшего моей подопечной. Кира, видя мое замешательство, встревожилась. Она проговорила:

– Я понятия не имею, кто все это сделал. Написал письма… Я ведь никому ничего плохого не сделала! И я уже устала бояться. А вдруг они решат напасть на мою маму? Ведь легко узнать, где и с кем я живу. Я не хочу, чтобы моя мама пострадала из-за меня!

– Кира, я обещаю, что я найду этого шутника, – заверила я девушку. – Мне нужно только немного времени и ваша помощь, точнее, содействие. Так как я берусь за ваше дело, вы должны пообещать мне, что будете во всем меня слушаться, хорошо? От этого зависит ваша жизнь!

– Я не собираюсь мешать вам! – воскликнула Кира. – Мне тоже не хочется сидеть дома взаперти! Я уже и так едва не свихнулась в этих четырех стенах! Я теперь ничего не могу сделать – ни ходить на учебу, ни ехать на практику… Раньше я очень хотела в лагерь, а теперь сама мысль о поездке приводит меня в ужас! И как дальше жить, я не знаю…

– Главное – успокойтесь и не паникуйте, – произнесла я. – Это будет только мешать расследованию. Скажите, завтра у вас учебный день, верно?

– Да, как и сегодня, – уныло проговорила девушка. – Мы учимся пять дней в неделю, суббота и воскресенье – выходные.

– Вы говорили, в училище есть курсы для абитуриентов, верно? – продолжала я. Кира кивнула головой.

– Да, они вроде работают до конца июня, – пояснила девушка. – Может, и раньше заканчиваются, я точно не знаю. Маша ходила на них, я могу узнать у нее точно.

– Записаться на курсы ведь может любой желающий, правильно? Вне зависимости от уровня рисования?

– Ну да, там некоторые вообще с нуля приходят, – подтвердила Кира. – А что?

– Да ничего особенного, посмотрела на вашу картину и тоже решила сменить профессию телохранителя на профессию художника, – усмехнулась я. Кира захлопала глазами.

– Это шутка, – улыбнулась я. – Кира, скажите, в училище действует пропускная система? Или туда может прийти любой человек с улицы?

– Студенты должны предъявить пропуск, только тогда они пройдут через турникет, – проговорила девушка. – Но в училище на первом этаже есть магазин с товарами для художников, там можно купить краски, холсты и бумагу по более низкой цене, нежели в художественных магазинах. В этот магазинчик часто приходят как уже состоявшиеся художники, так и просто люди, которые любят рисовать. Но нужно обязательно предъявить охраннику паспорт, чтобы вас пропустили, иначе никак.

– Замечательно, – отметила я. – У вас во сколько начинаются пары?

– В девять утра…

– Так вот, Кира, завтра вы можете спокойно идти в училище. Не знаю, как вы объясните свое отсутствие вашему куратору, постарайтесь придумать что-то убедительное.

– Я не пойду никуда! – запротестовала девушка. – Вы что, издеваетесь? Или хотите, чтоб меня на улице убили или еще где? Ловля на живца – так это у вас называется?

– Редкостная осведомленность, – хмыкнула я. – Нет, Кира, использовать вас как приманку я не собираюсь. Мы поедем вместе с вами в моей машине. Потом мы вместе зайдем в училище – я скажу, что собираюсь ходить на курсы и попутно мне нужно зайти в магазин, вы пройдете по пропуску. Я провожу вас до вашей мастерской и буду наблюдать за вами, хорошо?

– Вы что, всерьез намерены торчать в училище до четырех часов дня? – изумилась Кира. – У нас занятия почти всегда заканчиваются в четыре!

– Мне не сложно – у меня уйма свободного времени, – заявила я. – К тому же я буду находиться на задании – охранять вас. Ведь ваша мама меня наняла чтобы я защитила вас, верно?

– Да, но… – Кира колебалась.

– Но что? – переспросила я.

– Я просто представить не могу, что вы будете делать в училище так долго! – наконец проговорила девушка. – Вас же заставят уйти оттуда! Никто, кроме студентов и преподавателей, не имеет права находиться в мастерских!

– Я что-нибудь придумаю, – пообещала я. – А вы, в свою очередь, думайте, что скажете Снежанне Александровне по поводу своих пропусков, хорошо? Мне совсем не хочется, чтобы мою клиентку исключили из училища!

– Скорее всего, я попрошу маму написать записку о том, что я отсутствовала из-за мигрени, – уныло проговорила Кира. – Жаль, что мне уже есть восемнадцать… Не знаю, получится ли…

– Ладно, – вздохнула я. – Со справкой, так и быть, я вам помогу. Завтра будет справка об отсутствии по причине болезни.

– Но… как? – Кира захлопала глазами и посмотрела на меня так, точно перед ней было восьмое чудо света. Я вздохнула.

– Элементарно. Достану волшебную палочку и сделаю из воздуха справку… Да, Кира, пока никому не говорите, что вы меня знаете, хорошо? Боюсь, это может повредить поискам преступника…

Глава 3

Покинув квартиру Белоусовых, домой я не поехала. Прямо из машины позвонила одному своему хорошему знакомому, которому как-то я помогла избежать смертельной опасности. Вдаваться в подробности не буду – это долгая история, однако после того случая Коля Петренко не раз выручал меня, помогая в короткое время сделать нужные документы для моих расследований. Дело в том, что Коля работает в правоохранительных органах, с которыми я хоть и не сотрудничаю, но и не конфликтую, а порой и помогаю в силу своих профессиональных обязанностей. Сейчас я набрала номер приятеля и коротко изложила суть дела.

– Женя, когда тебе нужны документы? – не стал терять времени Петренко.

– Завтра утром они должны быть у меня на руках, – сообщила я.

– Тогда подъезжай вечером ко мне на работу, я попрошу коллегу сделать бумаги, – отозвался приятель. Я сердечно поблагодарила его и положила трубку.

Елене Белоусовой я не стала рассказывать о письмах, которые получила Кира по электронной почте. Девушка умоляла меня ничего не говорить матери, и я пообещала ей сохранить тайну. Но саму Елену мне удалось успокоить – после беседы с Кирой я коротко объяснила Белоусовой, что теперь ее дочь находится под моей защитой, и училище она будет посещать, так как я гарантирую ей безопасность. Елена пыталась узнать у меня, что все-таки произошло, но я ничего ей не ответила, заверив женщину, что с Кирой ничего не случится. Не знаю, насколько мне удалось успокоить Елену, но надеюсь, та все-таки мне поверила.

После разговора с Колей я нашла номер Тарасовского художественного училища и позвонила в учебное заведение. К счастью, рабочий день в училище еще не закончился – трубку взяли практически сразу.

– Добрый день, – поздоровалась я. – Вас беспокоит журналист издания «Культурный Тарасов» Татьяна Камышникова. Я пишу статью о Тарасовском художественном училище и о современных художниках-живописцах. Я хотела бы взять интервью у преподавателей, которые обучают студентов живописи и рисунку.

– Этот вопрос лучше обсуждать с директором, – сообщила мне незнакомая женщина, взявшая трубку. – Я сейчас соединю вас с ним. Илья Андреевич хоть и занят, но, думаю, он уделит вам несколько минут своего времени.

Возникла пауза, и вскоре я услышала мужской голос.

– Слушаю, – быстро проговорил мужчина. Я повторила свою легенду и спросила:

– Будьте добры, скажите, могу ли я завтра подъехать к училищу и поговорить с ведущими преподавателями?

– Думаю, это будет не совсем удобно, – безо всяких эмоций заявил мужчина. – Сейчас идут учебные занятия, вряд ли у преподавателей найдется время на разговор с вами.

– Я могу побеседовать с педагогами во время перемены, – не сдавалась я. – Кроме того, в своей статье я собираюсь рассказать о том, как проходят будни студентов. Я не займу много времени, а статья появится не только в печатном издании, но и в интернете. Вы же не будете возражать против привлечения внимания общественности к культурной жизни города?

