– Точно. Не так уж много всего и случилось в течение того периода, – ответил Бегунков и закрыл журнал. – Три года назад самым запоминающимся моментом была плохая погода.

Ленин выпивает свою чашечку кофе и зло щурится.

– Преждевременно все! Преждевременно! Мы не готовы! Они нас затравят! – когда он волнуется, картавость становится сильнее обыкновенной. – Все эти Некрасовы, Терещенки, Львовы, Керенские и эта тварь Переверзев! Мы не должны подставляться!

– А спасательная бригада, которая работает непосредственно на лыжных трассах, не может об этом знать? – спросила я у Виталия. – Например, что-то там случилось, а в поселке об этом не узнали. Такое возможно?

Он задыхается от злости и переводит дыхание.

– Это вряд ли, – покачал головой Виталий. – Если там что-то происходит, то в курсе все: и горный патруль, и мы, и полиция. На всякий случай информируют всех.

– Твари! Натурально – твари! Когда мы будем на месте?

Савельев бросает взгляд на станционные часы.

– Как зовут-то хоть вашего пропавшего? – закрывая журнал, спросил лейтенант.

– Не ранее двух пополудни, Владимир Ильич.

– Решили все же поинтересоваться? – не удержалась я. – Его имя Никита Вольский. Он здесь несколько лет подряд отдыхал. Подождите, я покажу фотографию.

– Идиоты! – шипит Ильич. – Будьте вы прокляты! Ведь опять обосрёмся!

Бегунков взял в руки мой телефон, взглянул на экран.

Бонч-Бруевич и Савельев переглядываются.

– Нет, не знаю его, и имя мне не знакомо.

Колокол на станции звонит три раза.

Виталий наклонился и поднял с пола мою сумку.

– Пассажиры! – кричит станционный смотритель. – Займите свои места в вагонах!

– Пошли отсюда, – вздохнул он. – Пока, Михалыч. Работай дальше. Извини, если отвлекли. И за косарь спасибо, выручил.

Ленин хватает со стола пачку газет, фыркает, как обозленный кот, и идет к вагону, лысый, низкорослый, в кургузом, плохо пошитом пиджаке, который топорщится на заднице, и в стоптанных ботинках. Кепку он сжимает в руке.

– Иди ты на хер, – обреченно пробормотал Бегунков.

За ним семенит Мария Ильинична.



– Спасибо за помощь, – сказала я ему. – Нет, правда. Что бы я без вас делала?

17 июля 1917 года. Петроград. Таврический дворец. Утро

Бегунков не ответил.

В вестибюль входят пятеро вооруженных матросов. За их спинами колышется толпа, окружившая дворец. Часовой делает шаг в их сторону, но отлетает от удара приклада.

Деньги, которые ему дал Виталий, так и остались лежать на стойке.

– Не лезь, братуха! – говорит один из вошедших. – Живее будешь!

Едва мы оказались на улице, Виталий взял меня под руку и зачем-то отвел в сторону.

Часовой и не пытается взять винтовку. Лежит на полу, наблюдая за матросами.

– Где, блядь, Переверзев? – говорит один из них, в бескозырке, с рябым круглым лицом. – Где эта сука?

– Я вспомнил Вольского, – сказал он.

– Не знаю… – хрипит часовой.

– Правда?

Матросы идут по коридору дворца.

Воистину, надежда может выпрыгнуть на тебя из-за любого угла. Или как там у Булгакова? Кажется, что-то про любовь.

В руках винтовки и револьверы, лица красные, нетрезвые.

– Да, я его узнал. Почему вы не назвали мне его имя и не показали фотографию раньше? – спросил Виталий.

Встреченные ими люди бросаются наутек, некоторых они пинают, других бьют прикладами.

