* * *

Без четверти полночь закутываюсь в пальто и выуживаю шляпу из собранной сумки. К счастью, у меня идеальная голова под шляпы. Вам они либо идут, либо нет, — если вы плохо выглядите в одном головном уборе, будете плохо выглядеть во всех. Слишком много женщин думают, будто они миленько смотрятся в шапках с помпонами. Нет. Такие женщины посылают только один сигнал: «Я отчаянно желаю миленько смотреться в шапке с помпоном». Если отбросить в сторону эту гадость, то шляпы мне очень идут, и это дает дополнительную гарантию необходимой анонимности. Проверенный магазин париков в Финсбери-Парке сделал меня чудесной сиреной с черными как смоль волосами. Уверена, никто не собирается тратить слишком много времени на поиски убийцы Ли, но я не пойду к месту его смерти с ним под ручку. Шляпа и парик — меры предосторожности.

Жду его сообщения в ближайшем пабе (первый и последний паб в Восточном Лондоне, которого совершенно не коснулась программа городского благоустройства — было приятно не видеть грустную старую голову оленя на стене или кучу невзрачных настольных игр в углу), опасаясь, что он забудет или найдет место получше. Но Ли пишет без пяти полночь, что находится около станции.

Отвечаю ему, что встретимся на Бушнелл-стрит. Через две минуты подъезжает черный «Мерседес». Слегка вздрагиваю. В этой громадине невозможно будет скрыть его присутствие.

Водитель открывает дверь, и дядя ступает в темноту. Ли в дубленке с большим вышитым на спине драконом и черных ковбойских сапогах с имитацией змеиной кожи, — очевидно, он выбрал самую модную пару на вечер. Он ищет меня глазами, и я позволяю ему поколебаться с минуту, стоя в дверном проеме всего в нескольких метрах. Ли далеко от своего обычного места обитания, и он уязвим. Я хочу, чтобы он знал это и понимал, кто здесь главный. Я веду. Задерживаюсь еще на несколько секунд, а Ли все больше и больше напрягается — боится, что опоздал или стал жертвой розыгрыша. По лицу видно — решает, вернуться ли в машину. Как раз перед его рывком к безопасности я делаю шаг вперед и издаю тихий свист, будто подзывая потерявшуюся собаку.

Ли поворачивается и улыбается с облегчением. Подойдя, он целует мою руку.

— Слава богу! Это место — такая дыра. Я подумал, зря потратил время.

Убираю руку так мягко, как только могу, и натужно улыбаюсь в ответ.

— Красивая прическа, тебе идет, — продолжает он. — Так ты выглядишь моложе. Запрыгивай в машину. Лучше тут не гулять, детка, на мне часы «Патек Филипп», которые стоят больше, чем дома в этом районе.

Я говорю ему, что прогулка займет всего несколько минут, и слегка поддразниваю за трусость. По хмурому взгляду понятно — ему это не очень нравится, но он машет водителю, и машина отъезжает.

— Как это работает? — спрашиваю, когда мы начинаем идти. — Он просто ждет тебя, куда бы ты ни пошел, или ты платишь ему по часам и иногда добираешься домой ночным автобусом вместе с простыми смертными?

Он хохочет, запрокинув голову. Ли легко рассмешить. Достаточно приплести тот факт, что он очень богат. Думаю, идея ночного автобуса была забавной, если вам никогда не приходилось на самом деле на нем ездить.

— Мой мальчик Ке работает круглосуточно. Я занятой человек, а время — деньги, как говорится. Нет такого места, куда он не сможет добраться за двадцать минут, и за то, что я ему плачу, он с радостью прождал бы в машине несколько дней. Я подвезу тебя домой позже, если ты будешь хорошей девочкой.

К счастью, я совсем не собираюсь быть хорошей девочкой, так что поездка домой останется невостребованной. Мы поворачиваем за угол и доходим до арки, за ней — вход в наш конечный пункт. Ну, его конечный пункт.

— Та-да! — вскидываю руки. Ли выглядит слегка испуганным и останавливается.

— Детка, я шутить не собираюсь, что это такое? Туннель или типа того?

Закатываю глаза и жестом прошу его поторопиться.

— Послушай, я знаю, ты не привык к клубам без дворецких, но тебе, по твоим собственным словам, скучно. Это место напугает тебя до усрачки, но я гарантирую, в конечном счете тебе понравится. Просто попробуй. Твой надежный водитель за углом, если нужно будет вернуться в Челси.

— Лучше этому месту быть таким жестким, как ты говоришь, — бормочет он, следуя за мной вниз по лестнице.

К моему облегчению, веселье только начинается, в баре очередь в три ряда. Люди раздеваются, пока мы ждем выпивку. Я снимаю шляпу и осторожно ощупываю парик, чтобы проверить, не соскользнул ли он. Ли оживляется за считаные секунды, оглядывая толпу. Возможно, это не то, к чему он привык, но он может распознать разврат. У него в руках пальто (дядя отказался его сдавать, полушутя сказав скучающей гардеробщице, что пальто от «Гуччи» сшито на заказ и он никогда его не доверил бы ей), и он стоит прямо, слегка втягивая живот. Сколько бы мужчины за пятьдесят ни торчали в спортзале, вокруг кишечника остается небольшой слой жира. Милое маленькое напоминание о старении каждый раз, когда они пытаются взглянуть на свое достоинство.

Вижу, как его глаза сужаются при осмотре комнаты — уже выискивает тела, которые хочет исследовать. Если б я оставила его прямо сейчас, он бы вряд ли заметил. Беру нам двойную водку и веду его дальше в комнату. Я уже решила, что позволю ему немного поиграть. Пусть у него будет последняя трапеза, мы не торопимся.

— В главной комнате все ручные, — указываю на боковую дверь. — Давай проверим более уединенное местечко.

Его захлестывает энтузиазм, и Ли практически толкает меня, чтобы пройти дальше. В первой комнате, в которую мы входим, стена с отверстиями для членов, и Ли, сморщившись, выпроваживает меня обратно.

— Мне не нравится смотреть, как женщины сосут член, если он не мой, понимаешь?

Сдерживая желание его оскорбить, веду дальше. Следующая комната более удачная. Там стоит клетка с тремя женщинами внутри, которые сильно переигрывают, пытаясь выбраться, пока рядом стоит голый мужчина и смеется над ними. Кричу Ли, что мне нужно отойти, а он даже не оглядывается, уже шагая к решетке и что-то говоря пленнице. Даю ему пятнадцать минут — достаточно для минимум одной отвратительной вещи, но я готовлюсь увидеть худшее. Когда возвращаюсь к клетке, Ли уже нет, и в комнате появляются новые люди, играющие в сексуальных заключенных. Подавляя легкое чувство паники, бросаюсь в соседнюю комнату и нахожу его лежащим лицом вниз на столе, где женщина в маске бьет его кнутом. Джинсы у него спущены до лодыжек — наверное, не хотел снимать ботинки, — а черная рубашка закатана. Все это выглядит настолько нелепо, что я почти жалею его и с трудом сдерживаю смех. Ли поворачивает голову ко мне, но его глаза закрыты от блаженства, поэтому не вмешиваюсь. Я просто отстраненно стою там, наблюдая, как моего дядю хлещет женщина, которая выглядит так, будто она только что ограбила банк в дешевом порнофильме. Ох, мама, если б ты видела меня сейчас.

В комнату вошли еще несколько человек, и начинает нарастать едва уловимое напряжение. Становится ясно, что к скамейке выстраивается очередь. Один мужчина негромко кашляет, чтобы предупредить Ли. Очередь. Единственная в своем роде британская чуткость, которую нельзя игнорировать, где бы вы ни находились. Ли с ворчанием поднимает глаза, когда понимает, что порка прекратилась, неохотно сползает и натягивает брюки. Мужчина, нетерпеливо ожидающий своей очереди, запрыгивает на кровать. А поверхность тут не протирают.

— Куда дальше? — Ли поправляет рубашку и выхватывает напиток из моей руки. — Это дикое место, ты не ошиблась. Мне придется скрывать эти гребаные отметины от жены несколько недель. Не то чтобы она обращала внимание на что-то кроме ткани для штор или сбора денег для неудачников. Сейчас ее мало что интересует.

Это отсылка на смерть их сына? Разумеется, я бы не стала напоминать об этом Ли, и, по правде говоря, не заметила ничего общего между этим человеком и Эндрю с тех пор, как начала следить за ним. Если Лара глубоко и мучительно переживала потерю своего ребенка, Ли, похоже, этого даже не заметил. Конечно, люди скорбят по-разному, и эти ночные побеги могли быть его способом переживания утраты, но, глядя на него сейчас, в это сложно поверить. Чувствую прилив ярости из-за того, что Ли просто вычеркнул сына из своей жизни. Совершенно иррационально — я ведь убила Эндрю. Но не я его воспитывала, и даже за наше недолгое знакомство удалось понять, что семья его сломала.

— У тебя есть дети? — спрашиваю, когда мы входим в комнату, где женщина на шпильках ходит по спине мужчины (очень много комнат было заполнено доминантами, унижающими своих партнеров).

— Приватный сеанс! — рявкает она на нас, продолжая вонзать туфлю в ягодицу сабмиссива. Мы выходим, хихикая, и направляемся дальше, к комнате, которую я пометила как нашу.

— Нет, — говорит Ли, не глядя на меня. — У нас было двое. Один умер младенцем, бедняга, а другой не так давно. Но он не хотел иметь с нами ничего общего. Думал, мы сущее зло из-за того, что у нас были деньги. Это не мешало ему наслаждаться ими, пока он не съехал. Жена плохо это восприняла, но что ты можешь сделать, кроме как жить дальше, несмотря на боль? Она использовала это как предлог, чтобы закрыться в себе, а для меня ничего не изменилось.

Мы подходим к «нашей» комнате, и я останавливаюсь, не зная, что сказать человеку, который описал своего сына всего в трех предложениях. Ли и Саймон были братьями во всех смыслах.

— Что теперь? Здесь начнется настоящая игра? — он ухмыляется и толкает дверь.

Я сильно рисковала. Если б он был хотя бы не таким жутким монстром, вопрос об Эндрю его бы расстроил, и я бы потеряла свой шанс, возможно, навсегда. Мне повезло — я имею дело с человеком, способным погружаться в мир собственных удовольствий после разговора о мертвом сыне. Комната пуста — она была дальше всех от бара. Ли идет включить свет, и я вижу, что стул все еще на месте. Делаю глубокий вдох через нос и ставлю сумку на пол. Надеваю перчатки с угрожающим видом и говорю:

— Теперь это моя комната. Ты же будешь делать то, что я хочу, правильно? — вижу его улыбку. — Вообще-то это был не вопрос. Ты сделаешь все, что я прикажу. СЕЙЧАС.

Ли шутливо отдает честь, и я смотрю на него, не моргая.

— Раздевайся, — достаю веревку из сумки и начинаю завязывать узел.

Он подчиняется, немного мешкая с ботинками, как и ожидалось. Пока Ли возится, я заканчиваю петлю и проверяю прочность. Веревкой поменьше слабо связываю ему руки, чтобы у него возникло ложное чувство безопасности и ощущение, будто от пут можно легко избавиться.

