— Ну, — говорит Кел, — оно сходится с тем, что малая видела.

Нилон на это не ловится.

— И, — продолжает он, — знаете, что все эти следы означают, а? Когда найдем место, где он был убит, или машину, в которой его перевозили, сопоставить будет легко. — Взгляд его вальяжно скользит по двору Кела, с некоторым интересом на секунду останавливаясь на сарае. — Трудность только в том, чтобы их установить. Ясное дело, вы и сами знаете, я ж не могу выдать ордер на обыск каждого здания и каждого автомобиля в округе. Мне нужно какое-нибудь опрятное основаньице для подозрения.

— Черт, — говорит Кел. — Давненько я этих слов не слыхал. Не скучаю ни капли.

Нилон смеется. Вытягивает ноги и исторгает нечто среднее между вздохом и стоном.

— Есусе, как славно. Мне нужен был передых. Эти места мне мозг выносят.

— К ним и правда надо привыкать, — говорит Кел.

— Я не про людей, дружище. К этим чудищам болотным я привычный. Я про само место. Если б парнягу этого грохнули в большом городе или даже полуприличном городке, я б отследил каждое его движение — и ваше, и всех остальных — по вашим мобильникам. Вы, понятно, и сами это проделывали. Проще простого, как следить за «Пэкменом», в наше-то время. — Нилон изображает Пэкмена пальцами. — Бип-бип-бип, вот идет Блейк, бип-бип-бип, вот идет кто-то из хреней этих, призраков, чтоб его съесть, бип-бип-бип, вот иду я с наручниками, чтоб забрать призрачную хрень. Но в этих местах… — Он возводит очи горе. — Исусе бедный Христе. Тут не мобильная связь, а говно полное. Не вайфай, а говно полное. Джи-пи-эс работает шикарно, пока не подберешься слишком близко к сопке или в заросли, и там все теряется наглухо. Я знаю, что Блейк был где-то рядом со своим домиком примерно до полуночи, а дальше — чтоб меня, бля. То он на полпути вверх по склону, а через минуту уже на другой стороне, а следом обратно, а потом на полпути к Бойлу… И так всю, блядь, ночь.

Качает головой и утешается глотком пива.

— Как только найду более-менее приличную наводку на подозреваемого, — говорит он, — смогу попробовать его отследить, но толку-то. И это еще если он с собой телефон брал. В наши-то дни, при всех этих «Си-эс-ай»[60], они про криминалистику знают больше моего.

— Я как-то раз загреб одного парня, он в дом влез, — говорит Кел. — Малой насмотрелся сериалов про легавых. Начал мне мозги сушить, дескать, есть ли у меня его ДНК, волокна и что не. Я показал ему записи с камер слежения — как он жопу свою уносит. Он мне — да тут со спины, ты не докажешь, что это я был. Я ему — ага, но видишь, тут прохожий смотрит, как ты убегаешь? Ты отразился у него на роговице. Мы улучшили изображение и сопоставили с биометрическими данными твоего фото. Говнюк свернулся фигурно, чисто оригами.

Тут Нилон хохочет до упаду.

— Есусе, красота какая. Было б классно, если б этот тут оказался таким тупым, но… — Тут он перестает смеяться. Вздыхает. — Если б он таким был, я б уже имел на него наводку. Но мы поговорили с каждым в этой округе, и ни один не выделяется.

Кел говорит, понимая, что глотает наживку:

— Вы этой округой ограничиваетесь?

Взгляд Нилона цепляет его на секунду, заинтригованный и оценивающий.

— Рассказу Терезы Редди ничего не противоречит, — говорит он. — Насколько я способен его вписать в картину, во всяком случае. Папаша ее говорит, он слышал голоса и слышал, как она в ту ночь выходила на улицу, но решил, что она просто пошла к приятелям тусоваться, и не вмешался. Мамаша говорит, что ничего не слышала, но помнит, как Джонни сел на кровати, словно прислушивался к чему-то, а затем опять лег. И мои ребята нашли еще одну малую, рядом с Килхоуном, та говорит, что видела, как двигались фары вверх по склону и на полдороге остановились.

— Что ж, — говорит Кел. — Должно помочь сузить поиски.

— Вы все равно, может, и правы насчет Джонни, — заверяет его Нилон. — У него могли б найтись дружки, готовые подсобить ему перевезти тело, если б говно полетело на вентилятор. Да и он с хозяйкой его, может, врут напропалую. Тереза, когда из дома выходила, не проверяла, был ли ее папка в койке.

— Никаких следов от покрышек? — спрашивает Кел. — Никаких отпечатков ног?

— Ай, ну да. И того и другого, везде вокруг тела. Но только мелкие фрагменты везде — чтоб сопоставить, не хватит. Те клятые овцы остальное растащили. А при такой погоде не разобрать, какие следы свежие, а каким не один день. А то и неделя. — Тянется к стакану. — Дублин, может, не такой пригожий, но там хоть можно быть спокойным, что овцы улики не потопчут.

Он смеется, а с ним смеется и Кел.

— Ничего рассказу Терезы не противоречит, в общем, — говорит Нилон, — пока что. И классно, что все сходится на Арднакелти. Но ни единый человек тут не сознаётся, что был на горе.

— Я бы сильней удивился, если б кто-то сознался, — говорит Кел. — Хоть виновный, хоть нет.

Нилон фыркает.

— И то правда. И конечно, мы в самом начале. Я пока только с предвариловкой разобрался. Всерьез даже не брался, хожу пока на цыпочках и обращаюсь нежненько. — Улыбается Келу. — Пора начинать трясти садки.

Проделает он это хорошенько — и тщательно. Келу не разобрать, нравится ему этот мужик или нет, — не видит он его насквозь, через все слои того, что у них с Нилоном происходит, — но работать с ним был бы рад.

— Было бы здорово, если б Тереза еще разок подумала, — говорит Нилон, — вдруг сможет имя с голосом сопоставить. Может, вы с ней потолкуете. Сдается мне, вас она послушает.