– В принципе, почему бы и нет, – задумчиво произнес директор. Я поняла, что реклама ему нужна, поэтому продолжала:

– До публикации я покажу вам статью, и вы внесете свои коррективы. Тарасовское училище считается самым лучшим учебным заведением Тарасова, и многим школьникам и абитуриентам будет полезно узнать о том, как готовят будущих живописцев и дизайнеров!

– Хорошо, я предупрежу охранника, что завтра приедет репортер, – наконец согласился директор. – Только с преподавателями по поводу интервью вам придется договариваться лично, у меня нет на это времени.

– Будьте спокойны, я все сделаю! – пообещала я.

Не попрощавшись, директор повесил трубку. Я подумала про себя, что этот Илья Андреевич не слишком вежливый человек, но сейчас меня это мало волновало. Самое главное – я добилась разрешения приехать в училище, а значит, я смогу наблюдать за Кирой во время ее учебы.

Ближе к семи часам вечера я навестила Петренко, и домой возвращалась, уже имея на руках справку о том, что Кира болела острой вирусной инфекцией, и удостоверение, согласно которому некая Татьяна Камышникова является журналистом издания «Культурный Тарасов». В принципе, на сегодняшний день можно считать мою работу оконченной – с Кирой я поговорила, необходимые бумаги достала, остается надеяться, что завтра мне удастся выяснить, кто из учащихся или преподавателей мог навредить девушке.

Утром я, как обычно, проснулась в шесть. Быстро позавтракала, собрала необходимые вещи, положила в сумку поддельные документы. Открыла шкаф и внимательно оглядела его содержимое. Среди моих вещей находились костюмы на все случаи жизни. Обычно я предпочитала носить удобную одежду – джинсы, футболки, ветровки. Но журналистка должна выглядеть иначе, здесь спортивный стиль совершенно не подойдет. Требовалось создать совершенно иной образ.

Мой выбор пал на красный пиджак и строгую юбку-карандаш до колен такого же цвета. Несмотря на яркий оттенок, костюм смотрелся строго и стильно одновременно. Одевшись, я критически осмотрела себя в зеркало. Короткие черные волосы выбивались из созданного мною образа, а вот парик со светлыми прямыми волосами до лопаток прекрасно гармонировал с одеждой. Я нанесла скромный макияж – наложила светло-бежевые тени, коричневым карандашом подвела брови. Для губ выбрала помаду нюдового оттенка, сверху нанесла персиковый блеск, придавший образу свежесть и естественность. Снова посмотрела на себя в зеркало и осталась довольна своим перевоплощением. Думаю, сейчас меня не узнает даже тетушка Мила, не то что малознакомые люди.

Я повесила на шею профессиональный фотоаппарат, вооружилась диктофоном и блокнотом с ручкой. Посмотрела на часы – без четверти восемь. Лучше, если я приеду к дому Белоусовых пораньше, чтобы успеть ввести Киру в курс дела.

Через двадцать минут я уже звонила в квартиру Елены. Я услышала голос Киры – ее мать, видимо, уже ушла на работу. Девушка предусмотрительно спросила, кто это, и, только убедившись, что никто посторонний не пытается проникнуть в дом, открыла мне дверь.

Но, увидев меня, Кира опешила – она явно не ожидала увидеть на пороге своей квартиры изящную блондинку в ярко-красном костюме. Я улыбнулась, вытащила свое удостоверение телохранителя и проговорила:

– Кира, не удивляйтесь, это я. Пришлось несколько сменить имидж, все в порядке.

– Ничего себе… – только и смогла проговорить девушка. – Да вас вообще не узнать…

– Журналистка и абитуриентка должны быть разными людьми, – пояснила я. – У меня есть разрешение директора на посещение училища, поэтому не удивляйтесь, если я зайду в вашу мастерскую. Сегодня у вас какое расписание?

– Две пары рисунка и две живописи…

– То есть вы будете в одном кабинете, верно? – уточнила я.

Кира кивнула.

– Отлично, без надобности на улицу не выходите, – велела я девушке. – Если что – запишите номер моего мобильного. Звоните в любое время, если вам надо будет куда-то выйти или что-нибудь произойдет.

– Произойдет? – с ужасом переспросила Кира. – Вы имеете в виду…

– Нет, не то, о чем вы подумали, – улыбнулась я. – Я буду наблюдать за мастерской, поэтому в училище на вас никто не сможет напасть. Я говорю о том, что вы можете услышать что-нибудь важное от одногруппников, например. Вообще, будьте повнимательнее – сегодня вечером расскажете мне все, о чем говорили ребята из вашей группы. Я не говорю, что среди них может оказаться злоумышленник, но надо постоянно быть начеку. Хорошо?

– Хорошо… – уныло повторила девушка.

– Да, чуть не забыла, – я вытащила из сумки справку и протянула ее Кире. – Отдадите это своему куратору. Здесь есть подпись врача и печать, так что проблем с учебой у вас не возникнет. Исключить вас за прогулы не смогут.

Девушка схватила в руки справку и вперилась в нее взглядом. Потом посмотрела на меня и пробормотала:

– Вот это да… Откуда это у вас? Точнее, как вы смогли?.. Я же не ходила к врачу!

– У меня есть свои секреты, – улыбнулась я. – Я же обещала, что у вас будет справка, а свои обещания я выполняю. Так что не переживайте, нам надо уже ехать.

Кира взяла в руки рюкзак, аккуратно положила туда справку. Потом схватила большую сумку – очевидно, с рисунками, – и мы покинули квартиру.

Несмотря на ранний час, вовсю светило солнце, а от вчерашнего дождя остались лишь веселые лужицы на асфальте, отражавшие ярко-голубое безоблачное небо. Весна в этом году выдалась ранняя, и в мае уже стояла по-летнему жаркая погода. Деревья покрылись сочной молодой листвой, газоны окрасились в салатово-зеленый цвет, сквозь который яркими вспышками задорно желтели одуванчики. Даже скучные коробки девятиэтажек преобразились – солнце кидало свои яркие лучи на здания и украшало их причудливым узором бликов замысловатой формы.

Кира, казалось, не замечала ни жизнерадостной погоды, ни утреннего тепла. Она сидела в машине, погруженная в свои мысли, мрачная и задумчивая. Всю дорогу девушка молчала, и я не пыталась разговорить ее или как-то успокоить. Только когда я подъехала к училищу, она точно очнулась от нерадостных размышлений и проговорила:

– Со мной точно ничего не случится? Думаете, мне действительно надо идти в художку?

– Ничего не произойдет, я вам уже говорила, – повторила я. – Для этого я приехала сюда с вами вместе. Можете ничего не бояться, занимайтесь своими рисунками спокойно. Только еще раз напоминаю, на улицу без моего ведома не выходите. Кстати, вы не знаете, по вторникам есть занятия на подготовительных курсах?

– Надо посмотреть на сайте… – Кира достала телефон и забила в поисковике запрос. Спустя несколько минут она произнесла:

– Да, сегодня есть занятия. Они начинаются в пятнадцать часов, идут два часа. Но тут не написано, что сегодня – живопись, рисунок или композиция… Надо же, я и не знала, что курсы проходят в сорок восьмой аудитории, это же рядом с нашей мастерской!

– Замечательно, – заметила я. – Кира, а у вас пары до шестнадцати?

– Официально – да, – кивнула головой девушка. – Но я обычно остаюсь до пяти-шести вечера, в зависимости от количества заданий по профильным предметам, которые нужно доделать. Иногда я делаю в училище композицию, если по живописи и рисунку все готово. Но боюсь, из-за моих пропусков мне придется каждый день теперь до шести-семи вечера работать…

– Если мне удастся записаться на подготовительные курсы, думаю, вам придется быть в училище до пяти вечера, – заявила я. – То, что занятия для абитуриентов проходят рядом с вашей мастерской, нам только на руку. После учебы мы с вами встретимся возле вашей мастерской, спустимся вниз, и я отвезу вас домой.

– Ладно, я поняла… – послушно отозвалась девушка. Мы вышли из машины, я велела Кире идти впереди меня, чтобы никто не узнал о том, что мы знакомы. Я подождала, пока девушка зайдет в училище, потом зашла в вестибюль учебного заведения. Кира прикладывала пропуск к турникету – объемная сумка с рисунками стояла рядом. Я оглядела помещение.