— Встань на стул и дай мне как следует рассмотреть тебя.

Он входит в роль и сразу же становится послушным. Я засовываю веревку ему в рот и обхожу Ли, замечая большую татуировку в виде паутины на одном бицепсе. На руке инициалы — КА. Его мать. Если Мари пришла бы в ужас, увидев меня сейчас, то реакцию Кэтлин и представить нельзя. Его ягодицы на удивление упругие, с глубокими линиями загара от частого посещения соляриев. Я заставляю себя посмотреть на его пенис, приподнятый как бы в предвкушении. Избежать этого было бы слабостью. Я вынимаю веревку у него изо рта и сую ему в руки.

— Стоп-слово?

Он снова ухмыляется и говорит мне, что ему нравится «Барбадос». Как будто оно понадобится.

— Ты могла бы брать за это деньги. Хоть у тебя нет опыта, ты тщательно подготовилась, — я игнорирую его и накидываю петлю ему на шею.

— Я собираюсь привязать тебя к этому крюку. Ты начнешь дрочить, когда петля затянется. Я буду следить за веревкой и наблюдать, как ты приближаешься к кульминации. Ты станешь вертеться и извиваться, но продолжишь. Мне нужно шоу. А когда ты кончишь, настанет моя очередь.

Я обвязываю веревку вокруг крюка и делаю еще один узел, позволяя себе гордиться своим мастерством. Концы веревки у меня в руках, и я затягиваю петлю. Ли начинает гладить себя, закрыв глаза и глубоко дыша. Тяну сильнее, и глаза Ли распахиваются, но я подгоняю его, повышая голос. Чтобы он привык к давлению, перестаю тянуть — его лицо покраснело, а на шее выступили вены. Через тридцать секунд он начинает стонать, когда я говорю, чтобы он усерднее работал рукой. А затем, наклонившись ближе к его раскрасневшемуся лицу, выбиваю у него из-под ног стул. Ли повисает, и я отпускаю веревку. Узел выдержал. Мой дядя начинает брыкаться, корчась и извиваясь так сильно, что мне приходится отойти в сторону. Он хватается пальцами за шею, цепляясь за веревку, но я с силой оттягиваю его руки вниз. Важно не оставить следов. Это не займет много времени. Быстро, но мучительно — не только для него, но и для меня, поскольку приходится проверять дверь каждые несколько секунд. Его глаза словно вот-вот лопнут, распухший язык высовывается изо рта, когда Ли отчаянно пытается сделать глоток воздуха. На секунду меня посещает желание сказать ему, кто я, но это неважно. Мне никогда не было дела до Ли. Его убийство — средство для достижения более важной цели, и он не заслужил объяснений. В течение сорока секунд он теряет сознание, а затем умирает. Взглянув на часы, вижу, что на все это ушло меньше четырех минут, как и говорила Дейдре на курсах первой помощи в Пекхэме. Та-да! Отвратительный человек умирает отвратительным образом. Вполне ожидаемо. Для всех, кроме него, полагаю.

Как только я убеждаюсь в его смерти, начинаю действовать быстро. Если б кто-нибудь вошел во время нашей маленькой игры, я могла бы сказать, что это комната для двоих, и нам бы не доставили никаких проблем. Но это труднее объяснить. Развязываю ему руки, вытираю их антибактериальными салфетками, потом придвигаю табуретку чуть ближе, чтобы казалось, что он сам ее опрокинул, и аккуратно собираю свои вещи — оставляю только веревку у него на шее. Я делала все в перчатках, а он держался за веревку примерно минуту, так что, надеюсь, этого будет достаточно. Перекидываю сумку через плечо и бросаю последний взгляд на неподвижно висящую фигуру. Жаль, они не разрешают брать с собой телефоны. Фотография на память о дяде Ли могла бы быть милой. Хотя не настолько, чтобы поставить ее в рамочку — выглядит гротескно. Закрываю за собой дверь и иду по коридору, где люди целуются и флиртуют. Высокий мужчина в маске животного прислоняется к стене и оглядывает меня с ног до головы. Когда я прохожу мимо, он протягивает руку и слегка касается моих пальцев. Я не останавливаюсь, гадая, какой похотливый незнакомец обнаружит тело. Будет ли это та девушка в брюках с вырезом на заднице или, может быть, пара в дешевых маскарадных масках, которой не помешало бы провести еще несколько часов в тренажерном зале, прежде чем так уверенно носить латекс? Бог знает. Но я горячо надеюсь, кто бы это ни был, у него хватит предусмотрительности обратиться к газетам. Надев шляпу, возвращаюсь в гардероб, беру телефон и выхожу в ночь.

* * *

Несмотря на то что убийство Ли показалось мне самым трудоемким из всех, результат того стоил. Если ожидание в вычурных барах и терпение при виде обнаженных незнакомцев, унижающих себя, было испытанием, то освещение смерти в газетах с лихвой это компенсировало. Новости появились в понедельник утром, как раз когда я направлялась на работу. «Секс-игра пошла не по плану: смерть брата знаменитого олигарха», — написала газета «Дейли Мэйл». «Похотливый Артемис был найден мертвым в логове разврата», — а, с такого ракурса эту новость предпочла преподнести газета «Миррор». Даже «Гардиан» не смог устоять, хотя их заголовок нуждался в доработке — «Брат бизнесмена погиб в результате несчастного случая», — загубили всю историю. Тем не менее я оценила словосочетание «несчастный случай», которое подчеркивалось во всех газетах. Быстрая работа от пиарщиков семьи Артемис, тщетно пытающихся замести следы смерти брата миллиардера в секс-клубе в Майл-Энде.

— Это просто необъяснимо, — высказался неназванный друг семьи. — Ли был счастлив в браке и обожал проводить выходные в деревне с близкими. Это могло произойти только из-за его скорби о страшной смерти сына Эндрю. Мы никогда не узнаем, что делает с человеком такая утрата.

«Хорошо сработано, — подумала я. — Вы не можете сказать ничего слишком критичного, если кто-то ссылался на мертвого ребенка, да?»

Шумиха в СМИ не утихала несколько дней, но семья делала свое дело, затыкая любого, кто мог заговорить, да и отчет коронера не дал им ничего существенного. Я действительно почувствовала сожаление, что не добавила пикантных деталей этой сцене. Апельсин во рту или пара туфель на шпильках дали бы прессе еще несколько идей для статеек, но в итоге я позволила здравому смыслу взять верх. Не нужно быть слишком самоуверенной. Я хотела его смерти, как и хотела, чтобы дело было поспешно замято. В течение следующих нескольких недель я много думала о Ларе. Испытывала ли она тайное или, возможно, не такое уж тайное облегчение? Потеря сына была разрушительной. Но потеря распутного муженька, который десятилетиями жестоко обращался с ней, казалась подарком. Возможно, теперь она сможет полностью отделиться от Артемисов и реализовать свой потенциал, подавленный этими монстрами. Я представляла себе ее будущее, и это было странно, ведь она все еще была в моем списке. Но чем больше я прокручивала это в голове, тем больше утрачивала решимость. Во многих отношениях она казалась такой же жертвой, как и моя мать, — ее жизнь была поглощена эгоистичным и легкомысленным мужчиной, мало заботившимся о ее счастье, если оно не касалось его собственного. И, конечно, был брачный контракт, лишающий ее права на состояние Саймона. Значит, мне не придется слишком беспокоиться о потере добычи.

Я приняла решение в день похорон — частного мероприятия, которое по итогу оказалось открытым для всех, с местными знаменитостями, представителями мира моды и множеством крупных бизнесменов, пришедших в церковь Святого Петра в Кенсингтоне, чтобы выразить свое почтение. Не знаю, насколько на самом деле в них было уважения к церемонии, но они пришли не за этим. Я прочитала об этом в утренней газете, — сделала большой перерыв на обед, сказав, что у меня назначена встреча с дантистом, и запрыгнула в метро, чтобы посмотреть, смогу ли я туда попасть. Было слишком легко. Молчаливые мужчины в черных водолазках, стоявшие снаружи с наушниками, не задали вопросов девушке в элегантном черном платье, которая целеустремленно вошла за женщиной в шубе и бриллиантах. Даже Джоан Коллинз сочла бы их безвкусными.

Я сидела сзади и изучала программку, склонив голову, пока гости входили. Время от времени я оглядывалась по сторонам, отыскивая впереди Джанин и Бриони. Бриони тайком смотрела в телефон, пока Джанин разговаривала с седовласым мужчиной в синем костюме в тонкую полоску. Когда она обернулась и увидела, чем занимается ее дочь, то выхватила у нее телефон и бросила в сумку, что-то сказав Бриони, после чего ее губы плотно сжались. Джанин была великолепна. Ее идеально уложенные волосы едва шевелились, блестящие карамельные пряди заправлены за уши, а в самих ушах — огромные изумруды. Шелковая блузка кремового цвета, темно-красные ногти. Деньги, которые она потратила, выставили на всеобщее обозрение — утонченно и едва уловимо, как ей казалось. Но ее одежда — только часть образа. Даже с последних рядов было видно, как ловко хирург перекроил ее лицо. Сделанный нос выглядел хорошо, операция проводилась много лет назад, когда золотым стандартом был тонкий задранный кверху кончик. Однако больше ничего утонченного не было: кожа сильно натянулась на скулах, отчего ее глаза казались маленькими и злыми, а губы так сильно надули, что они не смыкались полностью. Ее лицо блестело как воск, словно ненастоящее — маска поверх маски. Она выглядела гротескно. Это нормально, только если остальные выглядят так же. Думаю, жизнь в Монако пошла Джанин на пользу. Но в свете, струящемся сквозь старинные окна церкви, она вызывала страх.

Церемония началась очень поздно — соответствующе человеку, которому никогда не нужно было приходить вовремя. Последними вошли Лара, Саймон и незнакомый мне мужчина. Последний взял Лару за руку и ободряюще погладил ее по плечу. Саймон слегка нахмурился и последовал за ними к слишком молодому священнику.

Лара явно не выглядела сломленной, какой ее представлял Ли. Она шла с прямой спиной, в бордовом брючном костюме и ярко-розовых туфлях, и в любой другой день у меня бы возник соблазн спросить, где она их купила. Мужчина, сопровождавший ее к алтарю, был почти полной противоположностью ее мужу. Высокий, стройный, в безупречно скроенном, но слегка помятом костюме цвета древесного угля, и в дорогих ботинках. У него были каштановые волосы с проседью, и он носил маленькие очки. В другом месте он бы не выделялся, но здесь контраст был колоссальным. Мужчина выглядел как профессор в комнате, полной наркоторговцев.

Служба была традиционной и скучной — гимны и чтения, бла-бла-бла. Гроб стоял впереди, покрытый шелковой тканью с позолотой. Люди подходили, чтобы сказать, каким Ли был харизматичным, душой любой компании. Все это было так избито, а о его реальном характере никто не сказал ни слова. Когда закончился церковный гимн, священник встал, чтобы произнести последнюю речь, но запнулся, и я вытянула шею — посмотреть, что произошло. Лара поднялась, что-то сказала ему и подошла к гробу. Священник снова сел, и на мгновение воцарилась тишина. Прихожане ждали, когда Лара заговорит. Она постояла там секунду и разгладила руками брюки, будто была немного не в своей тарелке. Я начала понимать, что это не было запланировано, и снова проверила программку на предмет любого упоминания о скорбящей вдове. Ничего. О боже.