— Спрошу, когда в ближайший раз увижу, — говорит Кел. Уж чего-чего, а чтобы Трей вдалась в подробности, он хочет меньше всего. — Хотя не уверен когда. У нас нет постоянного расписания.

— А сами как? — спрашивает Нилон, косясь на Кела поверх стакана. — У вас какие-нибудь соображения найдутся? Что-нибудь, может, слышали вокруг?

— Дружище, — говорит Кел, недоуменно глазея в ответ. — Ну вы даете. Думаете, мне тут хоть кто-то что-нибудь такое расскажет?

Нилон смеется.

— Ай, я понимаю, о чем вы. В таких местах они и ссать-то возьмутся — пáром не поделятся, чтоб вы его против них не применили. Но вдруг что-то уловили. Я б решил, они тут, в этих краях, вас могут недооценивать, а зря.

— В основном, — говорит Кел, — публика хочет только вымогать у меня, что я услыхал от вас. В обмен им мало что есть предложить.

— Могли б спросить, — говорит Нилон.

Смотрят друг на друга. Над полем в теплом воздухе витает чириканье и щебет ласточек.

— Спросить бы мог, — говорит Кел. — Да вряд ли кто ответит.

— Не узнаете, пока не попробуете.

— Эта округа уже считает, что мы с вами не разлей вода. Если я начну совать нос и лезть с вопросами, ничего, кроме дохерища дезы, не получу.

— Да и пусть, само собой. Я знаю, дружище, как это устроено. Ответ-другой получить было б классно, однако постановка правильных вопросов могла б сильно помочь сдвинуть все с места.

— Я тут живу, — говорит Кел. — Вот мое нынешнее занятие. Вы-то соберетесь да уедете, а мне тут жить.

Никаких других планов у него и не было, но слова эти, прозвучав, оказываются той правдой, какой Кел не ожидал. Не то чтоб он хотел вернуться к жизни легавого, с этим покончено раз и навсегда, и Кел о том не жалеет. Но отчего-то ему кажется, что он последнее время прожил, отрезав себя от всех вокруг. Если так оно и продолжится, он сделается отшельником, забившимся в свой домик, где, кроме Драча и грачей, и поговорить-то не с кем.

— Не беда, — как ни в чем не бывало говорит Нилон. Слишком он опытный, чтоб продавливать, когда своего не добиваешься. — Попробовать следовало. — Устраивается в кресле, повернув его так, чтоб подставить солнцу другую щеку. — Есусе, во жара. Домой вернусь омаром, если недогляжу. Хозяйка меня не признает.

— Солнце будь здоров, — соглашается Кел. В наличие у Нилона хозяйки он не верит. — Подумал тут было сбрить бороду, да мне сказали, что буду двухцветный.

— Будете, это точно. — Нилон всматривается в лицо Кела, не спеша останавливает взгляд на ушибах, побледневших до едва заметных желто-зеленых теней. — Почему вы подрались с Джонни Редди? — спрашивает он.

Разговор меняет колею, и Кел улавливает сдвиг. Улавливал он такой сдвиг уйму раз, но тогда стрелку переводил сам Кел. Нилон подчеркивает: Кел может быть легавым, а может — подозреваемым. Как сам следак и сказал, он трясет садки.

— Не дрался я ни с кем, — говорит он. — Я в этой стране гость. Я блюду манеры.

— Джонни говорит обратное. Как и его лицо.

Кел проворачивал это столько раз, что не ведется.

— Ну, — говорит он, вскидывая брови, — вот его тогда и спросите.

Нилон невозмутимо лыбится.

— Не. Джонни говорит, это он по пьяни с горы упал.

— Значит, так наверняка и было.

— Я давеча видал костяшки ваши. Теперь зажили.

Кел задумчиво разглядывает свои руки.

— Могли быть и поцарапанные, — соглашается он. — Обычно так оно у меня с руками бывает. Работа такая.

— Ага, такая, — признает Нилон. — Как Джонни обращается с Терезой?

— Годно обращается, — говорит Кел. Он ждал этого вопроса и далек от всякой необходимости беспокоиться. Он настороже — как, впрочем, и до этого. — Приз за лучшее отцовство не выиграет, но видал я куда хуже.

Нилон кивает так, будто глубоко осмысляет сказанное.

— А Блейк? — спрашивает. — Как он с ней обращался?

Кел пожимает плечами.

— Насколько мне известно, он с ней и парой слов не обменялся.

— Насколько вам известно.

— Если он ее напрягал, она бы мне сказала.

— Может, да — а может, и нет. С подростками поди знай. Блейк из тех, кого могут интересовать девочки-подростки?

— Он не носился по округе с бляхой «ИЗВРАЩЕНЕЦ», — отвечает Кел. — Это все, что я могу сказать. Я его едва видел.

— Видели достаточно, чтобы определить как стремного, — возражает Нилон.

— Ага. Ну, это нетрудно было.

— Нетрудно? А еще кто-то заметил?

— Никто ничего не говорил вслух, — отвечает Кел. — Но сомневаюсь, что я такой один. Когда я сюда переехал, я насчет своих прежних занятий не заикался, но люди определили меня как легавого за одну неделю. Я б поставил хорошие деньги на то, что по крайней мере кто-то из них Блейка раскусил.

Это Нилон обдумывает.

— Могли, — соглашается он. — Никто о нем слова дурного не сказал, но, как мы и говорили, скользкие они тут — или осторожные, если угодно так выразиться. Пусть даже они его и раскусили, впрочем, — зачем им убивать его? Держались бы от стремного этого козла подальше.

Нилон, возможно, проверяет его, но Келу так не кажется. Как и предрекал Март, никто ни словом ни о каком золоте не обмолвился.

— Скорее всего, — говорит. — Я сам так и поступил.

Нилон улыбается Келу.

— Здесь, на равнине, джи-пи-эс работает шикарно, — заверяет он Кела, — подальше от зарослей. Если мне придется проверить ваш телефон, вам волноваться не о чем — главное, что вы в ту ночь дома были.