Холл училища был довольно просторный. На стенах висели огромные картины – на одной из них, выполненной в серебристо-серых тонах, была изображена фигура Пушкина. Поэт смотрел вдаль, на раскинувшийся сельский пейзаж и, очевидно, придавался меланхоличным мыслям. Другая картина была довольно темной, вдобавок ко всему на нее падал свет от лампы, поэтому разглядеть ничего я не смогла. Проход к лестнице загораживал большой информационный стенд, и на первый этаж можно было попасть только через турникет. Я дождалась, когда Кира пройдет через пропускной пункт, и подошла к хмурому охраннику.

Мужчина посмотрел на меня и спросил:

– Вы – студентка?

– Нет, – отрицательно покачала я головой и протянула удостоверение журналиста. – Меня зовут Татьяна Камышникова, я репортер издания «Культурный Тарасов». Вчера я разговаривала с директором училища, и он разрешил мне сегодня взять интервью у преподавателей училища и посмотреть, как работают студенты в мастерских. Илья Андреевич пообещал, что он вас предупредит.

– Минуту… – охранник взял со стола ручку, посмотрел на мое удостоверение и занес мои имя и фамилию в журнал. – Распишитесь.

Я поставила придуманную мною подпись, и на турникете зажглась зеленая лампочка. Я поблагодарила охранника и прошла через турникет.

Кира стояла в коридоре на первом этаже возле автомата с кофе. То ли она решила меня подождать, то ли ей действительно захотелось выпить бодрящий напиток. Когда девушка посмотрела на меня, я ей коротко кивнула, и мы направились к широкой лестнице, ведущей на второй и третий этажи. Так как других студентов вокруг не было, мы шли рядом. Кира тихо проговорила:

– Наша мастерская на третьем этаже. Преподает у нас Сергей Николаевич Шаинский, он ведет и живопись с рисунком, и композицию. На втором этаже в тридцать девятой аудитории мастерская другой группы живописцев. У них ведет Алексей Геннадьевич Евсенко, он у нас заменял, когда Сергей Николаевич был на больничном.

– Поняла, – кивнула я головой. – А где находится директор?

– Учебная часть, кабинет заместителя директора и самого директора располагаются на втором этаже, – проинформировала меня Кира. – Снежанна Александровна обычно сидит в своем кабинете, тоже на втором этаже. Но справку я могу отдать нашему преподавателю – он отдаст ее или куратору, или в учебную часть.

– А эта Снежанна Александровна, она тоже ведет у вас какие-то пары? – поинтересовалась я.

– Нет, она преподает только английский язык у какой-то группы, – ответила девушка. – Не знаю, почему ее поставили нашим куратором. Нам не объяснили.

– Кроме живописи, рисунка и композиции, какие у вас занятия? – спросила я. – И где находятся кабинеты?

– Перспективу у нас ведет Юлия Андреевна Частова, ее кабинет на третьем этаже. Пятьдесят первый вроде, если я не ошибаюсь. Сразу напротив лестницы, я номер постоянно забываю. Преподавателя по английскому зовут Надежда Владимировна Егорова, пары проходят в тридцать первом кабинете на втором этаже, рядом с черной лестницей. По истории искусств у нас Ольга Романовна Денисова, ее можно найти либо в шестьдесят втором кабинете на третьем, либо в тридцать седьмом на втором этаже. Еще у нас есть физкультура – спортзал на первом этаже, в пятнадцатом кабинете. Преподавателя зовут Михаил Анатольевич Петряков. Вроде всех назвала…

– Отлично, – отметила я. – Думаю, эта информация мне очень пригодится.

Мы поднялись на третий этаж. В коридоре стояла большая скульптура Венеры Милосской из гипса, если я не ошибаюсь, учитывая мои скромные познания в искусстве. Но, учитывая правильное, идеальное лицо, полуобнаженную фигуру и отсутствие рук, я была права. Вроде так богиню любви изображают, это, наверное, самая распространенная скульптура и ее трудно не узнать.

– Это ведь Венера, правильно? – решила я блеснуть своей эрудицией.

– Вообще, это Афродита Милосская, – возразила Кира. – Работа греческого мастера Агесандра периода эллинизма.

– Вот как, прошу прощения за неосведомленность, – произнесла я. Видимо, искусство и в самом деле не мой конек. Надо же, всегда полагала, что женщина без рук – это Венера, ну да ладно, в этих богах и богинях сложно не запутаться…

Кира отправилась в сорок седьмую аудиторию, которая уже была открыта. Я решила пока не входить в мастерскую живописцев, а пройтись по третьему этажу и осмотреться. По обе стороны располагались двери в учебные аудитории, а на стенах висели картины, выполненные маслом и акварелью. В основном это были натюрморты студентов училища. Не скажу, что мне понравились эти работы – я видела перед собой лишь набор разнообразных предметов да разноцветных тканей. Вроде как и неплохо сделано, однако взгляд натюрморты не притягивали. Может, с точки зрения художников, эти работы и хороши, однако я прошла мимо и не запомнила ни одной работы. Я вспомнила натюрморт Киры с самоваром. Ее-то картина мне запала в душу – не зря я вчера столько времени разглядывала ее! Но почему – до сих пор непонятно. Я, конечно, еще тот ценитель искусства, Шишкина от Ван Гога не отличу, но, как оказалось, и на старуху бывает проруха. Вот натюрморт Киры мне понравился, тут ничего не скажешь, а студенческие работы, вывешенные в коридоре, показались мне одинаковыми и скучными.

По ходу дела я фотографировала натюрморты на случай, если кто-то из преподавателей поинтересуется, кто я такая и чем занимаюсь. Придуманную мною легенду надо поддерживать действиями, чтобы никто ничего не заподозрил. Однако пока в коридоре никого не было. Прозвенел звонок, извещавший о начале учебных занятий, но большая часть аудиторий была закрыта, и я не услышала никаких голосов за дверями.

Я вернулась к сорок седьмому кабинету и прислушалась. До меня донеслись тихие голоса – очевидно, все студенты уже пришли в мастерскую и сейчас заняты рисунком. Я решила подождать до половины десятого и потом уже зайти в аудиторию. Пока я снова вышла к лестнице и отправилась в другое крыло третьего этажа, по пути закрепив кое-где «жучки», которые я намеревалась установить везде, где только можно.

Справа от лестницы находились большие выставочные залы. Всего их было три, в каждом висели картины на стенах, а возле окна стояли скульптуры. В основном это были головы каких-то персонажей античности. Тетя Мила не раз вытаскивала меня в музей, и я видела выставленные вместе с картинами скульптуры. Но запоминать названия бюстов не стала – к чему нужна эта информация, в жизни она мне никак не может пригодиться. Я быстро оглядела статуи, принялась разглядывать картины. Кто бы мог подумать, что телохранитель Евгения Охотникова по своей воле будет изучать чью-то живопись! Моя тетушка наверняка бы обрадовалась этому факту – еще бы, ее племянница наконец-то занялась духовным развитием!

В первом зале висели работы куда больше по размеру, чем натюрморты в левой части этажа. Я рассмотрела первую картину. На ней был нарисован солдат, сидящий на одном колене возле какого-то холмика земли, а сзади виднелась обугленная конструкция какого-то дома. Внизу на прямоугольной бумажке висела подпись к картине. Я прочла текст надписи: «Дипломная работа. Черткова А. Н. «У родного порога». Руководитель – Корзинцев А. Д. 1993 г.».

Стало быть, в этом зале висят дипломы выпускников училища, подумала я про себя. И в самом деле, подписи к картинам говорили о верности моей догадки. Я обратила внимание на то, что очень много работ было посвящено теме Великой Отечественной войны, хотя были и другие сюжеты. В двадцать первом веке студенты уже не спешили изображать советских солдат и военную технику – я нашла работу, на которой была нарисована стена с граффити, картину с двумя влюбленными возле мотоцикла и даже диплом, изображающий концерт рок-музыкантов. Я заметила, что цветовая гамма картин со временем меняется – если студенты, учившиеся в восьмидесятых-девяностых годах двадцатого века, использовали более сдержанные цвета, то нынешнее поколение не жалело ярких красок и вовсю пользовалось поистине сумасшедшими сочетаниями.