— Спасибо всем, что пришли, — тихо начала Лара. — Моему мужу понравилось бы слышать, какой он замечательный, от такого количества людей, — послышался приглушенный смех. — Но на самом деле он не был таким, верно? Конечно, он был не прочь повеселиться. Часто ночевал не дома. Постоянно. Ли не подходил ни под одно определение порядочного человека. Вы его любите, потому что он оплатил счет в ресторане или инвестировал в ваши компании, отправлял вас в отпуск, может быть, даже просто потому, что он мог это сделать. Но я жила с ним и была хорошо знакома с его эгоизмом и неуважением. Каждый день. Каждый божий день. В течение многих лет, — она посмотрела на гроб. — Я была молода, когда мы встретились, слишком молода. И он был очарователен, вы все знаете, каким Ли мог быть, верно? Как легко было не замечать его худшие черты. Но без контроля они усугублялись. Когда наша дочь умерла, Ли решил отправиться в трехдневный запой, а после вернулся домой навеселе с девятнадцатилетней латышской девочкой в коротких шортиках и попросил домработницу приготовить им завтрак. Я думаю, это была скорбь, как бы глупо это ни звучало. Но когда спустя много лет умер наш сын, он поступил не лучше. Завидное постоянство. Оказывается, Ли был жестоким и бессердечным человеком, который хорошо притворялся. Но в каком-то смысле я была еще хуже. Потому что оставалась с ним и допускала подобное поведение. Теперь он умер по собственной воле. Мертв из-за постоянной погони за удовольствием. И я не могу стоять здесь и слушать, как его жизнь полностью переписывается. Вы уже ничего от него не получите, так что прекратите. Просто прекратите.

Лара слегка вздрогнула, как мне показалось, от выброса адреналина, а не от печали. Люди склоняли головы и кусали губы. Неловкость охватила всех. Это было чудесно. Высокий мужчина в очках встал, взял ее за руку, и они вместе вышли из церкви. Если б я могла аплодировать, то сделала бы это. Вместо этого я последовала за ними, когда священник встал и отчаянно попытался исправить ситуацию. Снаружи Лара и «профессор» крепко обнялись. Он осыпал ее похвалами, гладил по волосам и целовал в щеку. Она подняла глаза и слабо улыбнулась, прежде чем они спустились по ступенькам и сели в ожидающий их «Мерседес». Тогда, наблюдая, как машина отъезжает, я поняла, что оставлю ее в покое. Ли уже много у нее отнял. Женщины, которым удалось попасть в ловушку этой семьи, не были моей главной мишенью. В конце концов, моя мама была одной из них. Возможно, она никогда этого не узнает, но в тот день Лара спасла себе жизнь.

Глава девятая

Оскар Уайльд написал De Profundis в последние три месяца своего двухлетнего тюремного заключения. Это похвально — любовное письмо (типа того) лорду Альфреду Дугласу, где он то бранит, то воспевает его. Это все-таки Оскар Уайльд, так что у письма есть свои достоинства (Уайльду приписывают фразу на смертном одре: «Мы с этими обоями сражаемся не на жизнь, а на смерть. Либо они, либо я» — как прекрасно сказано), но он также был образованным белым мужчиной, поэтому планка гениальности не завышена.

Уайльд спал в крошечной камере на кровати без матраса. Каждый день ему на час позволяли выйти на зарядку, и он постоянно ходил голодный. Судя по всему, тюрьма практически сломила его. Он умер через три года после освобождения.

Знаю, легко представить, как я лежу на удобной койке, поглядывая на игровую приставку, которую, по заверениям газет, получает каждый заключенный. Или как надеваю уютную толстовку, включаю «Нетфликс» на плоском экране и жую батончик «Марс», купленный в буфете на еженедельные карманные деньги. Так много людей воображают себя прогрессивными либералами без всяких предубеждений — за обеденным столом они могут спорить о преимуществах отказа от наказания заключенных и упоминать скандинавскую модель. Вот только они понятия не имеют, что это значит. Но глубоко внутри, в той части своего сознания, которую они отказываются признавать, эти люди все еще думают, что все за решеткой, — подонки, даже если от этого слова у них мурашки по коже. Именно так они и делают. Те же люди втайне жалеют женщин в хиджабах и меняют маршрут при виде бультерьера в парке. Жертвуют на амнистии, но никогда никому не говорят о том, как они рады, что стены в тюрьмах крепкие и высокие, или о том, что они незаметно, но уверенно кивнули, когда консерваторы проголосовали за продление тюремных сроков для первоходов.

И хуже всего — они не совсем ошибаются. Заключенные — подонки. Ну, судя по моему опыту здесь, так оно и есть. Этим женщинам не хватает цивилизованности. У них плохие зубы, дикие глаза, привычка агрессивно кричать, несмотря на время суток. Будь у них хоть крошечный шанс, они проигнорировали бы все структуры, созданные правящими классами, и жили бы по негласным правилам, которые вы не знаете. За этим интересно наблюдать, но, как только меня выпустят, я усилю охрану своего дома.

Теперь, когда я согласилась с этим, позвольте мне вернуться к игровым консолям и комфорту. Здесь либеральный лицемер был бы неправ. Камера Оскара Уайльда, за исключением отсутствия матраса, очень похожа на мою. Да, у меня есть тонкий шероховатый рулон полиэстера, на котором можно лежать, но ни телевизора, ни автомата с шоколадками здесь нет, и мне все еще приходится терпеть Адскую Среду. Как по расписанию, через три часа после того, как Келли съедает мясо с чили, которое дают на обед по средам (каждую неделю в тюрьме вам дают один и тот же набор блюд, как и в школе, только без надлежащих столовых приборов после инцидента с вилкой в 1996 году, о котором все еще говорят), она заседает в туалете нашей крошечной камеры, стонет и хрипит около получаса. Она не задумывается, что чили кон карне у нее не переваривается. Она не задумывается, что у меня не переваривается это травмирующее шоу.

Как и в случае с Уайльдом, у нас тоже есть один официальный час для упражнений. Большинству женщин наплевать. Я же им пользуюсь. Мне это нужно. Я бы посвящала этому весь свой день. В моей обычной жизни, то есть в той, где я жила в квартире, наполненной естественным светом с большим запасом хорошего вина не из супермаркета и множеством книг, которые не рекомендуются женскими журналами, я бегала каждый день. Я бегала, чтобы избавиться от ярости, избавиться от своих навязчивых мыслей, избавиться от любых мрачных настроений и, давайте будем честны, поддерживать форму. Женщины здесь не слишком обеспокоены последним пунктом (о чем свидетельствует их необъяснимое рвение к чили кон карне). Они, похоже, думают, будто ярость закаляет их характер (о чем свидетельствуют регулярные драки в пять часов вечера). Видимо, именно в это время каждый день они понимают, что находятся в карцере. Будто до этого они занимались повседневными делами и собирались пойти домой, чтобы плюхнуться на диван перед телевизором, а потом до них дошло — пути домой нет. День сурка. И никто никогда не учится на собственном опыте. Вот когда стены действительно давят.

Я не могу бегать, так как отказываюсь нарезать крошечные круги на спортивной площадке, как жалкий хомяк, поэтому делаю берпи, приседания, прыжки с разведением рук, упражнения с гантелями — все что угодно, чтобы заставить мое сердце биться быстрее. Все что угодно, лишь бы вымотаться настолько, чтобы уснуть под храп Келли. Одного часа упражнений в день мне недостаточно. Нужно еще два для сохранения здравого рассудка. Я поддерживаю режим в своей камере, когда Келли уходит на занятия. Оскар Уайльд не производит на меня впечатления человека, который проводил большую часть времени, размышляя, как накачать пресс, но я не стыжусь стремления тренироваться. Мои руки, когда-то жилистые и подтянутые от йоги, набирают массу. Ноги, раньше стройные от бега, но без особых мышц, теперь кажутся тяжелыми и свинцовыми — больше не дрожат. Женственная мягкость исчезает. И мне это нравится. Это не та чушь от инста-моделей, вроде «сильная, а не тощая», — прикрытие для пищевого расстройства и одержимости тренировками, русская матрешка неврозов. У меня усиливается ощущение, будто я становлюсь твердой, неуязвимой, способной причинить кому-то боль не только своим умом, но и телом. Мужчины, должно быть, чувствуют это с рождения. Если б я знала, как использовать физическую силу, чтобы уничтожить свою семью, пошла бы я другим путем? Было бы это проще или полезнее?

Кроме этого, я хожу на обязательные сеансы терапии. Я терплю Келли и ее приспешниц как могу. И в эти последние несколько дней пишу. Может быть, нас не избивали охранники или не морили голодом до полусмерти (хотя тут я бы поспорила — еда из столовки делает преднамеренное голодание самым приемлемым вариантом), но я не уверена, что Оскар Уайльд страдал сильнее, чем я сейчас: с такой сокамерницей, как Келли, вынужденная заниматься гончарным мастерством, говорить о травмах с группкой плачущих женщин в кроксах и сидеть в камере часами, пока люди вокруг кричат и стонут, потому что правительственные сокращения означают, что у нас недостаточно охранников.

В целом, несмотря на популярность различных телешоу о тюрьме в последние годы, которые описывают невероятно насыщенную жизнь в заключении, мое пребывание здесь отупляло. Конечно, бывают лесбийские свидания, иногда случаются драки, но в основном это часы лежания в одиночестве, отсчет времени десятиминутными отрезками, неделями, месяцами или в некоторых случаях годами. В какой-то момент можно перестать считать. Но я не могу. Остановить отсчет — все равно что добровольно застрять здесь надолго.

Несмотря на все это, никто не сравнит мою работу с De Profundis. Во-первых, я не мужчина, и уж точно не настолько безумна, чтобы считать себя умнее всех. Я не пишу глупых любовных писем из своей камеры. Не познаю больших истин. Но и не выйду сломленной. Я буду продолжать жить и процветать, и этот период не оставит на мне никаких следов.

Более того, у меня есть еще одно преимущество перед Уайльдом. Несмотря на то что все, написанное им о тюрьме, считается самым глубокомысленным примером жанра, он проводил большую часть времени в отчаянии из-за человека, который причинил ему зло. О лорде Дугласе говорили, что он избалован, высокомерен и безразличен к чувствам других. Он оставлял любовные письма Уайльда в одежде, которую дарил мужчинам по вызову. Он опроверг их отношения и осудил Уайльда после его смерти. Дуглас — совсем как мой отец. Очаровательный, высокомерный, центр вселенной. На мгновение озаряет тебя светом и заставляет гоняться за этим искусственным теплом всю оставшуюся жизнь. Это разрушает тебя, а на нем не оставляет и следа. Но я рано это узнала. А Уайльд нет. Возможно, он мог бы чему-то научиться у меня. Никогда не стремитесь к свету, которым мужчины озаряют вас на мгновение. Погасите его.