— Я был здесь, — говорит Кел. — Весь вечер и всю ночь, пока утром не объявилась Трей. Но если б я пошел кого-то убивать, телефон оставил бы дома.

— Оставили бы, само собой, — соглашается Нилон. Обустраивает ноги поудобнее и с удовольствием отхлебывает пива. — Я вам одну интересную вещь скажу, какую добыл при отслеживании мобильников. Мне удалось получить ордер на выписку по Джонни, раз уж он был ближайший знакомый. Дружочек наш Джонни утверждает, что был дома весь день и всю ночь перед тем, как обнаружился Блейк. Вся семья утверждает то же самое. Да вот только мобильник Джонни говорит другое. Днем аппарат вытворял то же, что с телефонами вообще происходит на той горе, метался с одного склона на другой и за клятый Полярный круг. А вот вечером задал жара шагомеру. Подался вниз с горы, прошел тут мимо — к вам не заскакивал?

— Не, — говорит Кел. — Мы не в тех отношениях, чтоб заскакивать.

— Я так и понял, ага. — Нилон бросает еще один взгляд на Келовы ушибы. — Джонни провел заметно времени у миссис Лены Дунн. Это невеста ваша, верно?

— Ага. Если не поумнеет.

Нилон смеется.

— Беспокоиться вам не о чем. Видал я других кандидатов. Она в тот вечер встречалась с Джонни?

— Не упоминала об этом, — отвечает Кел. — Спросите у нее.

— Спрошу, — заверяет его Нилон. — Дайте время, и до нее доберусь.

— Из того, что вы говорите, — замечает Кел, — Блейк погиб не вечером.

— Ой не. Да и в любом случае Джонни к его жилью и близко не подходил. Но стоит кому-то соврать, мне становится интересно. И… — показывает стаканом на Кела, — вы сказали, что Джонни прошел мимо, пока вы рядом с трупом ждали приезда оперативников. Угадайте, куда он подался дальше.

Кел качает головой.

— Говорит, что пошел погулять — чтоб проветрить голову от ужасного потрясения. Муша, храни его боженька. — Нилон вскидывает глаза к небу. — Подался он к Блейкову «Эйр-би-эн-би». Провел там минут пятнадцать, а затем мобильник у него опять завел горные пляски, так что, похоже, Джонни двинул домой. Ключа от Блейкова жилья у него, по нашим данным, не было, но под камнем у двери лежит запасной, аккурат там, где любой стал бы искать. Еще одно вранье. — Тут Нилон одаряет Кела многозначительным взглядом.

— Это ж не значит, что он и есть, — говорит Кел, не клюя на наживку. Не дурак он, чтоб толкать Джонни на Нилона, даже если б хотел. — У Блейка могло быть что-то такое, что Джонни не хотелось давать вам в руки. Еще один мобильник, может.

Нилон с любопытством кренит голову, смотрит на Кела.

— Я думал, вы свой голос отдали за Джонни.

— Нет у меня голоса, — говорит Кел.

— Что ж, — говорит Нилон, мирно раскачиваясь в кресле, — даже если он не тот, сдается мне, он что-то знает. Может, видел кого-то, пока шастал, а может, Блейк заикался, что с кем-то встречается, или с кем-то словом-другим перекидывался. Джонни со мной весь ловкий — ничего не видел, ничего не слышал, — но что-то он недоговаривает, это точно. Я его разговорю. Растрясти его должно быть нетрудно, пусть знает, что он у меня на радарах.

Кел мило кивает. Нилон двинулся дальше. Если Келу неинтересно быть лазутчиком и не смущает ходить в подозреваемых, прок из него все равно извлечь можно. Нилон скармливает ему крохи наживки, которую рассыпает по округе, чтоб встряхнуть те самые садки. Хочет, чтобы стало известно: он сможет сопоставить Рашборо с местом убийства или с использованным автомобилем; он отслеживает телефоны; Джонни что-то знает и вскоре разболтает.

— Джонни нравится трепаться, — говорит Кел. — Удачи.

— Годится. Что ж, — говорит Нилон, хлопая себя по ноге, — за то, что я тут рассиживаюсь в свое удовольствие, мне не приплачивают. Пора погладить кое-кого против шерсти. — Допивает что осталось в стакане. — Мне надо, чтоб вы с девонькой явились в участок и подписали показания. Когда будет удобно, разумеется.

— Само собой, — говорит Кел. — Выясню, когда она свободна в ближайшие пару дней, и приведу.

— Втолкуйте ей, — говорит Нилон, — как только оно закреплено на письме, совсем другая игра начинается. Назад не сдашь.

— Она не тупенькая, — говорит Кел.

— Это я понял, ага. — Нилон одергивает на животе рубаху. — Если врала, — говорит он, — чтоб отца выгородить, скажем. Или кого угодно еще. Что вы по этому поводу делать будете?

— Елки, дружище, — говорит Кел, лыбясь ему так, будто он сейчас мощно пошутил. — Мне здесь адвокат понадобится?

— Смотря как пойдет, — говорит Нилон в точности так же, как тысячу раз говаривал и Кел, и лыбится в ответ. — Есть причины брать адвоката?

— Я американец, дружище, — говорит Кел, не сбрасывая улыбки. — Это наш национальный девиз. Сомневаешься — зови адвоката.

— Спасибо за пиво, — говорит Нилон. Перебрасывает пиджак через руку и стоит, глядя на Кела. — Поставил бы сколько-то евро на то, что вы были хорошим следователем, — говорит он. — Я б с удовольствием с вами поработал.

— Взаимно, — отзывается Кел.

— Нам, может, еще перепадет — так или иначе. Поди знай, когда удача улыбнется. — Нилон прищуривается, смотрит на поле, где Драч, убегавшись до головокружения, наматывает круги, все еще прыгая за ласточками. — Вы гляньте, — произносит он. — Упорство. Он себе еще поймает.