Я проглядела еще два зала, но картины мне рассматривать надоело, и я решила зайти в сорок седьмую аудиторию. Я подошла к двери и постучалась. Не дождавшись ответа, толкнула дверь и вошла в мастерскую.

Комната, в которой я оказалась, соответствовала своему названию. У противоположных стен стояли столы, на которых находились постановки – учебные натюрморты. Самый ближний к двери я узнала – именно этот самовар на красной тряпке я видела на холсте Киры. Чуть подальше стояла постановка с чучелом птицы и плетеной корзиной, напротив нее – целая композиция на тему «Дачные забавы». Ведро картошки, лопата, садовые перчатки и кочаны с капустой освещались естественным светом, и создавалось впечатление, что все это великолепие находится не в учебном кабинете, а в сенях какого-то деревенского дома.

На некоторых столах находились гипсовые головы – их освещали высокие лампы. Я догадалась, что натюрморты студенты рисуют красками, тогда как скульптуры – карандашом. За мольбертами сидели сами живописцы – всего в мастерской я насчитала восемь человек и преподавателя, пожилого мужчину в очках, одетого в джинсы и клетчатую рубашку. Мужчина как раз что-то говорил одной из учениц, девушке лет восемнадцати-девятнадцати, которая стояла за мольбертом и, очевидно, рисовала голову. Кира сидела чуть поодаль, она, как мы и договаривались, не показывала виду, что знает меня. Когда я вошла, она даже не повернула голову в мою сторону – продолжала что-то штриховать на своем деревянном планшете.

– Здравствуйте, – проговорила я. Пожилой мужчина отошел от студентки и ответил на мое приветствие.

– Добрый день. Вы ко мне?

– Да, можно сказать так, – улыбнулась я. – Меня зовут Татьяна Камышникова, я журналист издания «Культурный Тарасов». Я пишу статью о Тарасовском художественном училище, в которой рассказываю о том, как учатся студенты, о преподавателях училища и о современном искусстве в целом.

– Весьма занятно, – заметил преподаватель. – Вы хотите задать какие-то вопросы мне или моим студентам? Точнее, студенткам – один-единственный мальчик у нас сегодня не пришел.

– Было бы просто замечательно, если у вас найдется время на короткое интервью! – воскликнула я. – Вы ведь художник Сергей Николаевич Шаинский, я правильно поняла?

Преподаватель коротко кивнул, окинул взглядом аудиторию, потом проговорил:

– В принципе, я прокомментировал работы всех присутствующих, так что время у меня есть. Вы где хотите разговаривать – здесь, или, может, пройдем в свободную аудиторию?

Кира с испугом посмотрела на меня, я едва заметно улыбнулась ей, показывая, что все в порядке. Потом проговорила:

– Для начала мы можем побеседовать с вами лично, а потом я задам несколько вопросов учащимся. Думаю, будет лучше, если мы не станем мешать студентам.

– Я тоже так думаю, – кивнул головой преподаватель. – Пройдемте в сорок восьмую, там сейчас никого нет. Только вечером будут идти подкурсы, а сейчас мастерская свободна.

Мы вышли из аудитории, преподаватель открыл сорок восьмой кабинет. Мы оказались в помещении, похожем на предыдущее – такие же парты с натюрмортами, мольберты, стулья, гипсовые головы. Шаинский выдвинул два деревянных табурета и проговорил:

– Присаживайтесь, к сожалению, более удобных стульев здесь нет.

– Ничего страшного, – заверила я его и опустилась на стул. Преподаватель уселся напротив меня. Пользуясь моментом, я незаметно закрепила «жучок» на табурете – там, где его точно никто не увидит. С прослушками я управлялась виртуозно, и Сергей Николаевич ничего не заметил.

– Итак, о чем вы хотели меня спросить? – поинтересовался он. Я не готовила никаких вопросов перед «интервью», всецело полагаясь на свои способности к импровизации. За словом в карман я никогда не лезла, поэтому бодро начала:

– В наше время занятия живописью и рисованием стали очень популярны. Многие люди, не имея специального образования, рисуют для себя и даже продают свои картины. Скажите, как вы думаете, сейчас для того, чтоб стать художником, нужно классическое образование? Или достаточно походить на какие-нибудь занятия в студию или посетить мастер-класс по той или иной теме?

Шаинский откашлялся и проговорил:

– Вы правы, в наше время рисуют все подряд. Я не буду говорить, как называются их «шедевры» – из вежливости, но вы сами понимаете, что я имею в виду. Конечно, классическое образование не просто нужно – оно необходимо! К сожалению, мало кто понимает это. Сейчас, к моему великому сожалению, с искусством творится черт знает что. Вот вы, уважаемая Татьяна, не знаю как вас по батюшке, сами посудите: какая живопись была раньше и какая – сейчас. Вспомните Шишкина, Левитана, Саврасова, Айвазовского, наконец! Какие у них этюды, какое тонкое чувство света и тени, какой подбор цветов и оттенков! Увы, в настоящее время мы переживаем упадок в изобразительном искусстве, и всякие самоучки, о которых вы только что сказали, тому доказательство.

– То есть вы считаете, что без классического образования человеку лучше не браться за краски? – уточнила я. Шаинский пожал плечами.

– Нет, почему? Пускай малюют, что уж там… Раз хочется и деньги на хорошие материалы имеются. Но называть это искусством я бы не стал.

– Сергей Николаевич, как вы думаете, для того чтобы поступить в училище, нужна специальная подготовка? Или достаточно окончить художественную школу?

– Художественная школа – это хорошо, – заметил преподаватель. – Но имейте в виду, на экзаменах необходимы знания перспективы, грамотное использование живописных и композиционных приемов. Первым сдают рисунок – абитуриентам необходимо сделать построение геометрических тел в пространстве и показать светотень. Те, кто проходит первый этап, то есть получают удовлетворительные оценки, сдают живопись. Как правило, это натюрморт из трех тел с драпировкой. Можно использовать акварель или гуашь – по выбору. И, наконец, третий этап – композиция. Она состоит из двух частей. Абитуриенты получают тему и выполняют эскиз в цвете, гуашью или акварелью. Второй этап композиции – тоже тема, в том году была свободная. А теперь подумайте, как на базе одной художественной школы можно выполнить все эти задания? Гораздо лучше с год позаниматься у преподавателя индивидуально или в группе – чтобы руку поставил, так сказать. Многие ребята из тех, кто поступил в училище, занимались у преподавателей училища, потому что они знают критерии, по которым выставляются оценки и требования к работам. Поэтому, если абитуриент намерен поступить в училище, лучше подготовиться основательно.

– То есть поступить в училище довольно трудно, – заключила я. – А при училище существуют курсы, где готовят к вступительным экзаменам?

Шаинский кивнул головой.

– Конечно, можно записаться и на подкурсы. Занятия проходят три раза в неделю – два часа живописи, два – рисунка и два – композиции. По композиции дают задания на дом, на занятии разбирают ошибки и дают рекомендации, а также объясняют новую тему. В этом году подкурсы заканчиваются в конце июня, а в июле уже вступительные экзамены.

– А если человек никогда раньше не рисовал, то есть опыта у него никакого, может ли он походить на занятия? – поинтересовалась я. Сергей Николаевич пожал плечами.

– Да, в принципе, пусть походит, – проговорил он. – Вреда не будет. По крайней мере сам для себя поймет, есть у него шанс поступить или нет. А то некоторые, бывает, приходят на рисунок, нарисуют квадрат да подобие круга, а потом удивляются, за что двойку поставили. Да-да, не удивляйтесь, случалось и такое! А на курсах преподаватель говорит, как надо рисовать, что будет оцениваться жюри и за что ставят неудовлетворительные оценки. В конце концов, курсы ни к чему не обязывают – можно заплатить за месяц, походить, попробовать себя и, если не понравится, уйти.