– Наверное, это потому, что вы не отказались помочь с вашим архивом. Человек изначально не нацелен идти навстречу, поэтому я не стала вас донимать. Кроме того, вы бы сразу вспомнили случай с Вольским, если бы хоть что-то знали о нем. Но вы не вспомнили. А фотография… Спасатель, скорее, вспомнит историю спасения, а не красивые глаза того, кто нуждался в помощи.

– Где Переверзев? – кричит рябой и стреляет из нагана в потолок. – Я сейчас буду расстреливать каждого третьего! Где министр? Где эта сука кадетская?

– В моем случае стоило бы начать с красивых глаз, – упрекнул Виталий. – Да, наша служба не занималась поисками Никиты, но только потому, что к нам никто не обращался.

Матросы входят в зал. Невысокий человек в черном цивильном костюме, с пышной копной волос и бородкой клинышком, бросается наутек, но один из матросов палит у него над головой и тот в страхе замирает. Его сбивают с ног и несколькими ударами разбивают в кровь лицо, после чего вздергивают за лацканы.

– Как такое может быть? – не выдержала я. – Ну вот как так? Объясните, пожалуйста. Я точно знаю, что Вольский был здесь, но из поселка он не выезжал.

– Ты, сука, Переверзев? – спрашивает рябой, приблизив лицо вплотную к лицу жертвы. – А?

Виталий взглянул на часы.

– Нет, нет, нет… – лепечет невысокий. – Я – Чернов.

– Знаете что? Подождите меня пять минут. Предупрежу ребят, что отойду на время, а потом спокойно все обсудим.

– Ты кто такой, Чернов? – рычит рябой. – Ты кто, сука, такой? Чего врешь? Ты, блядь, не Чернов, ты и есть Переверзев! Тварь кадетская!

– Ну давайте.

– Я Чернов, министр земледелия! Я не кадет! – кричит человек, когда ему в лицо утыкается ствол револьвера. – Я социалист!

Он вернулся еще до того, как я докурила. Так сильно спешил, что даже забыл застегнуть куртку.

– Да, какая, нахер, разница, Переверзев! Щас мы тебя уконтропупим, контра! За наших братьев!

– Не простудитесь? – спросила я.

– Я – Чернов! Чернов! Я не министр юстиции! Я земельную реформу провожу!

– Погоди, Петрович! – обращается к рябому пожилой матрос. – Может, он и вправду не та сука… А? Зовут тебя как, штафирка?

– Не простужусь. Ну так как? Куда направимся?

– Я – Виктор Михайлович!

– Слушай меня, Витек! – говорит рябой. – Слушай меня и, блядь, говори, как есть! Где Переверзев?

Я осмотрелась. Погода стояла шикарная. Редкий снежок в паре с легким морозцем так и уговаривали подольше побыть на свежем воздухе.

– Я не знаю… Его тут не было… Министры-кадеты в отставку ушли, они теперь не в правительстве…

– Просто пройдемся, – предложила я.

– А ты, сука? В правительстве? – спрашивает рябой. – Чем вы, сука, вообще занимаетесь в этом, блядь, правительстве? Ленин, бля, правильно сказал – гнать вас надо! К стенке блядей и расстрелять всех нах…й! Вся власть, сука, Советам, и нее…т!

– Конечно.

Чернов не просто испуган. Он понимает, что смотрит в лицо смерти. Ствол нагана пляшет перед лицом министра, и оттуда несет кислой гарью выстрела.

Мы медленно двинулись по тротуару. Я еще вчера заметила, что в поселке мало машин, поэтому все, кого мы встречали, спокойно пересекали проезжую часть, не глядя по сторонам. И людей, кстати, тоже прибавилось. Не об этом ли говорил официант Геннадий? О том, что скоро здесь будет не протолкнуться, потому что начнется высокий сезон. Может быть, он уже начался?

– Да погоди ты, Петрович… – снова лезет поперек пожилой. – Дай человека спросить! Ты что за землю сказал, болезный? Да не бойсь! Не станет он тебя тут стрелять! Он тебя к народу выведет!