— Скажи-ка мне, Миляга Джим, — говорит назавтра Март, объявившись у двери Кела с латуком, чтобы воздать за морковь; никакой склонности воздавать Келу за что бы то ни было Март прежде не выказывал ни разу. — Что шерифу было от тебя надо?

— Говно взболтать хотел, — говорит Кел. Надоело ему выплясывать кругами. От уровня изощренности в этих краях у Кела того и гляди крышку сорвет, а раз он чужеземец, имеет полное право вести себя по-чужеземному. — И хотел, чтоб я ему помог. Потакать ему не планирую.

— Он шикарно справится и без тебя, — уведомляет его Март. — Говно он взболтал в одиночку будь здоров как, за милую душу. Знаешь, что он тут устроил? Три часа сегодня с утра доставал беднягу Бобби Фини. Гнусно это, вот что. Грязная война. Одно дело лезть к таким, как я, кому чуток потолкаться одно удовольствие, и совсем другое — доводить мягонького идиёта Бобби чуть ли не до слез и до мыслей, что его того и гляди арестуют за убийство и за мамкой его некому будет смотреть.

— Мужик дело свое делает, — говорит Кел. — Ему приходится искать слабое звено.

— Слабое звено, нахер. Все с Бобби нормально, если оставить его в покое и не давить ему на мозги. Мы сами куражимся над ним сколько влезет, но это не значит, что такие вот, как этот парняга, имеют право вкатываться сюда из Большого Дыма и Бобби расстраивать. Сенан бычится, ух как бычится.

— Сенану лучше б привыкнуть, — говорит Кел. — Нилон продолжит доматываться до кого захочет.

— Так не один Сенан же, — говорит Март. Спокойно смотрит Келу в глаза. — Тут прорва народу, кто нисколько не довольный слон, вообще-вообще.

— Тогда и они пусть привыкают, — говорит Кел. Он понимает, чтó ему сообщают. Март сказал, что предъявлять это все Трей никто не станет, но то было до того, как пришлось иметь дело с трупом и следователем. Кел знает не хуже Марта, до чего неумолимо и тектонически сдвигает все на своем пути расследование убийства. — Скажите спасибо тому, кто убил Рашборо.

— Дурацкая, бля, затея, — говорит Март с глубоким осуждением. — Я могу понять, между прочим, с чего кому-то хотелось бы огреть того говнюка по башке, и я никого за это не виню. Я и сам хотел. Но делать это было, бля, дуростью.

Негодование его остывает, Март стоит в задумчивости.

— Эта свистопляска меня страсть как расстроила, — уведомляет он Кела. — Я рассчитывал на приятный крак, чтоб лето скоротать, а теперь ты глянь, как оно нас всех.

— Сам же говорил, интересное время будет, — напоминает ему Кел.

— На такой уровень, бля, интересности я не записывался. Все равно что заказать славное карри, а получить перцовый сюрприз — такую херню, какая башку начисто сносит. — Март созерцает, прищурившись на грачей, сгрудившихся на дереве и громогласно базарящих насчет жары. — И, судя по всему, парняга тот говно замесил не в полную свою волю, — говорит он, — если еще и тебя к этому привлечь хочет. Что же это означает, Миляга Джим? Означает ли это, что расследование зашло в тупик? Или это означает, что Нилон напал на след и ищет, на что бы опереться?

— Нихера я не ведаю, что это означает, — отвечает Кел. — Я по большей части едва догоняю, о чем вы, ребята, толкуете, и так выматываюсь, догоняючи, что на этого мужика мозгов у меня не остается.

Март хихикает, будто решил, что это Кел так шутит.

— Скажи мне вот что, в любом разе, — говорит он. — Шериф вроде не из таких, кто легко сдается. Если он так ничего и не добьется, деньги на то, что он укатится в свой Дублин, поджав хвост, я б не поставил. Я прав или я прав?

— Никуда он не денется, — говорит Кел. — Пока не добьется своего.

— Что ж, — говорит Март, улыбаясь Келу, — придется протянуть бедолаге руку помощи, раз так. Нельзя ж ему место тут занимать вечно да за слабые звенья дергать там и сям.

— Я никакой руки помощи никому не протягиваю, — говорит Кел. — Я пас.

— Нам бы всем того хотелось, Миляга Джим, — говорит Март. — Жуй латук в удовольствие. Я замешиваю чуток горчицы с уксусом и все это дело так опрыскиваю, но оно не любому по вкусу.



У Джонни кончается курево, и он отправляет Трей к Норин за добавкой. На сей раз Трей не упирается. Мэв преувеличивает и готова сказать все, что, как ей кажется, отец хотел бы услышать. Трей надо пощупать деревню самой.

Еще с улицы она слышит в лавке голос Долгонога Джона Шарки, на повышенных тонах, воинственный:

— …в моем же, блядь, доме…

Толкает дверь, Долгоног у кассы с Норин и миссис Куннифф, склоняются друг к дружке. При звонке дверного колокольчика все трое оборачиваются.

Трей кивает, глядя в их ничего не выражающие лица.

— Здрасть, — говорит она.

Долгоног Джон выпрямляется над кассой и подается вперед, преграждая Трей путь.

— Нет тут тебе ничего, — говорит он.

Долгоног Джон — не дылда, прозвали его так из-за негнущегося колена, куда его корова лягнула, но сложен он как бык и глаза пучит так же по-плохому. Люди его боятся, и он это знает. Трей тоже когда-то боялась. Теперь вид его она считает хорошим знаком.

— Молока надо, — говорит она.

— В другом месте возьмешь.

Трей не двигается.

— Мне решать, кому ко мне в лавку ходить, — рявкает Норин.

Долгоног Джон не сводит с Трей глаз.

— Папаше твоему блядскому всыпать надо, нахер, — произносит он.

— Она отца себе не выбирала, — чопорно говорит ему Норин. — Иди давай домой, пока у тебя масло не растаяло.