* * *

Сегодня я позавтракала, убралась на кухне, а затем отправилась на встречу с Келли и ее подругой Нико. Мне не хотелось, но Келли обещала купить сигареты в ларьке, а курение — лучшее, чем можно себя занять. На воле это почти всегда осуждается, но здесь сигареты — эффективный способ завести друзей, подлизаться и избавиться от тюремной скукотищи. Поэтому я сидела с ними и пила еле теплый чай. Нико предложила нам то, что она называла тортом. Все, что там было, — это корж, корж, корж и слой джема. Все коричневое. Странно чувствовать, как мой мозг отключается от происходящего и сосредотачивается на мыслях о еде, которую я хотела бы съесть, одежде, которую я хотела бы носить. Я хочу тарелку пасты из ресторана «Ла Бандита», хочу надеть костюм из дышащей ткани, которая нежно касается моего тела, а не заставляет беспокоиться о том, нет ли поблизости открытого огня. Я думаю о ваннах по меньшей мере десять раз в день и чувствую, как нарастает тревога — мои пальцы царапают ключицы, — даже когда я стараюсь контролировать мысли. Но я все равно цепляюсь за прошлое, а этого делать нельзя. Я не могу дать слабину. На свободе у меня не будет времени на адаптацию. Я хочу немедленно взяться за дело, а не пытаться привести свой мозг в норму.

Нико слушать легче, чем Келли, — она не говорит в нос. Нико тоже сидит из-за кое-чего интересного — в прошлом году она убила абьюзера своей матери молотком. Я никогда не спрашивала ее об этом напрямую, лучше не поднимать вопрос о чьем-то преступлении, пока они сами не расскажут, но она часто упоминает об этом. С гордостью рассказывает, как ее мама ходит на консультации и учится на психолога. Нико звонит ей два раза в неделю и часто тихо плачет, слушая ее. Мне нравится Нико. Я бы не стала сближаться с ней за пределами тюрьмы — она слишком сломленная, и взгляд у нее дикий, — но я уважаю то, что она сделала для своей мамы. Не так ловко, как план моей мести, но, возможно, ситуация требовала скорости, а не изящества. К сожалению, отсутствие продуманности в ее действиях означало, что она все еще стояла рядом с трупом, когда полиция явилась спустя десять минут. У Нико не было ни единого намека на алиби, и она проторчит здесь еще двенадцать лет. Ее матери шестьдесят. К тому времени, как Нико выйдет, ей стукнет семьдесят два. Она пожертвовала своей молодостью ради старушки. Это любовь. А еще явная тупость.

Сегодня Нико и Келли обсуждают свои сиськи. У Келли грандиозные планы по изменению внешности на свободе: она читала об увеличении груди с вниманием ученого-исследователя, работающего над своей первой Нобелевской премией. Турция — это, по-видимому, то место, где операцию можно сделать за полцены и получить оплачиваемые выходные. Клинт заплатит. Или, может быть, в следующий раз ей удастся успешнее шантажировать жалких неудачников, и они раскошелятся. Нико беспокоится об общей анестезии, она слышала про операцию, при которой вы можете увеличить размер с помощью инъекций. Келли смотрит на эту идею с презрением.

— Уколы для лица, детка, с сиськами нужно еще немного повозиться.

Они обе поворачиваются ко мне.

— Что бы ты сделала, Грейс? — спрашивает меня Нико, пока они обе оценивают мое лицо, прежде чем перевести взгляд на грудь.

Я никогда не была против операций. Не хочу пополнять список обколотых кукол с раздутым пластиковым лицом, но в целом несколько крошечных укольчиков не вызовут у меня возмущения. Мне не кажется, что это уродство или оскорбление феминизма. Если вы ненавидите то, с чем приходится жить каждый день, измените это. Вообще-то мне нравится моя грудь. Она маленькая, а значит, я могу носить все и не выглядеть развратной школьной медсестрой. Я люблю в себе почти все. Не в безнадежно вдохновляющем стиле миллениалов, когда растяжки переименовываются в «боевые шрамы», а о целлюлите говорят гордо, но я знаю, что хорошо выгляжу. Однажды я стану такой же дряблой и морщинистой, как и все остальные, но сейчас у меня есть косметическое преимущество. Я пользуюсь им на полную. Люди делают мне поблажки, которые другие не понимают, почему бы это не признать? Силы, потраченные на изучение каждого моего недостатка, были бы пустой тратой времени.

И все же после этих слов я ненавижу свой нос. Он симпатичный. Другие женщины делали комплимент его прямому и аккуратному контуру. Но это нос рода Артемисов, и это все, что я вижу в зеркале. Мари обычно потирала его большим пальцем, когда я была непослушной, и говорила, что он достался от отца. Все остальные мои черты лица — от нее. Иногда, вскоре после ее смерти, я сидела перед зеркалом в ванной у Элен, наклоняясь так, чтобы видеть только свои глаза. В такие моменты мне казалось, будто я вижу свою мать. Я заглядывала в них, вспоминая те времена, когда смотрела на нее и чувствовала себя в безопасности. Ноги начинали дрожать от скрюченной позы, и приходилось выпрямляться, но тогда становилась видна остальная часть лица. Это маленькое утешение у меня отобрали.

Бриони достался нос ее матери. Милый, аккуратный, немного подправленный хирургом. Как на фотороботе. Если б я не видела Саймона в зеркале, я была бы благодарна за свой профиль, гордясь тем, что у меня нос, который не вписывался в жесткие стандарты красоты. Как бы то ни было, я бы изменила его за секунду. Я уже консультировалась с первоклассными хирургами, видела, как могла бы выглядеть после нескольких взмахов скальпеля. Полностью вырежьте Артемисов. Единственная причина, по которой я до сих пор этого не сделала, — отец должен был узнать меня.

Я отрываю взгляд от кружки чая. Келли и Нико закончили оценку моего лица и тела и теперь ждут, совпадет ли мой ответ с их предложениями.

— Ничего, — говорю, делая глоток тепловатой жидкости. — На самом деле я не одобряю хирургию.

Мой адвокат приходит сегодня днем, и это редкая возможность увидеть кого-то, кроме Келли или занудных, угрюмых охранников, которые рады, что работают здесь, а не в сфере, требующей заботы о людях. Полагаю, многие из этих женщин стояли на распутье — могли стать медсестрами, учителями или терапевтами. Учитывая их реакцию, когда они сталкиваются с психическими заболеваниями, физическими недугами и просто испуганными девушками, желающими получить минутное утешение, можно сказать, что они сделали правильный выбор, отдав предпочтение этой специальности.

В одиннадцать утра меня ведут в комнату для посетителей, где ждет Джордж Торп. Его костюм, как и всегда, великолепен. Легкая темно-синяя шерсть, подходящая для теплых деньков, и блестящая терракотовая подкладка. Не смотрю на его ботинки. Я одета в серый спортивный костюм. Интересно, заметил бы незнакомец, вошедший в эту комнату, что я не такая, как все? Говорило бы мое поведение или моя поза о жизни, столь отличной от существования остальных женщин здесь? Я всегда замечала богатство, образованность, утонченность. Это особенно по-британски — точно знать место человека в классовой системе, не обмениваясь ни словом, не так ли? Бывает, люди утверждают, будто ничего подобного не замечают, но они такие же зануды, как те, которые «не видят расы» — потому что они белые и у них никогда не было трудностей. Но серый спортивный костюм идеально уравновешивает. Сложно показать, что вы не похожи на других в одежде, сделанной из легковоспламеняющегося материала, который будет гнить на свалке в течение ста лет. Даже земле он не нужен.

Несмотря на полную осведомленность Джорджа о моем прошлом и его огромный гонорар, все еще чувствую нелепое желание показать, что я не такая, как другие заключенные. Что я лучше. И я научилась этому, идя по головам Артемисов. Единственный способ сделать это — обращаться с ним как с отбросом.

Он встает, чтобы поприветствовать меня, и протягивает руку. Игнорирую это и сажусь.

— Отсчет уже пошел, Джордж, так почему бы вам не рассказать мне, как все продвигается.

Хорошие манеры вдалбливаются в таких людей, как Джордж Торп. Государственная школа, Оксбридж. Их воспитывают няни и оставляют с материнскими комплексами, которые они вымещают на своих женах, — все эти структуры подчеркивают необходимость вежливости, этикета и правильного поведения. Я нарушила порядок. Джордж слегка спотыкается, когда садится, и я стараюсь выглядеть нетерпеливой, пока он открывает свой портфель и достает какие-то заметки.

— Хорошо, эм, так что… — адвокат замолкает, надевая очки, и я уже не в первый раз задаюсь вопросом, акула ли этот человек.

Я хочу акулу. Мне нужна акула. Когда это дерьмовое шоу началось, я одержимо искала юристов, и почти все заверяли в его профессионализме. Еще у него было одно преимущество: в какой-то период несколько членов его семьи управляли Британской империей. Он вел столько дел, что не перечислить. Джордж вытаскивал преступников по апелляции (плохие парни, которых действительно следует запереть на всю жизнь, и они выходят на свободу, потому что он работает над каждой деталью, каждой слабостью в заявлении перегруженного работой, уставшего полицейского, каждого сомневающегося присяжного со страхом отправить кого-то за решетку). Так что он лучший. Но его акулья черта… Он хорошо ее скрывает, и мне нужно, чтобы он попробовал кровь.

Джордж Торп снова проходит со мной процесс обжалования, заверяя, что мы на пути к окончательному решению на следующей неделе. Есть причина, по которой документальные фильмы о преступлениях фокусируются на криминале и не освещают судебный процесс — он сложный, скучный, деморализующий и в основном состоит из ожидания в течение нескольких месяцев. Мы подали апелляцию на третий день после моего приговора. Еще мы подавали заявление об освобождении под залог в ожидании апелляции, и это ни к чему не привело. Подозреваю, из-за огласки, связанной с моим делом. Так что я нахожусь в этом месте уже больше года, ожидая и мучаясь. Нетрудно будет представить меня на койке, отчаянно пытающуюся избежать групповой терапии, где женщина со слезами рассказывает об ужасном сексуальном насилии, а три другие заключенные обвиняют ее в том, что она перетягивает одеяло на себя.

Я не вдавалась в подробности, почему я здесь, да? Мне неприятно. Не из-за несправедливости — было бы довольно глупо сетовать на это, учитывая, сколько мне сошло с рук. Просто это банально. Мотив, приписываемый мне, был жалким. Преступление, которое я якобы совершила, требовало ярости и отсутствия навыков планирования, а я это не признаю. Я не Нико. Слабенький аргумент для суда, верно? «Извините, милорд, но когда я убиваю людей, то делаю это с вниманием к деталям». Вместо этого пришлось стиснуть зубы и пройти через весь процесс, растянутый на месяцы, — с большими затратами. Хотите насмешить Бога — расскажите о своих планах. Я собиралась убить семь человек и оказалась в тюрьме за смерть того, кого и пальцем не тронула. У Бога наверняка появилась грыжа.