– Расскажите о Вольском, – попросила я. – Где вы с ним познакомились?

– Я… я… Реформа… Землю – народу… – выдавливает из себя Чернов.

– Во! Молодец! – радуется пожилой. – А ты, Петрович, его стрелять! Он о народе думает! А ну! Пошли, социалист. Расскажешь братве про землю…

– Здесь, – раскинул руки Виталий. – Не на лыжной трассе, если это важно, а именно в поселке.

– А где Переверзев? – снова спрашивает рябой. – Его ж, суку, пристрелить надо! Законник х…ев!

– При каких обстоятельствах?

Но Чернова уже вырвали из его рук товарищи и поволокли.

– В пивном баре, там теперь парикмахерская. Он был с другом и своей девушкой, а я – со своей. Зацепились языками, я рассказал, что работаю спасателем, им стало интересно, попросили рассказать… ну и все в таком духе. Выяснили, что они отмечают день прибытия на курорт. Поделились планами на отпуск. Никита был на всю голову болен спортом, то и дело заводил разговор о том, что лучше было бы поселиться не в отеле, а снять дом, чтобы до лыжни рукой подать. Я, к примеру, к снежным видам спорта отношусь очень прохладно. Другое дело футбол или конный спорт. Вот прогуляться по природе – это мое. С ночевкой, у подножия горы, под открытым небом, где только звезды. Пробовал заняться сноубордингом, потом увлекся фристайлом, неудачно упал, разбил лицо. А Никита только о лыжах и трещал. Друг его – тот поспокойнее в этом смысле.

На ступенях дворца Чернова роняют. Он, еще пять минут назад такой импозантный, выглядит жалко – с разбитым лицом, в разорванном костюме и в одном башмаке – второй слетел с ноги по дороге.

– Как звали друга?

При виде возможной жертвы толпа восторженно ревет.

– Егор. Фамилию не помню.

Чернов буквально повисает на руках матросов – бессильный и испуганный, парализованный ревом проснувшегося зверя.

Я все еще не могла поверить, что нашла человека, который вспомнил и Вольского, и Громова. Но в его рассказе меня с самого начала кое-что насторожило.

Гудя сигналом, к лестнице пробивается длинный автомобиль.

– Вы сказали, что пришли в бар со своей девушкой, – напомнила я. – И Никита был с девушкой?

С заднего сиденья встает Троцкий, выражение лица у него усталое, но при этом двигается Лев Давидович быстро, словно наэлектризованный.

– Ну да. Светлана. Мелкая такая. Очень худая.

Все, что мне удалось узнать о Светлане, Егоре и Никите с самого начала, в один миг развалилось на части.

Завидя Чернова, Троцкий выскакивает из автомобиля, не дожидаясь остановки, и, прорезав несколько рядов людей, стоящих между ним и лестницей, оказывается на ступенях. Несколько шагов – и толпа его видит: Троцкий поднимает руку, вскидывает подбородок с бородкой клинышком.

– Светлана? – переспросила я. – Вы точно ничего не путаете?

– Узнаете, Чернов? – спрашивает он негромко. И сам отвечает. – Вижу, что узнаете. Молчите. Сейчас разберемся… Что же вы, товарищи, – обращается он держащим министра матросам. – Это же эсэр, министр земледелия… Безобидный человек, наш с вами союзник…

– Ну да, – подтвердил спасатель. – Там еще такая история была… если не путаю, конечно. Кажется, Никита был ее подчиненным. Во всяком случае, они пару раз пошутили на эту тему.

– Так пусть про землю расскажет! – Петрович в присутствии Троцкого сразу теряет гонор, чувствуется, что невысокий человек в пенсне пользуется у него авторитетом. – Мы ж чего? Мы ж, бля, ничего… Так, сунули в кису пару раз, шоп знал, кто главный…

– Может, и был, – ответила я. – А вам не показалось? Может, они просто близкие друзья? Бывает, сразу и не разберешься в том, какие отношения между людьми. Особенно если ты с ними только познакомился.