– А что вы можете сказать об учащихся группы, у которых вы преподаете? – спросила я.

– Это вы о нынешних первокурсниках? – уточнил Шаинский. – Которые в мастерской, верно?

– О них, – кивнула я головой. Сергей Николаевич немного помедлил с ответом, потом проговорил:

– Знаете, в принципе, группа сильная. Несколько моих студенток уже имеют оконченное высшее образование, то есть люди взрослые, опытные. Есть трудолюбивые студенты, есть ленивые, что, впрочем, неудивительно. В любой студенческой группе есть ученики посильнее и послабее. К сожалению, большая часть студентов-живописцев почему-то ленятся делать композицию, хотя это – основной предмет. Я подумываю о том, чтобы ввести официальную пару по композиции. Пускай делают что хотят – хоть в библиотеку идут, хоть с фотографий рисуют. Не представляете – из десятерых человек только одна добросовестно выполняет задания! Каждую неделю девочка отчитывается, всем бы так. А взрослые что думают – сам не пойму. Спрашиваю, почему не делаете – молчат. Впрочем, это всегда было, композиция – головная боль как у студентов, так и у преподавателей…

Не трудно догадаться, кто та трудолюбивая студентка, делающая работы, подумала я про себя. Наверняка он имел в виду Киру, судя по рассказу девушки, она постоянно занята домашними работами. Вслух я спросила:

– Как вы думаете, вашу группу можно назвать дружной? Или все-таки возникают конфликтные ситуации? Художники – народ своеобразный, повздорить могут по любому поводу, большинство из них вспыльчивые и эмоциональные люди.

– Мне трудно ответить на этот вопрос, – признался Шаинский. – Знаете, Татьяна, я как-то не обращаю внимания на то, кто с кем дружит, а кто – нет. Не знаю, зачем вам эта информация для статьи – вы ведь пишете про то, как проходит обучение, верно?

– Но читателям будет интересно узнать, как общаются между собой будущие художники, – возразила я. – Да и если взять великих живописцев, между ними тоже вспыхивали разногласия, о чем написано немало книг!

– В этом вы правы, – согласился со мной Сергей Николаевич. – Если вспомнить Шишкина, то он поначалу дружил с Куинджи. Помните картину Шишкина «На севере диком»? Так вот, когда художник заканчивал работу, к нему в мастерскую пришел Куинджи и поставил точечку – огонек вдали. Куинджи придерживался романтических взглядов в живописи, тогда как Шишкин предпочитал изображать действительность. Но в дальнейшем разногласия между художниками стали слишком велики, и они поссорились. Если брать западных художников, то Гоген не смог ужиться с Ван Гогом, хотя поначалу они и были друзьями. Ну да ладно, я вам могу тут много чего наговорить, вряд ли вам это пригодится.

– Значит, вы должны быть в курсе, как общаются между собой студенты вашей группы! – заметила я. Шаинский пожал плечами.

– Я вам про великих художников говорил, – заметил он. – Как вы думаете сами, Татьяна, мне, пожилому человеку с большим жизненным опытом и багажом знаний, нужно слушать все девчачьи разговоры ни о чем? Вот мне это зачем? Я требую от своих студентов, чтобы они выполняли задания, прилежно учились и посещали училище вовремя, но не более того. Я пресекаю разговоры на уроке – есть в группе кумушки-болтушки, которым только дай волю посудачить! У нас все-таки профильное учебное заведение, а не балаган какой. Надо поболтать – так пускай болтают, но только за стенами училища!

– Я говорю не об этом, – мягко поправила я. – Я как раз имела в виду творческие разногласия или союзы. Быть может, кому-то в группе завидуют, или кто-то негласно признан авторитетом и на него все равняются. Меня интересуют социальные отношения в малой группе, это весьма занятно с точки зрения психологии.

– Ну по поводу психологии вам лучше побеседовать с психологом училища, Елизаветой Юрьевной, – проворчал преподаватель. – Я же говорю, в личные дела студентов я не лезу. У нас есть староста, у нее имеются особые полномочия и обязанности, если вы заговорили об авторитете. К Насте все обращаются по поводу занятий, она следит за изменениями в расписании. Конкурсной частью заведует Юля Частова, наша выпускница. Она распространяет информацию о всевозможных конкурсах и является организатором пленэров. Вот, собственно, все, что я могу вам сказать о социальной жизни моей группы.

Понятно, подумала я про себя, от Шаинского по поводу конфликтов в группе я ничего не узнаю. Ладно, попробуем выяснить еще что-нибудь…

– Сергей Николаевич, вы являетесь известным живописцем, – я начала с лести. Понятия не имею, правда ли то, что я говорю, но по опыту знаю, что каждому художнику, даже малоизвестному, будет приятно, если его назовут известным. И потом, Шаинский ведь преподает в училище, следовательно, он является членом Союза художников и наверняка участвовал в выставках. – Как вы думаете, среди ваших студентов есть те, которые подают большие надежды? Быть может, кто-то из учащихся обладает талантом, гениальными способностями? Есть ли по-настоящему одаренные люди?

– Надо же, громкие слова какие! – саркастически усмехнулся Шаинский. – Таланты, гении… Милая моя, гениальность – это очень редкое явление, едва ли на тысячу, а то и десять тысяч людей найдется один гений! Одаренность, способности – все это красивые слова, не более. Что такое художник? Это прежде всего любовь к живописи и, что самое главное – постоянный каждодневный кропотливый труд. Да, мои студенты имеют склонность к рисованию, у кого-то она выражена больше, у кого-то меньше. У кого-то больше практики, у кого-то ее вообще нет. Возьмем девушку с высшим образованием, окончившую какие-нибудь курсы по живописи или посетившую десяток мастер-классов. И представим себе бывшую школьницу или школьника, не важно, окончивших художественную школу, а то и вовсе не ходивших никуда. Как вы думаете, поначалу у кого будут выше оценки?

– Конечно, у той, что имеет высшее образование и курсы, – пожала я плечами.

– Хорошо, – кивнул головой Сергей Николаевич. – Вот наши две девушки получили свои оценки. Одна – круглая отличница, другая – троечница, худо-бедно сдавшая сессию. Но теперь представим себе такую картину. Отличница решает, что она гениальна, и, как любят сейчас выражаться, «забивает» на учебу. Точнее, она ходит на пары, рисует гипсы и пишет натюрморты, но не работает дома самостоятельно. Не делает наброски и этюды, композицию откладывает на последнюю неделю до просмотра – а что, она ведь способная, сделает за ночь итоговый вариант. А наброски накропает на скорую руку. Ну и учится подобным образом. А вот наша троечница недовольна своими оценками, она видит, что недостаточно хорошо рисует, что у нее слабая композиция и так далее. И вот эта троечница начинает без устали работать – изрисовывает кипы бумаги, ляпает свои неудачные этюды, пытается придумать более-менее сносные варианты по композиции. Проходит месяц, другой, третий, дело близится к просмотру. И мы видим такую картину: отличница, в лучшем случае, остается на прежнем уровне. В худшем – она деградирует, но не будем столь жестоки к ней. А вот троечница развивается, она сдает экзамены уже не на тройки, а на твердые четверки. Понимаете, куда я веду? Ведь если так и будет продолжаться, то наша отличница скатится на трояки, а троечница, напротив, будет совершенствовать свои навыки, и в конечном итоге из кого выйдет настоящий художник? Правильно, из слабой троечницы, которая едва не завалила первый семестр. Я вам много нарассказывал, но мораль моей истории такова: любой талант можно загубить и любые способности можно развить. Это зависит от человека – от его трудолюбия, дисциплины, мотивации. Нет талантливых людей и нет бездарностей – есть работящие люди и есть лентяи. И выдающимися художниками, равно как и прекрасными музыкантами или танцорами, становятся только те, кто неустанно трудится, кто посвящает свою жизнь искусству, а не разменивается на сиюминутные удовольствия!