Глава десятая

Когда нам было по двадцать шесть, Джимми встретил девушку. У него и раньше были подружки: милые, тихие, носили джутовые сумки с логотипами независимых книжных магазинов, работали в благотворительных организациях, НПО[36], небольших издательствах — вы знаете, о каких девушках я говорю. Очки, маленькие серебряные серьги-кольца, никогда не откажется от чашечки чая. Они все были хорошенькие. Хорошенькие, хорошенькие, хорошенькие. Но Джим сам такой тихоня, такой добрый и порядочный, что у этих отношений не было будущего. Была Луиза, которая как одержимая копалась в своем огороде, но никогда не проявляла подобной страсти к чему-то другому и исчезла спустя год. Была Харриет, которая зашла дальше, живя какое-то время в одном доме с Джимми и несколькими друзьями из университета в Балхэме. Их расставание было настолько безболезненным, что я едва его заметила. Я работала сутки напролет, когда она съехала, и к тому времени, когда мы встретились, чтобы выпить, казалось, он полностью смирился с этим, и я почувствовала облегчение, что мне не придется тратить свой драгоценный свободный вечер, утешая его из-за девицы, чье лицо я не могла даже вспомнить.

Его следующей девушкой была Симона, и я подумала, возможно, она — та самая. Симона работала куратором галереи и носила любопытные (это просто значит геометричные) украшения и ботинки всевозможных цветов. Она была серьезной, как и все они. Но ей нравилось мое чувство юмора, и она очень спокойно относилась к моей долгой и иногда расплывчатой дружбе с ее парнем. Важно отметить, ей, похоже, действительно нравился Джимми. Симона говорила об их совместном будущем без осторожностей, которые женщины часто используют из страха спугнуть мужчину. На выходных они съездили в Норфолк и подобрали кошку. Поговаривали о том, чтобы вместе купить квартиру. И я привыкла к Симоне, делить с ней Джимми для меня не было проблемой. Я могла бы даже наблюдать, как они стареют вместе, с чувством удовлетворения. Но у Симоны было больше амбиций, чем я предполагала: ей предложили работу куратора в какой-то недавно открывшейся галерее в Нью-Йорке, как только они начали просматривать квартиры. Она наверняка хотела, чтобы Джим сложил вещи и переехал в Бруклин без лишних вопросов, но он колебался. Он только начал работать в «Гардиан» и не мог отказаться от своей мечты. В Нью-Йорке Джимми не достиг бы того же уровня — барахтался бы как фрилансер в городе, кишащем такими же мечтателями. Симона терпеливо слушала, предлагала альтернативные варианты и подчеркивала, как много это будет значить для нее, но он все сильнее упирался. Целую неделю они почти не разговаривали. Продолжали жить в приглушенном подобии своих предыдущих жизней, пока она разбиралась с визой, продавала мебель и устраивала прощальную вечеринку. Джимми все еще не сказал ей твердого «нет», и, видимо, она думала, он сомневается, ожидая, когда ее отсутствие станет реальным, прочным в его сознании, прежде чем сдастся и последует за ней в Нью-Йорк. Симона улетела в субботу, а в следующий вторник Джимми отправил ей короткое электронное письмо, в котором сказал, что не может этого сделать, любит ее и очень сожалеет. Я знаю это, потому что он прислал мне его через несколько минут с подписью «Я ненавижу себя».

Проблема Джимми в том, что он слишком удобный, и это сделало его трусом. У него хорошие родители, безопасная и стабильная семья, полная любви. Он вырос, зная умных и влиятельных людей, которые заставляли его чувствовать, что все подвластно ему в этом мире. У него были удивительные каникулы, он свободно говорил по-немецки и играл на двух инструментах. Все это давало ему возможность стать королем любого мира. Но также это внушило ему страх неизвестности — а вдруг там он не будет таким же авторитетным и уверенным в себе? Все преимущества, привилегии и все, чего хочет Джимми, — это жить через две улицы от своих мамы и папы, жить точно так же, как они. И все же я привязана к нему. К запаху, к рукам, достаточно сильным, чтобы я чувствовала себя в безопасности. Это нелепо и банально, и я ненавижу это чувство. Но я привязана. Я никого не знала так долго, как Джимми. Никого другого не терпела так, как его. И поскольку он тоже терпелив и еще добр, я позволяю себе положиться на него, даю ему узнать меня (большую часть меня) и использовать ту старую связь, которая осталась неизменной. Я никогда не рассказывала ему о том, кто мой отец на самом деле, полностью скрывая эту сторону моей жизни. Но, кроме этого, он знает меня так, как никто другой никогда не знал и никогда не узнает. И если он не хочет быть каким-то королем мира, я научусь довольствоваться тем, что просто позволяю ему быть рядом. Джимми обычно гладил меня по руке, когда я засыпала, зная, что я буду волноваться, когда день подойдет к концу. Он лежал рядом со мной и водил пальцем по моим веснушкам.

— Ты такая гладкая, Грей. Гла-а-адкая! — пел он на мотив песни, которую мы любили. Тогда я могла заснуть.

У Симоны теперь своя галерея. Она вышла замуж за известного драматурга, они завели добермана, что кажется верхом высокомерия, когда живешь в городе, где может поместиться максимум чихуахуа. Я знаю это, потому что Джимми, напившись, открывает ее страничку в «Инстаграме»[37] и сует свой телефон мне в лицо, пытаясь показать, как он рад за нее, а еще спрашивает, не похож ли на олуха ее муж, который носит футболку с V-образным вырезом.

Через шесть месяцев после того, как Симона уехала в Нью-Йорк, а Джимми переехал поближе к родителям, он встретил кое-кого другого. Я бы хотела сказать, что он стряхнул с себя трусость после разрыва и познакомился с ней во время трехдневного запоя в какой-то убогой части Южного Лондона, но он этого не сделал, потому что теперь Джим вообще редко покидает Северный Лондон, за исключением случайной презентации книги. Он познакомился с ней на званом ужине в доме своего крестного в Ноттинг-Хилле. Гораций — какой-то крутой королевский адвокат (он свел меня с Торпом, так что, думаю, я недалеко ушла от Джимми в вопросе связей со средним классом, которые достались от его родителей). Он проводит ежемесячные обеды, куда приглашает «интересных молодых людей», чтобы поговорить о мировых событиях. Меня никогда не звали ни на одно из этих отвратительных мероприятий. Я обдумала это, напомнив себе, что Гораций — чопорный старый сноб, а также стащила пятьдесят фунтов из его кошелька во время последней встречи у Латимеров.

Я не видела Джимми несколько недель после ужина, потому что в тот момент мои мысли захватили более важные мысли. Я только что отправила Бриони собирать вещи — подробнее об этом позже — и металась между восторгом от моего прогресса и разочарованием из-за того, что не смогла придумать действенный способ добраться до Саймона. Все это означало — у меня не так много времени для Джимми. Было слишком трудно разговаривать с самым близким другом, когда меня настолько поглотило дело, о котором не могла сказать ни слова. Я должна была догадаться, что что-то случилось, потому что он перестал писать и не выходил на связь восемь дней. А одним субботним утром Джим появился в моей квартире с кофе и круассанами. Ничто так не сигнализирует «у меня есть новости», как звонок в чью-то дверь без предварительного сообщения. Это настолько эгоистично, что оправданием могли быть только чудовищный несчастный случай или новая интрижка. Поскольку по его лицу было понятно, что его мать не погибла в ужасной аварии на водных лыжах, единственной реальной альтернативой была новая пассия. Я слегка помучила его, ничего не спрашивая и бесконечно рассказывая о своих планах по ремонту кухни. У меня не было таких планов. Я жила в этой квартире именно потому, что она была полностью идеальна, и слава богу — люди, которые говорят о планах на ремонт, невыносимы.

В конце концов, как только я начала монотонный монолог о ручках для ящиков, он не выдержал и рассказал мне все о Каро. Каро Мортон была молодым адвокатом в конторе Горация. Они сидели рядом на унылом ужине, и Джимми, как он утверждал, влюбился через пару минут. За прошедшие с тех пор недели у них было несколько свиданий, и они уже обсуждали возможность съехаться. Каро, как выяснилось, не была из тех, которые стараются показать равнодушие и делают вид, будто не ищут обязательств.

— Я хочу, чтобы ты познакомилась с ней, Грей, — заявил Джим. — С Джоном и Софи она уже встречалась, но ей нужно выпить с тобой.

Я была потрясена. Она виделась с его родителями? Симона не могла перейти к этому этапу в течение нескольких месяцев. С другой стороны, Каро была одной из них, не так ли? Коллега Горация, юристка, которая, несомненно, училась в Оксбридже, ее родителей Латимеры либо знали, либо утверждали, что знали. Симона, какой бы прекрасной она ни казалась, таковой не была. Уроженка Восточного Лондона, дочь медсестры и муниципального служащего, она никогда не вписывалась в семью Джимми с той легкостью, с какой это сделал бы кто-то из его собственного племени. Софи и Джон осыпали ее похвалами. Софи однажды отвезла ее в загородный дом, который они арендовали в Оксфордшире на выходные, где заставила их весь день готовить мармелад, — кто сказал, что будет легко. Быть принятым в эту семью — это не то же самое, что по-настоящему стать частью этой семьи. Самодовольство из-за помощи вам — не то же самое, что любовь.

Каро. Не буду тратить время впустую. Я возненавидела ее с того момента, как встретила. Сильно. Полагаю, вам интересно, не потому ли это, что ее присутствие угрожало лишить меня моего самого старого друга, человека, на которого я полагалась с детства. Попробуйте еще разок. Не полагайтесь на стереотипную психологию. Через месяц после того, как я впервые услышала о новой девушке, мы решили встретиться.

Как-то в среду вечером мы договорились выпить в баре на Мейда-Вейл. Внутри я закипала, потому что все еще не приблизилась к грандиозному финалу. Но я сливалась уже три раза подряд и не смогла придумать достаточно веской причины, чтобы снова перенести эту встречу. Мы с Джимми выпили бутылку вина, пока ждали ее. Она была очень занята работой, объяснил он, просматривая свой телефон в поисках ее местонахождения. Десять минут спустя вошла она. Не нужно было говорить, что это она — я и так поняла. Каро протиснулась сквозь людей, ожидавших, когда их усадят, не проронив ни слова, с прижатым к уху телефоном. У нее были длинные рыжие волосы (которые выглядели очень естественно, но, как оказалось позже, были крашеные; никогда не доверяйте крашеным рыжим — их стремление отличаться ни к чему не приводит), кремовая шелковая рубашка и широкие брюки. Из макияжа была только красная помада на губах. И само собой, она была красивой, неземной, пленительной, бла-бла-бла. Она знала это. Женщины всегда это знают. Джимми мог подумать, будто открыл для себя какую-то нетронутую красоту, потому что она не носила обтягивающую одежду и не пользовалась лаком для ногтей. Мужчины считают, внешнее отсутствие тщеславия — выигрышная черта. Как будто те усилия, которые женщины, подобные Каро, прикладывают к своей внешности, чем-то отличаются от усилий любой разодетой девицы с британской улицы субботним вечером. Это просто иной подход. Привлекательность все еще очевидна, но мужчины считают ее более утонченной. Будто красота в женщинах чиста, только если они делают вид, что совсем не переживают на этот счет.