– Зря, товарищи, зря…

– Я, конечно, могу ошибаться, но целовались они совсем не по-дружески.

– Лев Давидович, – голос у Чернова дрожит. – Я ничего не сделал…

«Светлана все-таки отхватила свое, – догадалась я. – Отжала чужого мужика. Уделала-таки Марину, пусть даже за ее спиной. Как же ей удалось сохранить отношения с Никитой и одновременно мутить с Громовым? Неужели Марина не догадывалась о том, что муж проводит отпуск не только с другом, но и с любовницей? Или все-таки догадывалась? Слепо верила каждому его слову и отпускала на отдых со спокойной душой? Ай да Света, ай да Никита! И Егор был в курсе. Скажите, пожалуйста…»

– Бросьте, Чернов… Народ не ошибается! Народ может чего-то не знать, но революционный нюх у народа не отнимешь!

– Таня, – тронул меня за плечо Виталий. – Чай будете? Или кофе?

– Товарищи! – кричит Троцкий, повернувшись к толпе.

– Кофе можно было бы. Но я не хочу сидеть в помещении.

– И не нужно. Впереди будет один славный магазинчик, там можно купить навынос.

Голос у него неожиданно мощный и красивый, хотя и слегка осипший.

Магазин, куда меня привел Виталий, был мне уже знаком. Именно здесь, на ступеньках при входе, я спасла поскользнувшуюся Раису.

– Братья! Солдаты и матросы!

Пока Виталий ходил за кофе, я все-таки решила спокойно покурить и зашла за угол, где почти не было ветра.

Меня никто не замечал. Мимо проходили туристы, шли с колясками молодые мамочки, не спеша преодолевали припорошенный снегом путь пенсионеры. Среди последних было много людей в лыжных костюмах.

Гудящая людская масса начинает шевелиться, подвигаясь к оратору, который, чтобы стать немного выше, вскакивает на основание колонны.

Я дала себе слово непременно подняться в горы и понаблюдать за тем, как лихо носятся по лыжне старики.

– Кто меня не знает: я – Троцкий! Лев Троцкий! Кронштадские знают меня хорошо! Да?

– Да! Да! – несется над головами.

О славной компании трех лжецов из Тарасова я старалась не думать. Все потом – Виталий еще не обо всем рассказал. После все сопоставлю, а вечером позвоню Кирьянову.

– И с остальными мы знакомы, виделись в Манеже, правда, не на цирковой программе… У нас с вами свой цирк, товарищи, и мы хорошо знаем, кто в нем клоуны! Керенский и его свита!

Из-за угла выступил Виталий, держа в каждой руке по большому пластиковому стакану. Сначала он не заметил меня и стал озираться, и я, не в силах видеть его таким растерянным, вышла навстречу.

Раздается смех. Сначала хохочут первые ряды, а потом и вся улица перед дворцом.

– Держите.

– Этот вот человек… – он делает движение рукой, и Петрович сотоварищи быстро ставят Чернова рядом с Львом Давидовичем. – Министр земледелия!

Стакан приятно согревал пальцы. Наш путь продолжился в более комфортных условиях.

– Долой министров-капиталистов! – кричит кто-то из толпы и над улицей несется, словно эхо: «Долой! Долой! Смерть Керенскому!»

– Вы познакомились в баре, – напомнила я. – А после где пересекались?

– Не все министры – наши враги! Министр Чернов – это тот, кто выступает за то, чтобы дать вам – каждому из вас! – ЗЕМЛЮ!

– Да в поселке и виделись. Постоянно сталкивались, уже смеялись над этим при каждой встрече. Поэтому и запомнил его.

– ЗЕМЛЮ! ЗЕМЛЮ! – орет толпа. – ЗЕМЛЮ!