Долгоног Джон фыркает, но через миг протискивается мимо Трей и хлопает дверью; гремит колокольчик.

— Чего это он? — спрашивает Трей, дергая подбородком вслед Джону.

Миссис Куннифф втягивает губы между лошадиными своими зубами и косится на Норин. Та заменяет кассовую ленту, дергает быстро и резко и, судя по ее виду, отвечать не собирается. Трей ждет.

Устоять перед возможностью поделиться сведениями Норин не в силах.

— Следователи эти жуть как изводят их, — сухо уведомляет она Трей. — И не их одних. Они уже всем тут хуже горькой редьки. Долгонога Джона так из колеи выбили, что он сболтнул, что как-то раз Ленни О’Коннор поколотил кого-то там из Килкарроу за то, что решил тот почирикать с его хозяйкой, и следователи теперь лезут к Ленни с вопросами, что там Рашборо сказал Шинейд, а Ленни говорит, что Долгоногу Джону свой выгон в аренду больше не даст и телят ему держать больше негде будет. — Захлопывает кассу. Миссис Куннифф дергается и взвизгивает. — Если б папаня твой не привез сюда этого, блин, долдона, ничего такого не случилось бы. Вот чего.

Трей ощущает лютый приступ ликования. Чтоб никто этого не заметил, отворачивается к полкам, вытаскивает наугад хлеб и печенье. Кажется, будто этой силой Трей способна опрокинуть кассу Норин одним ударом и воспламенить стены, стоит только прижать к ним руку.

Теперь осталось лишь прицелиться. Лена сказала, что могла бы прикинуть, кто именно сделал это с Бренданом, а догадкам Лены Трей доверяет. Нужно одно — найти способ выведать это у Лены.

— И сорок «Мальборо», — говорит она, сваливая добычу на кассу.

— Тебе восемнадцати нет, — говорит Норин, принимаясь пробивать покупки, не глядя на Трей.

— Не мне.

Норин поджимает губы. Лупит по кнопкам кассы еще крепче.

— Ай, да ладно тебе, дай ребенку что ей надо, — говорит миссис Куннифф, маша на Норин рукой. — Тебе о ней заботиться бы хорошенько, вы ж почти родня теперь. — Разражается высоким однозвучным «хи-хи-хи» и на его волне выкатывается за дверь.

Трей смотрит на Норин — ждет объяснений, но губы та поджимает еще туже и роется под кассой в сигаретных запасах.

— Она это про что?

— Про Кела с Леной, — отчетливо выговаривает Норин. Шлепает «Мальборо» на стойку и с кратким «дзин» пробивает и их. — Итого сорок восемь шестьдесят.

Трей ей:

— Что про Кела с Леной?

Норин бросает на нее взгляд резкий, чуть ли не подозрительный.

— Они женятся.

Трей пялится не мигая.

— Ты не знала?

Трей достает из кармана полтинник и вручает Норин.

— Я-то думала, Лена твоего разрешения попросит, — говорит Норин — отчасти сварливо, отчасти чтоб прощупать.

— Не мое дело, — говорит Трей. Роняет сдачу и нагибается подобрать ее с пола. Пытливый взгляд Норин провожает ее до самой двери.

Трое стариков у стенки рядом с гротом Девы Марии смотрят на нее, пока она идет мимо, не меняясь в лицах.

— Скажи папке своему, я о нем спрашивал, — произносит один из них.

19

Как топает к ней Март Лавин через выгон, который был их с Шоном, а теперь он Киарана Малони, Лена видит, стоя у бельевых веревок. Первый порыв — выгнать его со своей земли. Но вместо этого она машет ему в ответ и дает себе слово купить сушилку: нынче это место явно не дает ей даже белье развесить в свое удовольствие. Коджак, обгоняя Марта, подбегает обнюхаться с Нелли через забор, Лена дает им чуток времени, а затем щелкает пальцами, возвращая Нелли к ноге.

— Оно ж высохнет, не успеешь повесить, — говорит Март, подойдя поближе. — Жарища лютая.

— Ничего не поменялось, — говорит Лена, склоняясь за очередной охапкой белья. Март Лавин в гости не заглядывал отродясь, даже пока Шон был жив.

— Скажи-ка мне вот что, — говорит Март, удобно опираясь на клюку и улыбаясь Лене. Коджак устраивается у ног Марта и принимается выкусывать из шерсти репьи. — Что там такое я слышу насчет твоей помолвки с единственным и неповторимым мистером Хупером?

— Те новости уже древности, — говорит Лена. — Я-то думала, ты в курсе уж не первый день.

— О, в курсе, само собой. И жениха твоего поздравил как полагается, хотя, я б решил, он уже очухался. Но тебя я с целью ликованья не повидал, и мне сегодня пришло на ум, что это мой долг. Раз уж мы теперь соседи.

— Может, и будем, — говорит Лена, — а может, и нет. Где будем жить, мы с Келом пока не решили.

Март бросает на нее потрясенный взгляд.

— Уж конечно, нельзя требовать от него, чтоб он оторвался от того дома, — он туда столько труда вложил, чтоб все обустроить, как ему хочется. Не говоря уж о том, сколько я труда вложил в то, чтоб мужика твоего обустроить, как мне хочется, плюс-минус. Не могу ж я опять все сначала. Скорей всего, при теперешних-то ценах на дома, я окажусь рядом с каким-нибудь дураком хипстером, который живет на флэт-уайт-крафтовом пиве и каждый день мотается в Голуэй. Нет, раз взялась за гуж, придется тебе переехать в наш край. Мы классные соседи — я да Пи-Джей. Спроси у жениха своего, он за нас поручится.

— Может, на два дома продолжим, — говорит Лена. — Один на зиму, второй — дача. Обязательно тебя уведомим.

Март довольно хихикает.

— Само собой, спеху никакого, — соглашается он. — Не сказал бы, что вы к алтарю торопитесь. Я прав?

— Когда назначим дату, ты свое приглашение получишь. С вычурным шрифтом и всем прочим.