Ну вот, я все-таки потратила время. Но полезно иметь представление о ней — даже если это просто для того, чтобы поздравить себя за сдержанность, напомнив, что в конце концов произошло. Она была молода — моложе нас с Джимми, но удивительно одержима. Как я уже упоминала, она юрист, специализирующийся на поглощении других бизнес-структур. Сама она описала свою должность так: «Организатор, если “Найки” захочет купить “Адидас”». Я не просила объяснять. Думаю, это снисходительное описание было тем самым моментом, когда я поняла, что ненавижу ее. Она не пыталась завоевать мое расположение, но и не душила Джимми, чтобы показать ее право собственности. Каро вела себя холодно с ним, что делало его привязанность еще безумнее, а со мной была деловита. Мы провели пару часов, говоря друг о друге, но я не особо старалась, потому что все, на чем я могла сосредоточиться, — это то, как увлечен был Джим. Сколько же нервной энергии он излучал. Как отчаянно хотел, чтобы мы поладили, стали друзьями, объединились. Я почувствовала нарастающее беспокойство, мои пальцы поползли вверх по шее, желая почесаться. В одиннадцать, во время истории Джимми о семейном отдыхе, когда мы по ошибке поднялись на гору, Каро положила свою руку на его, потерла кожу между большим и указательным пальцами и сказала, что ей нужно идти спать. И вот так просто вечер закончился. Попросили счет, заказали такси, и меня отправили с крепкими объятиями от Джимми и воздушным поцелуем от Каро, при котором ей не нужно было прикасаться ко мне. Их такси прибыло первым, и они уехали. Каро смотрела в свой телефон. Ни один из них не предложил повторить встречу.

Не было ни малейшего шанса выиграть в этой игре. Джимми был совершенно без ума от Каро, и любой признак неодобрения с моей стороны только подтолкнул бы его в ее объятия. Мне всегда было интересно, почему люди уходят в глухую защиту, когда критикуют их избранника. Если твоя мать, человек, знавший тебя с тех пор, как ты был визжащей картофелиной в ползунках, думает, что твой партнер тебе не подходит, какого хрена ты сбрасываешь ее со счетов? Скажите мне, похож ли человек, в которого я влюбилась, на чудовище. Назовите причины. Копните глубже, нарисуйте схему. Мне нужна полная картинка. Но, кажется, никто так больше не думает. И Джимми не исключение. Все, что я могла сделать, — быть милой и надеяться, что Каро станет скучно. Ее отношение к нему едва ли говорило о преданности, и я цеплялась за это.

Ночь в доме Латимеров вскоре потопила эту жалкую шлюпку. К тому времени я уже давно съехала, но наказание, заплаченное за побег (дети из среднего класса остаются жить дома в Лондоне в течение двадцати лет; они могут снять квартиру где-нибудь в другом месте, но даже тогда они продолжают частично жить дома, пока родители не внесут какой-то залог за ипотеку, и они наконец смогут иметь свое собственное жилье), заключалось в том, что я как-то пообещала Софи приходить на ужин минимум два раза в месяц. Я совершенно не собиралась это выполнять — в современной жизни ты отменяешь планы большую часть времени, и обе стороны чувствуют облегчение, — но я недооценила потребность Софи оставаться в игре и всегда ощущать свою необходимость. Сначала я пыталась отменять встречи — плакала от головной боли или допоздна торчала на работе. При каждой убедительной отмазке, избавившей бы нас обеих от хлопот, она выражала свои соболезнования и быстро намекала на другой день. И если б я отменила эту встречу, она бы предложила другую. На самом деле Софи не хотела меня видеть, просто это была демонстрация поддержки сироты, которую она так самоотверженно приютила. Я быстро поняла, что мне стоит выбрать подходящие даты и смириться с этим. В течение многих лет это были второе и последнее воскресенье каждого месяца. Всегда в их доме. С блюдом по рецепту Оттоленги[38], специи для которого не могла найти даже Софи, пускавшая слюни на прилавки местных продуктовых лавочек, будто видела там бриллианты. В результате вся еда приправлялась базиликом, потому что его можно было найти в любом супермаркете.

Видеть, как сильно Каро поджала хвост, было непривычно, — ни Джона, ни Аннабель (ни Джимми, раз на то пошло) не было рядом. Обычно нас окружали другие люди, предаваясь бессмысленным разговорам о закрытии соседней библиотеки, ставшей жертвой жесткой экономии. Такой вид бесед не давал ничего, кроме чувства уверенности, людям, считающим, будто они помогают, просто упоминая об этом. Видит бог, никто из Латимеров никогда не ходил в местную библиотеку за те годы, что я провела с ними. Софи совершенно не смутил надвигающийся разговор. Она не чувствовала себя неловко. По ее мнению, ей всегда есть что сказать, и что, черт возьми, может заставить ее выглядеть неразумной, когда она вооружена такой уверенностью?

Наливая мне бокал вина и спихивая пожилую кошку с дивана, Софи принялась болтать о Каро.

— Милая девушка. Джимми сказал, ты с ней знакома. Она дочь Энн Мортон — ну, ты знаешь, последний министр иностранных дел, и Лайонела Фергюсона. Он пишет потрясающие книги о Британской империи. Мы сблизились на занятиях по родам и уходу за детьми, когда я была беременна Аннабель. У нас обеих были эти большущие животы, и мы сдружись из-за нелепо строгого инструктора. Я видела их на вечеринках, но, конечно, Энн была занята работой, и к тому времени они переехали в Ричмонд. Так замечательно, что наш мальчик начал встречаться с маленькой Каро.

О боже. Конечно. Такая уверенность появилась у Каро не на пустом месте. Ее отца звали ЛАЙОНЕЛ, черт возьми. Ее мать была политиком. И вдобавок к привилегии, с которой она родилась, Каро тоже была эффектной и умной. Иногда я просматривала светские страницы «Татлер» в офисе, чтобы найти Бриони. Как правило, женщины на фотографиях всегда были дочерями графов или герцогов. Но вдобавок они были неземными красавицами с длинными ногами. Как получилось, что самые везучие люди в обществе стали еще и внешне превосходить других? Генетическая лотерея должна была одарить их слабыми генами, но все же есть такие, как Каро, — порхающие, идеальные без малейшего намека на усилия, плывущие по жизни с уверенностью победителя.

Софи продолжала изливать душу. На прошлой неделе Каро прислала ей лимитированное издание эссе Тони Моррисон. Она помогала с готовкой для семейного обеда у Джимми. Цыпленок был просто совершенством. Еще предложила отдохнуть во Франции на весенних каникулах. Я провела пальцами по царапинам, которые злобный старый кот оставил на подлокотнике дивана, и кивнула. Софи не очень-то хотела, чтобы я здесь вякала. И в любом случае я бы не сказала того, что она хотела услышать.

— Да, возможно, они поспешили, но мы с Джоном встречались всего несколько месяцев, прежде чем начать жить в той маленькой квартирке в Энджеле.

Услышав эти слова, я подняла глаза и прокрутила их в голове. Они съезжались! Прошло… я мысленно отмотала время… чуть больше двух месяцев с их встречи. Что за прилипала переезжает к кому-то, если они еще не признались, что их любимый фильм «Крепкий орешек», а не «Почтальон», как они сказали на втором свидании? Джимми наверняка даже не смотрел «Почтальона». Может, он назвал какой-нибудь известный фильм Тарантино.

Каро не казалась прилипалой. От нее не исходила типичная аура отчаяния амбициозных женщин, которым действительно не хватает хорошего мужчины и возможности бесконечно разглядывать образцы красок для винтажного комода, купленного в складчину. Почему она настаивала на этом? Джимми, может, и втрескался по уши, но он бы не предложил съехаться — у него не было никакого энтузиазма, никакого азарта. Идеальное состояние для Джимми — когда все идет своим чередом.

— Конечно, мы волнуемся, что он переезжает к ней. Клэпхем в нескольких милях отсюда, но ее квартира чудесна и намного ближе к ее работе, так что я понимаю, — Софи оторвалась от помешивания ризотто и улыбнулась мне: — Тебе тоже будет беспокойно, что его нет рядом, да? Нам придется найти тебе свою Каро.

Мне было беспокойно. Но я бы не призналась Софи. Она и так переживала из-за того, насколько я близка с ее сыном. Не то чтобы она когда-либо откровенно препятствовала этому — ничего такого. Я думаю, ей просто казалось странным, что сын мог провести все свои подростковые годы, общаясь с девушкой, и не влюбиться. У Софи и Джона нет друзей противоположного пола — это всегда пары на их званых обедах или случайные одинокие приятели, которых они пытались с кем-то свести, и, как правило, тщетно. Все еще подозреваю, что всю нашу юность она слонялась возле комнаты, чтобы распахнуть дверь и застать нас голыми. Но она этого не сделала. Думаю, это привело ее в еще большее замешательство. По крайней мере, тогда Софи прочувствовала динамику наших отношений.

Джимми, вероятно, всегда был влюблен в меня. Он никогда этого не говорил, наверняка даже не осознавал. Джимми не из тех, кто склонен к глубокому самоанализу. Но я всегда знала это — такое чувствуешь, правильно? И обычно это разрушает дружбу — кто-то признается, сбегает или начинает лгать. Но не Джимми. Он безумно любит меня. Я — часть его самого. Но это никогда ни к чему не приводило. Ну, мы занимались сексом только один раз, когда были на пороге взрослой жизни, и я не хотела, чтобы он полностью отстранялся. Но в основном я держала оборону — никогда не предлагала ему чего-то большего и не допускала даже вопросов касаемо такой возможности. Никаких долгих взглядов, никаких крепких пьяных объятий. Я соблюдала все правила и сохранила своего друга. Любые более глубокие чувства разлучили бы нас, и мы не смогли бы это исправить. И зачем мне все портить из-за какой-то дурацкой попытки завязать отношения в подростковые годы, когда ничто ничего не значило? Я сохраняла его на будущее — мы оба станем старше, миссия, управлявшая моей жизнью, будет завершена. Связь, которую я создавала годами, вознаградит меня простым и незамысловатым будущим. Но я не могла думать об этом, пока у меня оставались дела. Я даже не воспринимала это должным образом, никогда не представляла себе детали той жизни. Это было просто ощущение, но сильное и всегда присутствующее. А Каро собиралась все испоганить. Как ни старайся контролировать жизнь, всех Каро в мире не учтешь. Такие люди, как она, получают удовольствие, входя в ваш мир и забирая из него то, что хотят. Не намеренно. Это просто приятный бонус к вашему проигрышу. Я бы могла безжалостно отомстить, но не знала, как противостоять любви. Это было совершенно за пределами моего понимания, и мне казалось, что я тону.