– Когда произошла ваша первая встреча?

– ЗЕМЛЮ ТЕМ, КТО ПРОЛИВАЛ НА НЕЙ КРОВЬ И ПОТ! – кричит Троцкий. – ЗЕМЛЮ КАЖДОМУ ИЗ ВАС!

– Как раз три года назад и произошла, – ответил Виталий. – Да поймите вы, я ничего не скрывал от вас! Если бы я увидел его фото, а вы бы назвали его имя, то я бы сразу все выложил.

– УРААААААА!

– Хватит, – оборвала я поток оправданий. – Главное, что я нашла хоть кого-то, кто его запомнил.

Троцкий поднимает руку и взмахивает ей, как дирижер.

– А вот это странно, – согласился Виталий. – Он здесь отдыхал не в первый раз, знал тут всех и вся, но мы раньше почему-то не сталкивались. Но другим-то он наверняка должен был запомниться.

И, словно по мановению волшебной палочки, люди умолкают.

– Ну, что? – спрашивает Троцкий негромко, но голос его слышен каждому, потому, что над улицей воцарилась тишина. – Дадим министру слово?

– Со всеми я разговаривать не буду, – отрезала я. – Успела поговорить с официантом, с полицейским, с вами и с владельцем отеля, в котором Вольский останавливался каждый раз. Так вот, из всех только вы его и вспомнили.

– А-А-А-А-А! Сло-ва! Сло-ва!

– Я знаю, в каком отеле он снимал комнату, – вспомнил Виталий. – Отель «Нежный», владельцев зовут Соломон и Рая Копенберги. Вы же про него говорили?

– Про него. Тоже там живу.

Троцкий делает полшага назад, выдвигая вперед Чернова.

– Соломон должен был запомнить Никиту хотя бы потому, что тот хотел выкупить у него бизнес.

Он приобнимает его за плечи и говорит буквально в самое ухо:

Я остановилась.

– Давайте-ка, Виктор Михайлович… Лаконично, без трепа. Кричите «Народу – землю!», да так, будто вас режут, кричите!

– Какой бизнес, Виталий?

– Народу – землю! – ревет Чернов так, что на шее вздуваются жилы и носом начинает идти кровь. – НАРОДУ – ЗЕМЛЮ!

– Гостиничный. Никита хотел приобрести отель «Нежный», Егор тоже планировал вложиться в это дело. Они вообще не раз поднимали эту тему.

– ААААААА! – кричит толпа. – НАРОДУ— ЗЕМЛЮ! УРА! УРА – ТРОЦКОМУ! УРА – ЧЕРНОВУ!

– Это Никита вам сам рассказал?

– В машину! – подталкивает министра Троцкий. – В машину! И помашите рукой, Виктор Михайлович, не стесняйтесь приветствовать наш самый лучший в мире народ.

– Сам. Я же раньше сказал, что он бредил этим местом.

– АААА!

– А что же владелец «Нежного»? Он-то хотел расстаться с этим местом?

Чернов вместе с Львом Давидовичем стоят в отъезжающем автомобиле, приветствуя народ, причем министр едва держится на ногах.

– Вот этого я не знаю.

Авто выезжает с площади, и Чернов обессиленно валится на сиденье.

Виталий обернулся. Я заметила, что мы довольно далеко отошли от базы спасателей. Ее закрывали фасады домов, мимо которых мы успели пройти. Прогулка явно затянулась.

Троцкий дает ему платок.

– Вам пора, – догадалась я.

– Да, – ответил Виталий. – Проводите меня обратно?

– Кровь вытрите, Виктор Михайлович, – приказывает Лев Давидович. – Что ж вы так, народу – да под горячую руку? А если бы меня рядом не случилось? Висеть бы вам на фонаре!

Он широко улыбнулся и указал на мой стакан.

– Я очень благодарен вам, Лев Давидович…

– Плата за кофе, – догадалась я. – Ладно, уговорил.