— Покажь кольцо, ну. Мне разве не полагается крутнуть его на пальце — на удачу мою в любви?

— Его по размеру подгоняют, — говорит Лена. Этот разговор у нее состоялся с каждой женщиной в округе, и она решила, что если возникнет у нее еще какой-нибудь порыв принять внезапное решение, она сдастся на лечение. Вытаскивает из мешка еще несколько прищепок.

Март наблюдает за ней.

— Умный ход, помолвка эта, — произносит он. — Мудрый ход.

— Прикольно, — говорит Лена. — То же самое мне Норин сказала. У вас с ней уйма общего.

Март вскидывает бровь.

— Что, так и сказала? Я б не подумал, что она «за». Точно не сейчас, в любом разе. — Переносит вес с ноги на ногу, чтоб извлечь из кармана кисет. — Даешь позволение закурить?

— Воздух общий, — говорит Лена.

— Я лично, — говорит Март, бережно опирая клюку об опору Лениных ворот, — целиком за то, чтоб ты парня того окольцевала. Как уже говорил, углы у него я уже обтесал, но еще чуток осталось, не всегда он меня слушает, когда должен бы. Мне от этого последнее время беспокойство. А теперь он на твоей ответственности, и неувязку мы можем обсудить с тобой.

Лена говорит, ловко встряхивая футболку, чтоб ее расправить:

— Мне насчет Кела сказать никому нечего.

Март смеется.

— Боже всемогущий, ты та же, что и всегда была. Помню, как-то утром — ты еще малявочкой была, вот такого роста — протопала ты мимо моих ворот, в полном наряде на первое причастие, в накидке и всем прочем и в резиновых сапожках. Я тебя спросил, куда ты собралась, а ты нос задрала, вот как сейчас, и ответила: «Это секретные данные». Куда ты шла-то на самом деле?

— Ни малейшего понятия, — говорит Лена. — Сорок лет назад дело было.

— Что ж, — говорит Март, высыпая табак на папиросную бумажку, — ты нынче такая же, да только уже не малявочка. Ты хозяйка дома теперь, вот ты кто, в каком бы доме вы там в итоге ни осели. Если с мужиком или с дитем какая буза, люди придут к тебе. И я к тебе пришел.

Ничто из этого для Лены не диво: таковы условия сделки. И все равно возникают в ней колебания.

— На мою удачу, — говорит Лена, — ни тот ни другая не бузотеры. Если только к стенке не припирать.

Март на это не отвечает.

— Нравится мне твой парняга, — говорит он. — Я не из сентиментальных, поэтому не знаю, зайду ли так далеко, чтоб сказать, что он мне люб, но нравится мне этот человек. Уважение у меня к нему есть. Не хотелось бы, чтоб какой ущерб ему случился.

— «Славного ты себе жениха завела, — говорит Лена. — Жалко будет, если с ним что случится».

Март, креня голову набок, чтоб лизнуть бумажную кромку, поглядывает на Лену.

— Знаю, ты не в восторге от мысли, что мы с тобою по одну сторону. Но так уж вышло. Придется держать хорошую мину при плохой игре.

Лена сыта Мартовыми окольными подходцами. Она оставляет белье и поворачивается к Марту лицом.

— Что ты там удумал?

— Славный следователь Нилон болтается по округе, — говорит Март. — Допрашивает людей, хотя сам это так не называет. «Не найдете ли время поболтать?» — вот что он говорит, когда нарисовывается на пороге. Очень воспитанный, будто можно даже было б сказать ему: «Иди-ка ты отсюда, юноша, у меня ужин подгорает», и он побежит себе дальше, легко и просто. К тебе захаживал?

— Пока нет. Ну или я, может, с ним разминулась.

— Я б решил, он начал с мужиков, — говорит Март. — И сказал бы, отчего так. Он мне сообщил — на середине нашей с ним болтовни, эдак походя: «Вы на горе не были в ночь на воскресенье?» Я ему сказал, что самое дальнее, куда я отлучался, — мой сад на задах, когда у дружка моего Коджака какое-то дело до лисы возникло. И следователь Нилон объяснил мне, что ему сказали, будто компашка парней ошивалась на горе аккурат когда Рашборо погиб и аккурат вокруг того места, где его нашли. И ему надо с ними потолковать, потому что они, может, видели или слышали что-нибудь, для расследования ценное. Он мог бы устроить голосовое опознание для своего свидетеля, если придется, но всем будет проще, если парни, не мешкая, явятся сами и всё выложат. — Март рассматривает свою папироску и отщипывает выбившуюся ниточку табака. — А вот это, — продолжает он, — это можно было б назвать затруднительным.

— Кел ничего подобного Нилону не говорил, — произносит Лена.

— Канешно, не говорил. Я и не думал такого. Да и никто так не думает.

— Тогда он тут каким боком?

— Никакусеньким, — тут же отзывается Март. — Я тебе про это и толкую: я б предпочел, чтоб так оно и осталось дальше. Раз уж мне приходится залетного иметь в соседях, он мог б оказаться куда хуже.

— Он больше не залетный, — говорит Лена. — Он мой мужик.

Март косит глазом на Лену — не бездумно, как мужчина, оценивающий женщину, а с мыслью во взгляде. Так оценивают овчарку, пытаясь прикинуть ее способности и темперамент, способна ли она озлиться и насколько легко ее приструнить.

— Хороший это был ход — помолвка, — повторяет он. — Ни единого шепотка я не слыхал про твоего мужика с тех пор, как ты это провернула. Но если следователь Нилон и дальше всех донимать будет, они начнутся. Скажу тебе честно: не из того же ты теста, что, допустим, Норин или Анджела Магуайр или еще какая женщина, какие тренируют ребяток в камоги, помогают в приходской благотворительности и разводят сплетни за чаем с кремовой пироженкой. Будь мистер Хупер мужиком Норин или Анджелы, никто б к нему на расстояние вытянутой ноги не полез. По тому, как оно сейчас, его предпочитают не трогать — из уважения к тебе, равно как и к нему. Но если придется, они его ленточкой обвяжут и сдадут следователю Нилону. А если придется мне, сдам и я.