Закончив свой монолог, Сергей Николаевич с торжествующим видом посмотрел на меня. Я только развела руками:

– Ничего не могу сказать, кроме того, что вы правы. Как там говорится? Терпение и труд все перетрут?

– Именно, – кивнул головой преподаватель.

– Сергей Николаевич, простите за личный вопрос, но нашим читателям будет интересно узнать, в вашей семье есть еще художники? Быть может, кто-то из ваших детей окончил училище или еще учится здесь?

– Нет, в семье я один живописец, – проговорил Шаинский. – Жена у меня юрист, дети рисованием тоже не увлеклись. Старшая дочка окончила факультет иностранных языков и работает за границей, младшая – филолог. В меня, увы, никто из детей не пошел.

– Надо же! – изумилась я. – Жаль, что вам некому передать свои умения и навыки в живописи!

– Ну почему же – некому? – удивился преподаватель. – Я передаю свои знания студентам, которые у меня учатся. Они для меня – как дети, и я очень переживаю за них. А сейчас, уважаемая Татьяна, прошу меня извинить, но мы слишком с вами заболтались. Из всего, что я вам наговорил, вы, думаю, составите повествование. А мне не мешало бы проверить, чем там мои занимаются. Пройдемте, я закрою кабинет.

Я поняла, что наша беседа закончена. Негусто – пока я узнала только то, что для художника важнее не талант, а работоспособность. Но мне ничего не оставалось – я вышла вслед за преподавателем, а тот закрыл мастерскую, где проходил наш разговор.

Шаинский вернулся в сорок седьмую аудиторию, я нагло последовала за ним. Однако Сергей Николаевич зря волновался – почти все девушки, присутствующие в мастерской, прилежно штриховали свои рисунки, слышалось шуршание карандашей по бумаге. Только две юные особы, блондинка с прямыми волосами под «каре» да девушка с волнистыми кудрями, периодически перешептывались. Кира сидела, погруженная в процесс – похоже, она даже не услышала, когда мы вошли. Шаинский обвел глазами аудиторию, слегка нахмурился и строго проговорил:

– Ева и Рита, разговорчики отставить! Вы и так отстаете от группы, вам вообще-то еще один планшет с частями лица Давида надо сделать! Голову зря начали – рано вам еще!

Девчонки послушно замолчали, кудрявая тихо пробормотала:

– Извините, Сергей Николаевич, мы просто рисунок обсуждали…

– Рисунок надо не обсуждать, а делать! – заявил Шаинский. – Кто готов показать композицию? Не забывайте, у вас три темы. Третья – свободная, все, кто претендует на пятерку, должны ее сделать! Пока мне только Белоусова показывала материал по третьей теме. А остальные?

– Сергей Николаевич, можно вам вторую показать? – бойко спросила высокая девушка плотного телосложения с длинными волосами, собранными в пучок на макушке. Вместо заколки девушка использовала кисточку – похоже, такая мода приветствовалась среди живописцев. На вид художнице было лет двадцать – двадцать пять, я поняла, что это либо Настя, либо Катя.

– Хорошо, идем сюда, – кивнул Шаинский. На меня он не обращал никакого внимания, я же с интересом наблюдала за происходящими событиями.

Девушка встала со стула, поправив длинную джинсовую юбку. Взяла папку с рисунками и подошла к окну, возле которого стоял преподаватель. Мне захотелось посмотреть, как выглядят работы по композиции – Сергей Николаевич говорил, что это основной предмет у живописцев.

– Не возражаете, если я взгляну? – спросила я, обращаясь и к студентке, и к преподавателю. Девушка пожала плечами, немного высокомерно ответила:

– Смотрите, – и повернулась ко мне спиной, всем своим видом показывая, что ей нет до меня никакого дела. Я заглянула в папку.

Материал по композиции представлял собой наброски, выполненные карандашом, да пару работ красками. Раз на бумаге, значит, акварель, подумала я про себя. На рисунках в основном изображался интерьер какого-то кафе – два стула возле стола в различных вариациях. Немного менялось только расположение предметов да вещи, лежавшие на столике. То это была чашка с блюдцем, то – соломенная шляпа, то ручка с блокнотом. Шаинский бегло просмотрел наброски, потом спросил:

– Это все?

Девушка кивнула, внимательно глядя на преподавателя.

– Ход твоих мыслей мне понятен, – проговорил Сергей Николаевич. – Только все работы одинаковые. Где еще варианты? Где компоновка в формат? Ты привязана к размеру своего блокнота – все наброски стандартные, нет никакого поиска. Рисуешь ты хорошо, это видно – штрих крепкий, линии уверенные. Но я не вижу здесь темы композиции. Как у нас звучит вторая тема?

– Контраст старого и нового, – пожала плечами студентка.

– Ну и где здесь контраст? – поинтересовался преподаватель. – Что в кафе ты бываешь, я понял, столики со стульями ты нарисовала. Но где история? Где сюжет? Пока у тебя только интерьер кафе, и все! Подумай, что могло произойти в этом кафетерии? Может, упала чашка и разлился чай, может, кто-то забыл эту шляпу, которая тебе так по душе, может, посетитель пришел с собакой и привязал ее к стулу – хоть чем-то постарайся оживить свои зарисовки! Я не знаю, что ты придумаешь, но будь добра, создай историю! Причем такую, чтобы сразу была понятна тема – контраст старого и нового. Сказать честно, мне не слишком нравится сама идея твоей композиции. Либо ты как-то оживляешь кафетерий и вписываешь сюда «старое», либо выбираешь другой сюжет. Давай-ка ты сделаешь мне примерно пять-шесть различных зарисовок с новыми вариантами. Чем больше их будет, тем лучше. Все понятно?

– Угу, – кивнула головой девушка. По ее виду я поняла, что она рассержена на преподавателя – студентка молча собрала свои работы и вернулась на место.

– Кто еще покажет композицию? – требовательно спросил Шаинский, обращаясь к живописцам. Повисло молчание.

– Что, больше ни у кого ничего нет? Ева с Ритой, вы когда собираетесь начинать вторую тему?

– Мы делаем… – смущенно проговорила блондинка. – Можно в понедельник покажем?

– Показывайте в понедельник, – разрешил Сергей Николаевич. – Только не одну-две работы, а нормальный материал! Остальные? Настя, Маша, Оля, вы о чем думаете? Скоро просмотр, а ни у кого ничего не готово! Вы что, двойки по композиции хотите? Ну что за народ ленивый пошел, делает что-то полтора человека! Взрослые люди, а приходится заставлять вас, как в школе! Эх…

Он рассерженно махнул рукой. Прозвенел звонок, прервав возмущенную речь Шаинского. Раздались перешептывания – студенты собирались на перемену. Сергей Николаевич повысил голос:

– На вторую пару не опаздывайте! Ровно через десять минут чтоб все были в аудитории! Все, с этой недели по пятницам первые две пары будет композиция, делайте что хотите, но чтоб работали!

– Сергей Николаевич, а мы в четверг уезжаем на практику, – подала голос полная девушка, одетая в полосатую футболку, визуально делавшую ее еще шире, и в спортивные штаны. – Возвращаемся только в воскресенье…

– Ну уезжайте, не буду же я вам запрещать! – заметил Шаинский. – Только там хоть не халтурьте! Работайте над этюдами и набросками! А то знаю я вас – приедете и будете ворон считать да в потолок плевать вместо того, чтоб делом заниматься! Лодыри…

– Мы будем рисовать! – пообещала толстушка. – Потом вам покажем…

– Если погода плохая будет – делайте композицию! – велел преподаватель. – Ладно, идите на перемену…

С этими словами он сам вышел из аудитории. Про меня Шаинский словно забыл – я стояла в аудитории, однако никакого внимания на меня никто не обращал. Почти все студентки покинули аудиторию, в мастерской остались лишь Кира и я. Я установила «жучок» на подоконнике, там, где прослушку точно никто не увидит. Кира этого не заметила – она полностью ушла в процесс рисования. Видимо, девушка не слышала ни звонка, ни возмущенного монолога Шаинского. На ее коленях лежал планшет с рисунком, и она методично штриховала что-то длинным, остро заточенным карандашом.