* * *

Я сама пустила все под откос. Моя мама часто так делала, и это всегда меня злило. История о поездке в супермаркет превращалась в какую-нибудь грустную биографию владелицы маленького кафе с больной спиной, а я сидела, почесывая руку, и хотела заорать, чтобы мать поторопилась. Всем плевать на эту тупую бабку из кафе. Перестань так заботиться о незнакомцах, которые даже не знают твоего имени, и придумай способ включить отопление. Я могла бы написать целую книгу о проблемах Каро, но не об этом мне хочется рассказать. А еще она мертва. Так что я вроде как победила, но не совсем. Потому что Каро никогда бы не позволила мне победить с такой легкостью.

Вот факты: Джимми переехал в безукоризненно чистую квартиру Каро в Клэпхеме. Его общение со мной почти сразу прекратилось. Долгие разговоры по телефону поздно вечером первыми вышли из игры. Затем устранились спонтанные перерывы на кофе или встречи в нашем пабе. В конце концов, Клэпхем — все равно что другая страна, если вы живете к северу от реки. СМС не пропали полностью, но чаще всего я была инициатором, что заставляло меня чувствовать себя жалкой и разъяренной. Хуже того, всякий раз, когда я видела Джимми, Каро вклинивалась в планы. Вечер в баре (с ее друзьями), ужин у Латимеров (она встречала меня у входа), случайные вечеринки в их квартире, где Каро устраивала грандиозное шоу, представляя меня невероятно скучным краснолицым мужчинам в зауженных брюках, и с усмешкой уходила.

Я терпела все это. Не участвовала в игре. У меня были дела поважнее — я готовилась к последнему нападению на семью Артемис и была расстроена отсутствием надлежащего плана. Я не могла придавать значение интригам скучающей богатенькой девчонки, которая хотела заставить меня ревновать, чтобы Джимми казался главным призом. Вместо этого я наблюдала за ней. И узнала четыре вещи:


У Каро было сильное расстройство пищевого поведения
У Каро была серьезная зависимость от наркотиков
Каро цапалась с Джимми, и ссоры перетекали в физическое насилие (с ее стороны)
Каро была отчаянно несчастна


Что за гребаное клише.

Он сделал ей предложение в день ее рождения. Не хочу сказать, что Джимми лишен спонтанности, но людям, которые делают предложения в день значимой даты, не хватает воображения. Худший день, чтобы опуститься на одно колено, — семейное Рождество, вне всяких сомнений. Софи была взбудоражена. Даже Джон сиял на праздничном обеде. Была приглашена семья Мортон, и старые связи быстро восстановились за кускусом и хорошим итальянским белым вином, которое Лайонел принес из своего погреба. Каро была, как обычно, собранной, одетой в шелковый комбинезон. Кольцо демонстрировала только по просьбе, ногти были короткие и без лака. Джимми много улыбался ей, но молчал, ходил за ней по пятам и говорил только тогда, когда она спрашивала.

За обедом был один забавный момент, когда мать Каро заговорила о том, насколько шокирующей была смерть Бриони Артемис. Все наклонились к столу и стали сплетничать, как старухи, о девушке, которую они никогда не встречали, выдвигая свои версии ее кончины и рассказывая о том, какой ужасной была ее семья.

— Я слышала, Саймон Артемис выплатил пятьдесят тысяч фунтов правительству, пытаясь получить титул лорда. Как будто нам нужно больше уличных торгашей. Они превращают всю систему в посмешище.

Я тихо сидела, попивая вино и наслаждаясь лицемерием этих людей, которые притворяются, будто они выше всяких непристойностей. Следующее обсуждение о последнем романе Иэна Макьюэна было уже не таким бурным.

Через два дня после обеда я сломалась. Позабыла о главном, настолько охваченная паникой по поводу моего основного плана и растущим бессилием от невозможности подобраться к Саймону. Я наивно полагала, будто у меня есть больше времени, чтобы решить эту проблему, но серьезно ошиблась. Я попросила Джимми встретиться со мной на Южном берегу, где угостила его кофе. Мы гуляли вдоль реки, и он рассеянно провел пальцем по веснушкам на моей руке, как делал раньше, когда мы были подростками и видели себя единым целым. Дрожи предвкушения это не вызвало, но пробежало знакомое тепло. Он называл меня Грей, как всегда, и подразнил из-за новых туфель.

— Такая броская, Грей, твоя обувь не должна выглядеть как современное искусство.

Я возразила, что его новый шелковый платок делал его похожим на старого итальянского графа, и у него хватило здравого смысла выглядеть смущенным. Мы оба знали — это выбор Каро. Я спросила о планах на свадьбу, осторожно меняя тему. Он смутно описал желание Каро поужинать в частном клубе, членом которого был ее отец. Казалось, Джим не слишком этого хотел, — все смотрел на реку, не отводя глаз. Пауза в разговоре подтолкнула меня к тому, чтобы перейти к делу.

Я выразила свое беспокойство ее вспышками гнева, царапинами на его шее за обедом. Сказала, что Каро захватила его, отняла его личность, и жениться на ней — плохая идея. Я была уверена в своем мужестве — Джимми, казалось, сам хотел, чтобы кто-то раскрыл ему глаза. Он отвернулся, кинул свой стаканчик в мусорное ведро, а затем подошел и глубоко вздохнул.

— Понимаю, для тебя это странно. Наша дружба крепка, невероятно крепка. Ты моя семья, мой лучший друг, почти замена девушки. Наверное, большую часть жизни я думал, что нам суждено быть вместе, но ты никогда не позволила бы этому случиться, верно?

Должно быть, я вздрогнула, потому что он продолжил:

— Грейс, ты не позволяла! Ты держала меня на безопасной дистанции. Люди хотят любить тебя, а ты отстраняешься, — он провел рукой по волосам и выдохнул. — Так или иначе, хорошо, что ты ясно дала это понять, и я принял это, ведь знаю — ты делаешь все, что можешь. Но Каро хочет большего. Я люблю Каро, и она любит меня. Я не могу потакать тебе, Грейс. Просто не могу. Я знал, что ты не сможешь порадоваться — мама предупреждала меня, Каро предупреждала. Я понимаю. Но это не значит, что ты можешь так поступать.

Затем он посмотрел на меня с мягкой улыбкой и сжал мою руку.

— Для нас ничего не поменяется. Но не говори так о ней. Тебе нужно увидеть все так, как оно есть. Я не брошу тебя. Я не твой отец. Просто так бывает в жизни, — Джим слегка обнял меня и пошел в сторону Ватерлоо. Я не проронила ни слова. Я ненавидела себя за то, что была такой слабой. Ненавидела то, что он был прав. Ненавидела себя за то, что прогнулась. Я ненавидела их всех.

Месяц спустя Каро и Джимми устроили вечеринку по случаю своей помолвки.

За прошедшие недели мы почти не разговаривали, но я пошла, потому что меня пригласили, и если б я так не поступила, то это стало бы проблемой. Хуже того, Каро подумала бы, что я опустошена. Я надела темно-зеленый бархатный костюм с белой шелковой футболкой и проигнорировала легкое отвращение от того, сколько стоил весь этот ансамбль. Акцент сделала красной помадой. Мы одеваемся для других женщин. Это банальщина, но правда. Она поймет меня. Это стоило счета по кредитке.

Я добралась туда к десяти вечера, выпив за углом в местном баре, решив, что приехала слишком рано. Вечеринки у Каро обычно начинались не раньше 21:30, и я не собиралась тратить время на ее хохочущих трезвых друзей. Их квартира находилась на четвертом этаже особняка с видом на парк. Здание было красивым, с мраморными ступенями и оригинальным лифтом с латунными воротами. Я никогда никого не видела в вестибюле. Квартирами владели богатые люди. Богатые люди с несколькими домами по всему миру, которые они называют «базами». И нигде нет переполненных мусорных ведер или старых велосипедов, занимающих коридоры.

К моему появлению вечеринка уже начала затихать. На кухне собралась небольшая группка приятелей Джимми: несколько школьных друзей — мне они нравились — и скучные парни из университета, от которых Джим не захотел полностью отмахнуться. Но в основном в квартире были друзья Каро. Девушки с расшатанными нервишками, наряженные в тусклые шелковые платья. У них всех были шикарные волосы — такие густые, блестящие, длинные, выглядят небрежно, но одна только покраска стоит пятьсот фунтов стерлингов. Все мужчины были в одинаковых брюках и синих рубашках. Иногда мелькали лоферы, но в основном кроссовки — более повседневный образ. Гости почти все белые. Музыка орала на полную громкость, но никто не танцевал.

Я кивнула нескольким знакомым, направляясь к столику с напитками, схватила бокал вина и вышла на балкон. Никогда не была любительницей вечеринок. Пустые разговоры истощают мою энергию и заставляют все тело напрягаться. Не потому что я стесняюсь, а потому что это так скучно, что хочется умереть. Жизнь коротка, а мы тратим так много времени на разговоры с ужасными людьми о мелочах их ничтожного существования. Я не могу вкладывать в это энтузиазм. Знаете, в тюрьме не лучше. Вы можете подумать, здесь меньше чепухи, заполняющей паузы в разговоре. Вы за решеткой, вам не нужно говорить о погоде, поездке на работу или о художественном проекте вашего ребенка. Но тюрьма делает людей еще более жалкими, отчаянно цепляющимися за обнадеживающую нормальность. Это означает, что можно поболтать о завтраке или обсудить телевизионные передачи. И в отличие от обычной жизни этого не избежать.

* * *

Закуриваю сигарету на балконе, втискиваясь между двумя компаниями людей, которых не знаю, и отворачиваюсь, чтобы меня не втянули в разговор. Курю (стараюсь выкуривать только одну сигарету в неделю, как Гвинет Пэлтроу, — это все, что у нас есть общего) и подслушиваю. Некто по имени Арчи собирается на пасхальных каникулах кататься на лыжах со своей новой девушкой, а некая Лора притворяется, что считает это романтичным, но ее фальшивое умиление явно сигнализирует — «Я желаю этой девушке сорваться со скалы». Кто-то справа от меня рассказывает историю о том, как однажды встретил нашего ужасного премьер-министра в баре на Кингс-роуд и подумал, что тот «очень забавный парень». Все разговоры прекращаются, когда Каро выходит на балкон. Ее крошечное тельце облачено в изумрудное платье-комбинацию, которое не требует бюстгальтера (богатым девушкам лифчики не нужны), волосы распущены, и она босиком. Эффект небрежности, вышедший на новый уровень. Как будто вы обычно отдыхаете на виллах, где горничные постоянно подметают полы, и регулярно приходит мастер, чтобы сделать педикюр. Все приветствуют ее, быстро предлагая сигареты и вино. Она замечает меня и притягивает к себе за тонкое запястье.

— Привет, дорогая! Как хорошо, что ты пришла. Вижу, у тебя есть выпивка. Джимми внутри паникует из-за очков, но я уверена, он будет рад тебя видеть. Сходи к нему. Знаю, он обрадуется, что все… в порядке, — она смотрит на меня, приподняв бровь, с легким намеком на улыбку. Он рассказал ей. Конечно.

Захожу внутрь, не желая разговаривать с Джимом, но это единственный способ уйти от Арчи, Лоры и какого-то парня по имени Филипп, который теперь громко предлагает врезать принцу Чарльзу. Сейчас не 1989 год, Фил, ты просто позорище.