Все это Лена уже знала, но — от Марта и вот так — это уже на новых условиях. Кел — чужак, и сама Лена посвятила последние тридцать лет, пытаясь стать тем же. Ей удалось шагнуть из круга лишь одной ногой, но когда враг сжимает кольцо, этого достаточно.

Она говорит:

— Можешь сдавать кого хочешь. Без доказательств Нилон за решетку бросить никого не сможет.

Март невозмутимо стаскивает свою соломенную шляпу и лениво обмахивает ею лицо.

— Знаешь, что мне боль в ягодицах? — спрашивает он. — Недальновидность. Чисто, блин, эпидемия. Только поверю, что у какого мужика здравый смысл есть — или у женщины, или у ребенка, — и тут с бухты-барахты они как выдадут чепуху какую-нибудь, и сразу ясно, что они и двух минут не уделили, чтоб ее продумать хорошенько. И — фук! — еще чуток моей веры в человечество как не бывало. Нет у меня в запасе столько, чтоб мог я себе позволить потерять еще сколько-то заметно. Ей-ей, господи, я готов уже умолять людей на коленях, чтоб погодили пару минут да подумали хорошенько.

Он выдувает дым и смотрит, как он медленно растекается в неподвижном воздухе.

— Кто скормил Нилону эту кучу фуфла насчет тех ребят на горе, я не ведаю, — продолжает Март. — Мог быть и борзый Джонни, канешно, но как-то не кажется мне, что он из кожи вон полезет, чтоб настроить округу против себя, — если только не оставить ему выбора. Если Нилон его арестует, совсем другое дело будет, но пока я б решил, что Джонни хватает соображалки держать рот на замке, а ухо востро. То есть, скажем так, чисто ради поддержания беседы, это Тереза Редди наговорила. Насчет этого не порадуешь ли чем?

Лена молчит.

— А взамен мы скажем, что ты права и мало что есть, чтоб связать мистера Хупера с убийством. Или скажем, что он следователю Нилону негож как подозреваемый: уж всяко легавые, как известно, держатся вместе по всему свету? А еще скажем, нет таких улик, чтоб кого угодно другого на той горе ночью прикидывать. Вот и останется бедолага следователь Нилон с пустыми руками — да только вот будет у него один человек, готовенький да тепленький, в поле его зрения.

Лена чувствует, как слабеют у нее руки, еще до того, как она понимает почему. Стоит неподвижно и наблюдает за Мартом.

— Есть всего один человек, признающий с ходу, что он был на месте преступления. Говорят, там несколько человек было, но подтвердить это нечем. И причина желать Падди Англичанину смерти у них, может, вполне имелась. Мы все знаем, что Рашборо держал Джонни цепко, — и все мы знаем, что Джонни Редди тех, кто ему плоть от плоти, продаст, чтоб собственную шкуру спасти, глазом не моргнет.

Март смотрит за Леной из-под путаницы бровей, мерно обмахивая себя шляпой. Где-то блеет овца — знакомый нетребовательный звук далеко в полях.

— Подумай хорошенько, — говорит Март. — Не время сейчас для недальновидности. А дальше что произойдет? А следом?

Лена ему:

— От меня ты чего хочешь?

— Рашборо убил малыш Джонни Редди, — произносит Март мягко, но глубоко бесповоротно. — Печально говорить такое о том, кого мы знали еще лялькой, но будем честны: Джонни всегда был обаяшкой, но, что называется, человеком совести он не был никогда. Есть такие, кто утверждает, будто Джонни этого не сделал бы, потому что Рашборо ему живой был лучше, чем мертвый, но факт остается фактом: эти двое притащили сюда из Лондона какое-то незакрытое дело. Джонни должен был дружочку тому немаленькую сумму, а дружочек наш не был из таких, кто легко спускает с рук, если его без карманных денег оставляют. Вот почему Джонни вернулся домой: он надеялся, что публике тут хватит любви к своему человечку, чтоб влезть в собственные сбережения и уберечь Джонни от переломанных ног, а то и чего похуже. И поэтому Рашборо приехал вслед за ним: не собирался он дать Джонни соскочить. Может, кто-то там и слыхал какие дикие сплетни про золото, но, я б решил, это байка, придуманная Джонни, чтоб объяснить, как они вдвоем тут оказались.

Март своей шляпой учтиво отгоняет папиросный дым от Лены и косится на нее.

— Пока успеваешь улавливать?

— Успеваю, — отвечает Лена.

— Блеск, — говорит Март. — Ну, кое-каких успехов Джонни добился. Навалом людей тут, кто засвидетельствует, если придется, что он приходил просить взаймы. Кое-кто даже дал ему чуток по старой памяти. — Улыбается Лене. — Не стыжусь признаться, что и сам дал ему пару сотен взаймы. Не видать мне этих денег как своих ушей, но я, надо полагать, в душе рохля. Может, и Кел твой так же — ради Терезы? И, может, по его банковской выписке видно будет, что он те несколько сотен снял — через несколько дней после того, как Джонни домой вернулся?

Лена продолжает наблюдать за ним.

— Так или иначе, — говорит Март, — наскрести всю кучу Джонни не удалось, а суммой меньше, чем ему задолжали, Рашборо удовлетворяться не желал. Найдется несколько человек, кто скажет, что Джонни за пару дней до гибели Рашборо повторно обратился к ним, вновь выпрашивая деньги — дескать, это вопрос жизни и смерти. Может, и к тебе среди прочих, ну. Может, поэтому Джонни и приперся сюда вечером накануне всего этого, колотил в дверь да орал дурниной.

Выгибает бровь вопросительно. Лена молчит.