Глава 4

Я велела Кире никуда не уходить, потом спросила, где на перемене обычно бывают ее одногруппники.

– Наверное, в столовой, – пожала плечами девушка, оторвавшись от работы. – После первой пары почти все идут есть, потому что в обеденный перерыв в столовой большая очередь и почти ничего из еды не остается.

– Что, за десять минут они успевают позавтракать? – изумилась я.

– Нет, конечно! – покачала головой девушка. – Думаю, они вернутся в мастерскую где-то в одиннадцать, а может, и позже.

– Но ваш преподаватель велел возвращаться через десять минут! – напомнила я. Кира пожала плечами.

– Он всегда так говорит. И всегда ругается, когда на вторую пару все опаздывают. А мне приходится слушать, что он говорит, – не слишком приятное занятие.

– А почему вы не идете с остальными? – поинтересовалась я.

– Потому что обеденный перерыв начинается в десять минут первого, – сообщила Кира. – Я обычно беру еду с собой, чтобы в столовой не ждать. Это очень удобно – в мастерской есть нельзя, поэтому я спускаюсь вниз, в столовую, там быстро ем и возвращаюсь в мастерскую. И гораздо дешевле получается, чем все время покупать еду.

– Весьма разумное решение, – заметила я. – То есть можно в столовой разогреть обед?

– В принципе, да, – кивнула головой девушка. – Там есть микроволновка. Но я беру с собой термос, чтобы ни от кого не зависеть.

– Ладно, я не буду вам мешать, – я взглянула на часы. – Никуда не выходите, через пять минут вернется ваш преподаватель. Я спущусь в столовую, посмотрю на вашу группу. Кстати, хотела спросить, девушка с кисточкой в прическе – она кто?

– Это и есть Катя Щеглова, – пояснила Кира. – Две девчонки, на которых Сергей Николаевич ругался, – Рита и Ева. Настя – наша староста – это полненькая девушка, которая говорила про практику. Рядом со мной сидела Оля, у которой дети, возле окна – Маша. Лена сидит дальше всех, понятия не имею, что она вообще умудряется увидеть… Ее, кстати, в столовой можете не искать – вполне возможно, она пошла домой. Лена всегда очень незаметно уходит, ни с кем не прощаясь, и так же тихо приходит.

– Прямо человек-невидимка, – хмыкнула я. Кира кивнула.

– Она вообще очень странная. По-моему, у нее какие-то психические проблемы, по крайней мере она постоянно ходит к нашему психологу, Елизавете Юрьевне. Вообще к ней все ходят, только я никак не соберусь. Хотя сейчас, учитывая эти жуткие письма, мне бы поход к Елизавете Юрьевне не повредил, жаль, что она все еще на больничном.

– А что с ней? – поинтересовалась я. Кира пожала плечами.

– Наверное, грипп или что-то подобное. Просто нам сказали, что она болеет, а чем именно – неизвестно.

– Понятно, – протянула я. – Ладно, попробую что-нибудь узнать о ваших одногруппниках. Двое у вас отсутствуют, верно?

– Да, нет Максима и Ксюши. Что с Максом – не знаю, а Ксюша написала в группу, что у нее болит живот и она сегодня не придет.

– Вот как, – сказала я. – Кира, еще раз повторяю, из мастерской никуда не выходите!

– Я поняла, – проговорила девушка. – Сергей Николаевич, наверное, сейчас вернется. Если не разговорится с другим преподавателем, с которым вместе курит на улице…

Мне не хотелось оставлять девушку без присмотра, но я надеялась, что за четыре минуты, оставшиеся до звонка, никто в мастерскую не войдет. Кроме Шаинского, но подозревать его пока мне было не в чем. Я полагалась на свою интуицию – Сергей Николаевич показался мне весьма добропорядочным гражданином, посвятившим свою жизнь искусству и преподаванию. Судя по тому, что я увидела в мастерской, Шаинский сильно переживал за своих студенток. Вряд ли он станет заниматься составлением писем-угроз, да и какой у него мог быть мотив? За что ему ненавидеть Киру? За то, что она хорошо учится и исправно выполняет все задания? Наоборот, я поняла, что Сергей Николаевич хвалит девушку. К тому же он уже говорил, что студенты для него – как дети, и ругается на них он только потому, что большинство учащихся бездельничают. Если бы кто-то из детей Шаинского учился в училище, преподаватель мог бы невзлюбить Киру за ее старание, ведь она запросто могла стать выдающейся художницей. Но дочери Сергея Николаевича выбрали для себя другой путь, стало быть, этот мотив сразу отпадает. Шаинского из списка подозреваемых я не исключила – пока я не найду злоумышленника, не стоит делать поспешных выводов. Но первым делом надо узнать одногруппниц Киры получше – возможно, преступник – это кто-то из них.

Я оставила девушку в мастерской, сама же спустилась на первый этаж и принялась разыскивать столовую. Думаю, любой журналист имеет право на посещение студенческого общепита, и мое появление в столовой не должно вызвать подозрений. Я быстро нашла нужное помещение и зашла в заведение.

Столовая представляла собой просторную комнату с белыми столиками и стульями. Слева от входной двери я увидела длинный прилавок с ассортиментом блюд и меню. Две женщины в белоснежных фартуках и колпачках стояли за прилавком на раздаче, а за двумя столиками возле разрисованной стены сидели одногруппницы Киры. Я быстро просмотрела меню и заказала себе салат оливье и черный растворимый кофе. Одна из продавщиц протянула мне контейнер с салатом и пакетик «Нескафе».

– Кипяток справа, – лаконично проговорила женщина. Я расплатилась, взяла одноразовый стаканчик и налила горячую воду из кипятильника. Потом направилась к стене и заняла свободный столик, сидя за которым я могла услышать, о чем говорят девушки. Других посетителей в столовой не было – прозвенел звонок, возвещавший начало второй пары, поэтому все студенты училища были на учебных занятиях.

К счастью, никто из присутствующих в столовой не обращал на меня никакого внимания. Девчонки из группы Киры были увлечены едой и разговором, и, когда я уселась рядом с их столиками, студентки даже не стали беседовать тише. Я открыла контейнер с оливье и сделала вид, что ничего, кроме салата, меня не интересует. Сама же прислушалась к разговору девушек.

– Скорее бы практика! – говорила Катя Щеглова, девица с кисточкой в волосах. – Хочу пленэр! Хочу писать пейзажики, и чтоб рядом был айс-латте с ванильным ликером и вишневый торт с маскарпоне! Кстати, представьте, у нас будет бесплатная еда! Пятиразовое питание, и не надо дома ничего готовить! Сказка!

– Угу, будем только есть и спать, – поддержала ее Настя, полненькая староста. – Я, если честно, еду туда отдыхать. У меня уже голова не варит от всех этих заданий, еще работа и «арт-бук».

– И как у тебя времени хватает на все? – удивилась худенькая девушка лет двадцати с прямыми волосами и неправильными, несколько грубыми чертами лица. – Я перспективу вообще еще не делала, даже не знаю, у кого ее купить…

– Хочешь я тебе сделаю? – спросила Катя. – Все не обещаю, мне самой композу надо доделывать, Шаинскому вообще ничего не нравится. Но три задания, думаю, смогу нарисовать.

– О, супер! – воскликнула худышка. – За сколько?

– Ну, час моего времени стоит пятьсот рублей, – прикинула в уме Щеглова. – Для своих, конечно. Такие расценки устроят?

– Вполне, – пожала плечами девушка. – Ты когда сделаешь?