Мой новый знакомый охотно отвечал на мои вопросы, и я, как губка, впитывала каждое слово. По его словам, он думал, что три года назад Никита просто уехал, не попрощавшись. Во время отпуска это в порядке вещей. Сначала туристы на «расслабоне», всех любят и всем рады, а потом, когда все закончится, уезжают по-английски. То же произошло и в случае с Никитой и его компанией.

– Не стоит. Мы ж с вами политические противники. Мне вас переспорить надо, а не убить…

– Вы подумали, что Егор и Светлана тоже уехали вместе с Никитой? – спросила я. – То есть вы никого из них больше не видели?

Троцкий улыбается.

– А убьют вас без моего участия. Есть кому…

– Никого, – подтвердил Виталий. – Все было очевидно – ребята убрались из поселка. Отпуск закончился. Я не расстроился, мы были всего лишь знакомыми, а не лучшими друзьями.

Автомобиль трясет на брусчатке. Из носа у Чернова снова начинает идти кровь, он прикладывает к лицу платок Троцкого.

– А Соломон и Рая живут одни? Дети у них есть?

В одной из боковых улиц становятся видны несколько орудий с конной тягой. За ними – конные казаки.

– Про детей ничего не слышал. Если и есть, то здесь не показывались. Но с ними раньше жил брат Соломона. Он тоже куда-то уехал примерно в то же время.

Лев Давидович замечает пушки и конных. На лице появляется гримаса злости, подергивается щека.

– Расскажите о нем.

– Вот черт… – говорит он в сердцах и обращается к водителю, молодому парню с лошадиным длинным лицом: – Сейчас начнется! Гони, Полонский!… Быстрее!

– У него было редкое имя – Отто. Вместе с фамилией звучало еще прикольнее – Отто Копенберг. Как будто орехи по полу рассыпались, – ответил Никита. – Он был инвалидом, сильно хромал. Они с Соломоном из обрусевших немцев. Переехали сюда потому, что там, где они раньше жили, их кто-то сильно не любил из-за национальности. Копенберги перебрались сюда, а здесь никому нет до этого дела. Но об их прошлом я узнал от своего отца, он как-то вскользь упомянул. Я особенно не интересовался.

Мы дошли до самых ступеней базы спасателей.

Полонский добавляет газу, и авто, взревев двигателем, начинает набирать скорость.

– Спасибо за прогулку, – я была сама искренность. – Мне вас сам бог послал.



Авто успевает убраться с места действия вовремя.

Виталий широко улыбнулся.

Конные расчеты выкатываются с Набережной на Шпалерную и едут в сторону Литейного моста. Рядом с пушками скачут артиллеристы. За артиллеристами не меньше двух сотен казаков – плотный строй конных, заполняющих улицу по всей ширине, включая тротуары. Гражданских словно ветром сдувает – не успевшие скрыться в подворотнях испуганно жмутся к стенам домов.

– Я могу рассчитывать на взаимность, Таня?

Впереди строя подтянутый офицер – не молодой и не старый, лет сорока с небольшим. Он в полковничьем мундире, под ним красивый вороной конь, и в седле полковник сидит как влитой – хоть картину пиши.

– Простите?.. – растерялась я.

– Вы не так поняли, – смутился он. – Хотя и в этом смысле тоже. Но я говорил о другом. Почему вы так заинтересовались этим парнем?

Когда разъезд, идущий в голове колонны, выезжает к мосту, со стороны Литейного по конно-артиллеристам ударяет пулемет. То ли позиция у него выбрана неудачно, то ли стрелок неопытный, но свинец хлещет по мостовой впереди разъезда, а когда пулеметчик корректирует огонь, то пули уходят выше, разбивая окна и угол дома на Шпалерной.