— Джонни был человеком напуганным, — говорит Март. — И немудрено. Я мистеру Рашборо совсем не поклонник, под фасонистыми рубашками да фасонистыми словами выя мне его показалась еще какой жесткой. Гарды наверняка к нему пригляделись, что нашли, не знаю, но сказал бы, оно б кого хочешь вусмерть напугало, уж тем более мелкого ханурика вроде Джонни. Убежать он не мог: коли Рашборо его разок смог выследить, выследит и повторно. И уж конечно, в любом случае уносить ноги, бросая жену и детвору беззащитными с тем типом, охочим до крови, Джонни б не стал. Ни один приличный человек так не поступает.

Скрыть ехидство Лена даже не пытается.

— Чувствую себя великодушным, — поясняет Март. — Не вредно думать о людях лучше. Так или иначе, Джонни выхода не видел. Договорился с Рашборо о встрече где-то на горе. Может, сказал, что наконец все же собрал деньги. Рашборо был бы жутким идиётом, чтоб встречаться где-то уединенно, но, уж конечно, всяк по части самоуверенности может зарваться, особенно имея дело с такими, как Джонни Редди. Да только Джонни ему не заплатил, а прибил его. Слыхал я, он его стукнул по башке кувалдой, но, опять-таки, слыхал я, что Джонни его отверткой заколол, то ли прямиком в сердце, то ли прямиком в глаз. Нет ли у тебя про это каких сведений?

— Не больше твоего, — отвечает Лена. — Норин слыхала, его стукнули камнем. Но следом про то, что его ножом пырнули, а может, горло перерезали. Вот и все, что мне известно.

У нее скулы сводит даже такую малость ему уступать. Это капитуляция.

— Следователь Нилон мужику твоему ничего не говорил?

— Мне Кел не передавал.

— Неважно, — миролюбиво говорит Март, роняя окурок и затаптывая его сапогом. — Было б полезно знать, но нам шикарно и без этого. Кто б и как его ни прибил, такой настал конец борзому мистеру Рашборо. Жуть какая трагедия, у Комиссии по туризму[61] радости от нее не будет, но на всех не угодишь. Да и большинство туристов, какие сюда заглядывают, все равно или едут куда-то еще, или заблудились, так что беды большой нету.

За его головой в синем небе ныряют птицы. Горы — мазок тени на краю Лениного поля зрения.

— Все прекрасно слипается, — говорит Март. — Только самая малость мути в водах — та байка про компашку местных, занятых в ту ночь на горке чем-то нечистым. До той поры, пока Нилону приходится это учитывать, ему успокаиваться на Джонни неудобно — ну или на Джонни самом по себе. А мне б хотелось, чтобы следователю Нилону было удобно.

Март пристраивает шляпу на голову.

— Не было никого в ту ночь на горке, — говорит он. — Только Рашборо и Джонни. Кто б там ни говорил другое, пусть сходит к следователю Нилону и внесет поправку. Речи о том, что этот кто-то видел, как Джонни выходит ночью из дома, я не веду — не то чтоб прям видел наверняка, но оно было б полезно.

У ног его Коджак плюхается на бок и прерывисто дышит. Март с трудом наклоняется, чтоб почесать ему шею.

— Если то фуфло и впрямь поступило от юной Терезы, — говорит он, — винить ее в том, что она это выдумала, чтоб прикрыть папку, никто не будет. Само собой, это ж естественно. Даже сам следователь этим ее не попрекнет. Главное, чтоб хватило ей мозгов скумекать, когда пора выложить все начистоту.

Март выпрямляется и хлопает себя по карманам, удостоверяясь, что всё на своих местах.

— Если вдумаешься, — говорит он, — тут ничего, кроме справедливости, нету. Независимо от того, кто убил Рашборо, это все дело рук Джонни Редди.

В этом Лена с ним согласна. Март видит это у нее на лице — как и то, что Лена отказывается в этом признаваться. Март ухмыляется, довольный собой.

— Легко Джонни не сдастся, — говорит Лена. — Если его арестуют, он выложит следователю про золото. Попытается всех вас с говном смешать.

— С Джонни я разберусь, — говорит Март. — Не бери это в голову. — Щелкает пальцами Коджаку и улыбается Лене. — Ты свой дом, главное, в порядок приведи, миссис Хупер. Я в тебя верю. Лучше женщины не сыщешь.



Одно из глубоких удовольствий, встроенных в жизнь Лены, — гулять вокруг Арднакелти. Машина у Лены есть, но везде, где может, она ходит пешком и считает это одним из главных воздаяний ей за то, что она тут осталась. Лена не держит себя за знатока чего бы то ни было, но извлекает утонченное удовлетворение ценителя из того, что способна с завязанными глазами отличить март от апреля по свойствам запаха влажной земли или распознать, как протекали последние несколько времен года, по тому, как ходят по полям овцы. Ни одно другое место, сколь бы знакомым ни было, не способно снабдить Лену картой, встроенной ей и в костяк, и в каналы чувств.

Сегодня едет на гору. Она это не любит — не только потому, что упускает прогулку, но и потому, что сейчас предпочла бы шагать по склону, где могла б уловить все тонкости. Автомобиль изолирует ее, чего-то можно и не приметить. Лена, однако, надеется, что после того, как потолкует с Трей, автомобиль им понадобится. Собак Лена оставила дома.

Дверь открывает Джонни. Впервые с тех пор, как он объявился в Арднакелти, лицо у него как раз такое, какое заслужил: старое, сморщенное и заросшее щетиной, с легкой мутью от виски в глазах. Даже тщеславия в нем не осталось. Миг потрясения на лице у Лены он, кажется, и не замечает.

— Боже всемогущий, — произносит он с улыбкой, похожей на тик, — Лена Дунн же. Чего это тебя вообще сюда принесло? У тебя для меня новости?

Лена наблюдает, как мысли Джонни мечутся между надеждой и настороженностью.

— Никаких новостей, — говорит Лена. — Мне надо с Терезой парой слов перекинуться, если она дома.

— С Терезой? Чего тебе надо от Терезы, а?

Лена:

— То да се.