– После практики. Мне по перспективе надо сокращенную программу сдать, я ведь окончила архитектурный. Сегодня и завтра буду делать композу, перспективу я быстро нарисую…

– Слушай, а мне тоже можешь сделать? – подала голос блондинка со второго столика, как я поняла, это была то ли Рита, то ли Ева. – Хотя бы отражения, остальное я, может, как-нибудь сама осилю…

– Видно будет, – отозвалась Катя. Тон ее сменился – если с Настей и худенькой девушкой она говорила нормально, по-приятельски, то сейчас в ее голосе послышались надменные нотки. Я поняла, что к некоторым людям Щеглова относится свысока, похоже, она тщательно выбирает круг своего общения. За вторым столиком, помимо Риты с Евой, сидела еще одна девушка, на которую я в мастерской не обратила внимания. Она была невысокого роста, с длинными распущенными волосами, одетая в свободную рубашку и джинсы. В ее внешности не было ничего примечательного – на такую посмотришь и сразу забудешь, как она выглядит. Девушка все время молчала, сидела с отсутствующим выражением лица и изредка ковыряла свой салат. Я вспомнила, что Кира говорила про Лену – странную студентку, которая постоянно ходит к психологу, незаметно приходит в училище и уходит «по-английски». Наверняка это и была она, решила я про себя. За столиком вместе Катей и Настей сидели, по всей видимости, Оля и Маша. Оля – скорее всего, полная молодая женщина в серой футболке и джинсах, а Маша, соответственно, худышка с некрасивым лицом. Осталось только выяснить, кто из двух подружек – Рита, а кто – Ева, и всех одногруппниц Киры, присутствующих сегодня в училище, я запомню.

Катя продолжала болтать о лагере и бесплатной кормежке – я сделала вывод, что Щеглова очень любит поесть, Настя охотно поддерживала беседу. Маша и Оля тихо переговаривались – обсуждали композицию. За все время, что я наблюдала за одногруппницами Киры, никто из них не произнес ничего о самой Кире. Вопреки моим ожиданиям, мою клиентку не обсуждали, про нее не сплетничали. У меня создалось впечатление, что Киру вообще не замечали. Конечно, я не рассчитывала на то, что девчонки станут советоваться о том, как бы еще насолить трудолюбивой одногруппнице – это было бы слишком глупо с их стороны. Но я надеялась, что из разговора девушек мне удастся выяснить хотя бы, как они относятся к Кире. Увы, мои ожидания не оправдались. Студентки доели свой завтрак, или обед, Маша посмотрела на часы и заявила, что надо возвращаться в мастерскую – а то Шаинский опять станет ругаться. Девушки встали из-за столиков, взяли подносы и отнесли их на стойку для грязной посуды, после чего покинули столовую. Я доела свой салат и залпом выпила уже остывший кофе, по вкусу напоминающий что угодно, только не мой любимый бодрящий напиток. Повара даже не посмотрели в мою сторону. Я вышла из столовой, раздумывая о своих дальнейших действиях.

Итак, я поговорила с преподавателем Киры и подслушала беседу ее одногруппниц. Конечно, мне бы очень хотелось побеседовать с Елизаветой Юрьевной, психологом, но так как она была на больничном, я ничего не могла поделать. Единственное, что мне сейчас оставалось – это записаться на курсы рисования и живописи при училище.

Я поднялась наверх, зашла в сорок седьмую аудиторию. Шаинский отчитывал студенток за опоздание, Кира продолжала рисовать. Убедившись, что с моей подопечной все в порядке, я поблагодарила Сергея Николаевича за беседу, прервав его гневную речь, потом попрощалась и вышла из мастерской. Затем спустилась на первый этаж и, пройдя через турникет, покинула училище.

Я направилась к своей машине, припаркованной неподалеку. В салоне быстро переоделась в свою привычную одежду – джинсы и футболку, парик спрятала в пакет. Достала зеркало, взглянула на свое лицо. Влажной салфеткой стерла губную помаду, и от блондинки в ярко-красном костюме не осталось ровным счетом ничего. С заднего сиденья я взяла заранее приготовленный рюкзак, куда положила все свои вещи, после чего вышла из машины. Сейчас я походила на обычную девушку, которая могла бы быть кем угодно – хоть студенткой, хоть промоутером, хоть абитуриенткой, готовящейся поступать в художественное училище.

Я зашла в вестибюль училища. Охранник мельком посмотрел на меня – конечно же, он не узнал в стройной брюнетке, одетой по-будничному, недавнюю роскошную блондинку в ярко-красном костюме. Вероятно, принял меня за студентку, подумала я про себя. Я подошла к турникету и проговорила:

– Здравствуйте, я хотела бы записаться на подготовительные курсы. Я собираюсь летом поступать в училище, к кому мне можно обратиться?

– Паспорт, – угрюмо потребовал мужчина. Я достала свой настоящий паспорт и отдала охраннику. Тот записал мои данные в тетрадь и велел расписаться напротив фамилии.

– Второй этаж, учебная часть, – проговорил он. Я поблагодарила, на турникете зажглась зеленая лампочка, и я прошла в училище.

Учебная часть располагалась слева от лестницы. Коридор был украшен скульптурами – какой-то античной фигурой и вазой с лепниной. Все было сделано из белого гипса. Как и на третьем этаже, на стенах коридора висели картины, только здесь были не натюрморты, а пейзажи.

Я постучалась в открытую дверь и сразу зашла в кабинет. Вдоль левой и правой стен тянулись столы с компьютерами и папками бумаг, за которыми сидели четыре женщины в деловых костюмах. Не знаю почему, но мне они напомнили учительниц в школе. Может, все дело в одежде, а может – в очках, однако на художниц ни одна из них не походила. Я вежливо поздоровалась и обратилась ко всем четверым сразу:

– Простите, я собираюсь летом поступать в училище и хочу записаться на подготовительные курсы. Охранник сказал мне пройти в учебную часть, к кому мне лучше обратиться?

– Пройдите сюда, пожалуйста, – проговорила брюнетка лет сорока за столом слева. Я подошла к женщине, и та предложила мне сесть на стул возле ее стола.

– Мне нужны ваши документы, – сказала дама. Я увидела на ее груди бейджик с надписью – «Кузнецова Инна Федоровна, секретарь». Я протянула ей свой паспорт, и женщина принялась набирать мои данные на компьютере.

Спустя несколько минут Инна Федоровна включила принтер, тот мерно зашумел, распечатывая документ. Женщина встала из-за стола, взяла два листа и протянула их мне.

– Вот договор, вам надо заполнить его. Вверху пишите полностью фамилию, имя, отчество, на обратной стороне заполняете данные по паспорту, в графе «дата» и «подпись» ставите сегодняшнее число и расписываетесь.

Я послушно заполняла бланк, затем Кузнецова отправила меня за соседний столик к бухгалтеру, чтобы оплатить обучение. Про себя я присвистнула – неплохо они берут за курсы, родителям абитуриентов приходится здорово раскошелиться, учитывая уровень среднестатистической зарплаты в Тарасове. Понятное дело, что я зарабатываю намного больше, чем рядовой служащий, но для обычных граждан курсы слишком дорогие.

Я заплатила требуемую сумму и снова вернулась за стол секретаря.

– Копию договора вы оставляете себе, покажете ее преподавателю. Вообще, лучше всегда носить ее с собой – на всякий случай, вдруг проверка какая будет. Я вам сейчас распечатаю расписание занятий, – добавила она. – В принципе, если хотите, вы можете прийти сегодня на первый урок, у вас будет рисунок. Занятия проходят по вторникам, пятницам и воскресеньям, длятся два часа. В будние дни уроки начинаются с пятнадцати часов, в воскресенье – с одиннадцати. С собой нужно иметь художественные принадлежности – вам расскажет преподаватель, какие краски покупать, если у вас их нет. Рисуете за мольбертами, размер листа – тридцать на сорок, что соответствует формату «А3». Наверное, знаете, что для рисунка подойдет обычный ватман, для живописи акварелью – акварельная бумага.

Ничего этого, я, естественно, не знала, и по моему лицу секретарь поняла, что сообщила абсолютно новую для меня информацию. Она удивленно поинтересовалась:

– Вы рисовали раньше? В художественной школе учились?

– Ну… да, – соврала я. – Училась, но давно. Вот, решила вспомнить былые годы…

– А чем вы писали в художественной школе? – продолжала допытываться Инна Федоровна.

– Да всем подряд, – туманно ответила я. – Карандашом, красками… В общем, чем придется, тем и писала…