– Я должна найти либо его, либо следы его присутствия, – честно ответила я. – До встречи с вами мне совсем не везло. На Никиту я вышла случайно, после трех убийств, совершенных в Тарасове в один день. Или я найду его и расспрошу обо всем, или не найду, но попытаюсь узнать о том, что с ним случилось.

Полковник даже не пригибается – отдает команду своим всадникам, и они мгновенно скрываются из виду, организованно отступив, а наглец полковник не спеша следует за ними, манкируя свистящим свинцовым шквалом, и даже машет ручкой, прощаясь.

– Понял, – отступил Виталий. – Если я могу чем-то помочь, то буду рад. В конце концов, я, с ваших слов, единственный, кто в курсе.

– Спасибо, я буду иметь в виду. Могу я спросить?

За углом полковника ждут два спешившихся офицера.

– Давайте. Я весь внимание.

– Господин полковник?

– Вы так… свободно общались с полицейским, а потом еще и деньги ему дали. Это же действительно взятка.

– Снимайтесь с передков, – приказывает полковник. – У нас прямой приказ от генерала Половцева – очистить город. Предупредительных не давать.

Виталий расхохотался.

Пушки споро снимают с передков и разворачивают в сторону противника. Расчеты прячутся за щитами.

– Это я Михалычу долг вернул, – сквозь смех сказал он.

– Сейчас посмотрю, где они, – сообщает полковник.

Он пускает лошадь шагом, выезжая из укрытия и тут же возвращается назад под градом пуль, который, впрочем, его не задевает.

– Ах вот оно что, – улыбнулась я. – Но все же вы с ним как-то грубо. Да еще при посторонних.

– Они на мосту, – говорит он капитану-артиллеристу. – «Максим» стволом в решетку выставили, соображения совсем нет… Берите на без двадцати шесть, Юрий Миронович. Не ошибетесь…

– Расчет! – командует капитан.

– Когда мы вместе на шашлыках пиво пьем, то общаемся еще свободнее, – Виталий откашлялся. – Но вы правы, перегиб был. Объясню ему потом политику партии. Все будет хорошо.

Пушку выкатывают на открытое пространство. Рычит пулемет, несколько пуль попадают в щит и с визгом уходят в небо, и тут пушка рявкает, окутываясь дымом, а снаряд попадает в решетку ограждения моста.

– Ладно. До свидания.

От взрыва тела скрывавшихся за парапетом летят в разные стороны, словно брошенные ребенком куклы. Пулеметчика и подающего разрывает в куски, искореженный хобот «максима» задирается в небо.

Я уже отошла на пару шагов, но вдруг Виталий вспомнил, что еще не все сказал.

– Отлично стреляете, капитан, – полковник Ребиндер пускает лошадь боком, как на выездке. – Второе орудие, к бою…

– У меня завтра выходной, – радостно сообщил он. – Могу еще чего-нибудь вспомнить.

– Завтра будет видно, – улыбнулась я и пошла прочь.

Вторая пушка оказывается на позиции за несколько секунд. Клацает замок, закрывая ствол орудия. Сквозь прицел видна толпа, собравшаяся у Таврического.

– Первый – второй – расчет! – командует Ребиндер. – Беглым – пли!

Бах! Бах!

Орудия стреляют почти одновременно.

Снаряды лопаются над толпой и та, оставляя лежащих раненых и убитых, бросается наутек. Некоторые стреляют из ружей в сторону пушек, но это неприцельный огонь.

Казачья сотня покидает переулок, переходя на рысь.



Машина с Троцким и Черновым останавливается в переулке. Тут безлюдно, издалека доносится щелканье винтовочных выстрелов.

Глава 8

– Дальше вы сами, Виктор Михайлович, – говорит Троцкий. – Простите, но у меня есть неотложные дела.

Остаток дня я решила провести в тепле.

Раиса доложила о том, что она прибралась в моей комнате, и о том, что меня на кухне ждет обед, после чего разрешила взять тарелку в комнату. Оттуда я собиралась позвонить Кирьянову и рассказать ему о том, что вышла наконец на человека, который был знаком не только с Никитой и его лучшим другом, но и с его любовницей.

Чернов молча выходит из машины.

Я уже представляла реакцию подполковника на услышанные новости. Со своей я и то справилась с трудом.

– Не высовывайтесь, – советует Лев Давидович. – Вы не слишком везучи…

Но в мои планы вмешались. Едва я отставила опустевшую тарелку в сторонку, как в дверь постучали.

– Лев Давидович, – Чернов кладет руку на край дверцы и идет рядом, пока авто набирает скорость. – Вы понимаете, что вы делаете? Зачем? Вы – интеллигентный человек! Что у вас общего с этим быдлом?

– Уже несу! – громко произнесла я, решив, что Раиса вернулась за посудой.

Но на пороге комнаты я увидела не Раису. Вместо нее весь дверной проем занимала мощная фигура Соломона.

– Вы так ничего и не поняли, – отвечает Троцкий, не поворачивая головы. – Другого пути просто нет…

– Ой, – отшатнулась я.

Машина уезжает, а Чернов остается стоять на проезжей части.

– Испугалась? – без тени улыбки на лице спросил он.



– Скорее, не ожидала вас увидеть.

17 июля 1917 года. Петроград. День

По Лиговке едет грузовик в полным кузовом красногвардейцев. Колышется над штыками красное полотнище с белыми буквами «Первая пуля – Керенскому».

Соломон опустил взгляд на тарелку в моей руке.

Прохожие жмутся к стенам. То тут, то там проходят группы вооруженных людей.

Слышен шум толпы.

Толпа действительно катится к Таврическому дворцу. Это настоящее людское море из солдат, гражданских и матросов. Многие вооружены. Над толпой лозунги:

– Вкусно было?

«Долой министров-капиталистов», «Долой Керенского!», «Вся власть Советам!», «Долой Временное правительство!».

– Очень.

Толпа, словно приливная волна, заполняет все пространство перед Таврическим дворцом.

– Выпить не хочешь?

Предложение было довольно неожиданным, и я растерялась. В принципе, я была бы не против, несмотря на то что не планировала употреблять то самое ядерное топливо, которое хозяин ласково назвал «ежевичной настойкой». Но, возможно, у него для меня припасено что-то другое? Какой-нибудь «лесной дух», настоянный на кореньях, или что-то в этом роде.

Слышны крики: «Пусть выйдут!», «Трусы!», «Народ требует!».

– Поговорить надо, – намекнул он.



– И выпить, – добавила я.

– Какой без этого разговор? – удивился Соломон. – Спускайся. Я шашлыки пожарил.

17 июля 1917 года. Петроград. Особняк Кшесинской.

– На заднем дворе, что ли?

4 часа пополудни

– Сама видела, там достаточно места.

Через огромную толпу, собравшуюся у особняка Кшесинской, где расположен большевистский штаб, пробивается Ленин со спутниками.

Прикрыв дверь комнаты, я спустилась за Соломоном по лестнице на первый этаж.

Его встречают Зиновьев и Троцкий.

Глядя в его спину, обратила внимание на уже знакомый мне жилет. Так вот почему от него пахло костром. Все дело было в шашлыках.

– Что так долго, Владимир Ильич? – спрашивает Зиновьев.

Посередине стола стояла большая миска с обещанным шашлыком.

Ленин в бешенстве.

– Садись, – заботливо отодвинул он стул.

– Мы полчаса искали извозчика на Финляндском! Трудно было организовать встречу? Что за дерьмом вы тут занимаетесь? Что за идиотизм!? Почему выступление начали без моего разрешения!

– А где ваша жена? – спросила я, усаживаясь за стол. – Мы без нее гулять будем?

– Мы с ночи добираемся, – вступает со свей арией обиженный Бонч-Бруевич. – Почему не выслали авто?

– Без нее. Попозже придет.