Джимми сидит на диване с милой девушкой по имени Айрис, его коллегой. Он обнимает меня так крепко, как может только крупный мужчина. Понятно, Джим полон решимости забыть наш разговор, и он всем своим видом пытается намекнуть мне сделать то же самое. Ладно. Он похлопывает меня по спине и улыбается с облегчением, что между нами все хорошо. Квартира заполняется вновь, выпивка льется рекой до тех пор, пока не остаются только бутылки шардоне из супермаркета, поэтому я перехожу на водку. К часу ночи большинство людей под кайфом. Я никогда не принимала наркотики — классическая потребность сохранять разум ясным, — и мне их не предлагали. Но я вижу признаки — стеклянные зрачки, покусывание щек, несвязная речь (хотя это может быть показателем уровня интеллекта). Каро раскачивается посреди комнаты, потирая руку. Джим подходит к ней и берет ее ладонь. Она резко ее отдергивает, что-то говорит и отворачивается. Он пытается снова, и Каро толкает его. Несильно, но заметно.

— Давайте все немного взбодримся, вас, ребята, уже рубит, — говорит она и направляется на кухню.

Смотрю на Джимми и корчу гримасу, пытаясь показать, что я рядом, а его невеста — сущий кошмар, но он смотрит на меня с чем-то похожим на презрение и садится. Каро выходит из кухни с серебряным подносом, уставленным рюмками, и люди собираются вокруг нее.

— За моего жениха, — заявляет она, прежде чем осушить свой бокал и обнять брюнетку рядом с ней.

Она не предлагает Джимми выпить. Я чувствую, как накапливается гнев — на нее за то, что она та еще стерва, а на Джимми за то, что он позволил ей так себя вести. Кто-то принес торт, покрытый шоколадной глазурью и украшенный буквами «К» и «Д» из розового крема. Про него все забыли из-за безумного желания напиться. Беру нож и начинаю резать его кривыми кусками. Положив один на салфетку, поднимаю ее.

— Каро, съешь тортик. Знаю, ты обычно такое не ешь, но ты должна восстановить силы. Не хочу пропустить твой знаменитый хук справа.

Люди, сгрудившиеся в дверном проеме, переговариваются. Каро смотрит на меня, ее губы сжимаются, и она выбегает из комнаты. Джимми, который был слишком далеко, чтобы слышать мои слова, быстро подходит и тащит меня в туалет.

— Что ты творишь? — шипит он, опираясь на раковину и толкая меня на сиденье. — Ты хочешь поскандалить на вечеринке по случаю помолвки? Я думал, мы договорились, что ты хотя бы попытаешься порадоваться за нас.

— Как я могу радоваться, когда ты согласился связать свою жизнь с этой самовлюбленной сучкой, которая совсем тебя не любит? — я вставаю. — Я хочу уважать тебя, а не потворствовать. Почему ты ждешь от меня доброты, но не требуешь того же от Каро? — протискиваюсь мимо него и очереди людей, ожидающих, когда освободится туалет.

Ночь набрала обороты, она кажется безумной и напряженной. Это не радостное проявление любви — мы здесь не для того, чтобы праздновать союз, мы здесь, чтобы потешить самолюбие Каро. Но чем? Я хочу уйти, но не могу оставить Джимми с пьяной невестой и людьми, которые, вероятно, даже не знают его полного имени. Сижу в углу гостиной и делаю вид, будто прибилась к группке. Проверяю электронную почту, превышаю свой строгий лимит, выкуривая больше одной сигареты. Вечеринка затихает, народ, спотыкаясь, идет в спальню за своими пальто, отталкивая Каро, когда она умоляет их остаться. Она поспевает только за собой. Ее маленькое тельце не может не двигаться. Джимми даже не пытается снова привлечь ее внимание, но и не смотрит на меня. По итогу к трем часам ночи в квартире остаемся только мы трое и еще одна женщина. Та ведет серьезную беседу с Джимми под музыку (которую включила Каро); улавливаю слова: «Беспокоюсь…», «Съел?», «Опять…». Полагаю, они оба уже видели эту сторону Каро раньше и ждут, когда можно будет вмешаться и уложить ее спать. Но Каро в своем собственном мире — меняет песни примерно каждую минуту, наливает еще один бокал, цепенеет. Сижу и смотрю, раздумывая, не вызвать ли такси и не оставить ли их разбираться с ней, но внезапно она перестает танцевать и поворачивается ко мне.

— У тебя есть закурить? Мне нужна сигарета, здесь так душно, — Джимми встает и начинает предлагать закругляться, но она перебивает его. Достаю пачку и говорю, что выйду покурить с ней. Джимми, наконец, смотрит на меня.

— Все в порядке. Оставайся. Я разберусь, — говорю, провожая ее по коридору на балкон.

Каро, спотыкаясь, выходит на улицу и прислоняется к балюстраде. Достаю сигареты и прикуриваю ей одну. Возвышаясь над ней, я осознаю, какой крошечной она кажется.

— Ты ведешь себя как сумасшедшая, — затягиваюсь; Каро не смотрит на меня. — Ты превратила эту ночь в кошмар. Могу только предположить, что ты отчаянно несчастна, раз так себя ведешь. Почему ты выходишь за Джима? Порви с ним и найди кого-нибудь с семейным поместьем, и он позволит тебе морить себя голодом сколько душе угодно, пока ты хорошо выглядишь рядом с ним. Это легко. Ты станешь счастливее, а Джим не будет постепенно разрушаться. Мне не придется притворяться, что я тебя выношу. Каро, ты же знаешь, я права.

Она залезает на край балкона, садится и откидывает голову. Она смеется. Это самое естественное, что Каро сделала за всю ночь. Закашлявшись, она выпрямляется и заправляет волосы за ухо.

— Ты такая тупая, — протягивает девушка. — Ты ТАКАЯ ТУПАЯ. Я не хочу выходить замуж за какого-то недоумка с трастовым фондом. Конечно, это то, что я должна сделать, но я бы повесилась со скуки. Я хочу выйти за Джимми — он добрый и без ума от меня. Не как какой-нибудь старый банкир, который будет относиться ко мне с презрением и трахать свою секретаршу при любой возможности. Мне нужен Джимми.

Не могу не закатить глаза.

— Это так заезжено, Каро. Разве терапия не обошлась бы дешевле? По крайней мере, это может помочь с другими вашими проблемами. Они не исчезнут, как бы Джим ни старался. Зачем и его губить?

Думаю, в этом нет никакого смысла. Каро ненавидит меня. Мы пытаемся ранить друг друга словами, и ни одна из нас на самом деле не нанесет смертельного удара. Огромные, черные зрачки Каро впиваются в меня.

— О, прекрати. У тебя нет права возникать по этому поводу, ты, хренова одинокая белая женщина. Напялила зеленое, чтобы затмить меня на моей же вечеринке. Господи, я не обязана потакать твоей ревности и заблуждениям. У всех есть тараканы, Грейс, ты должна это понимать. Но мы взрослые люди. Мы придем к компромиссу. Я заработаю деньги, он будет порядочным парнем, и наша жизнь будет прекрасной. Простой. Обычной. Я хочу обычную жизнь. Он не такой, как Лайонел: всегда отстраненный, холодный, отчаянно желающий чего-то нового, — она затягивается. — Все будет просто великолепно. Но для этого, очевидно, вам не стоит общаться НИКОГДА, — Каро подчеркивает эти последние слова, глядя на меня. — Джимми любит тебя, ты как странная сестра-жена, да? Всегда рядом, но ему не принадлежишь. Часть семьи, но… не совсем. Софи одержима добрыми делами. Ты была просто одним из них. Почему ты не поняла намека, когда тебе исполнилось восемнадцать, и улизнула? Взрослый человек со скучной работой совсем не подарок, в отличие от сироты. От тебя никакого толку.

Она почти кричит, размахивая сигаретой в воздухе. Мои руки сжаты в кулаки, и я чувствую, как во мне нарастает желание впиться ей в горло. Подхожу к ней ближе, и она откидывается, ее глаза округляются. Закипаю и делаю один глубокий вдох, пытаясь избавиться от адреналина, который разливается по всему телу.

* * *

Что я могла бы сделать? Стала бы безжалостно толкать ее прямо в грудь? Схватила бы ее за ногу, чтобы спасти, осознав свою вспышку ярости и пытаясь исправить это — и все за секунду? Или я бы нависла над ней и сказала что-то разрушительное в надежде, что выиграю балл или два в этом споре? Я столько об этом думала — маленькая игра «выбери свое приключение», где крохотное решение может изменить концовку. Во всех сценариях я веду себя не так импульсивно, с немного большей элегантностью. Но это все в прошлом. В реальности ничего я не сделала. Каро сама упала с балкона. Ее худенькое маленькое тело не могло смягчить падение. Она была мертва через несколько секунд. Я же сказала, что выиграла. То есть пока не вскрылось обратное.

Глава одиннадцатая

Джордж Торп рассказывает обо всех событиях, связанных с моей апелляцией. Он педантичен, надо отдать ему должное. Настолько дотошен, что я молча киваю, лишь бы он побыстрее рассказал ключевые моменты. Ему нужно повторить каждую деталь, прежде чем перейти к той части, которая вытащит меня из этого места. Мне скучно из-за ложного обвинения? Это уже кое-что.

Как только он уходит, прерванный звонком, сигнализирующим об окончании встречи, меня в тишине провожают обратно в камеру. Я хочу записать его слова и переварить все это в свободное время, но тюрьма не признает необходимости побыть одной. Конечно, здесь можно быть невероятно одинокой, но на самом деле времени наедине с собой почти нет. И для меня это обычно означает, что Келли будет где-то поблизости. В данном случае она сидит на моей койке.

Я не верю в Бога, но клянусь, иногда мне кажется, что Келли была послана каким-то мстительным ангелом, чтобы вывести меня из себя. Если всевидящее божество действительно живет на небе, то могу только поаплодировать за наказание в виде Келли Макинтош в качестве сокамерницы. Она склонилась над своей ногой и подпиливает ногти на моем матрасе. По всей кровати разбросаны обрезки ногтей.

— Здорово! — кричит она, не поднимая глаз. — Как прошла встреча с адвокатом?

Насколько я знаю, Келли никогда не пыталась обжаловать приговор, не встречалась с адвокатом и не старалась доказать свою невиновность, как это делают многие. Будто кого-то еще волнует ваша ситуация, когда у них есть свои проблемы. Это все равно что слушать о чужих детях — или, еще хуже, об утомительных проблемах с психическим здоровьем. Это не первая ходка Келли. Сейчас она сидит за шантаж, а прошлый срок отбывала в Пентонвиле на Каледонской дороге за мелкие кражи. Она говорит, уровень преступности в Северном Лондоне снизился на восемьдесят процентов, когда ее посадили. Келли не выносит перемен. Ее все утраивает в криминальном пути, несмотря на ограничение свободы, зачем менять свой модус операнди[39]? Только она не говорит «модус операнди» — Келли, несомненно, подумала бы, что это латиноамериканская мыльная опера.

— Ну, как обычно, — нависаю над ней и многозначительно смотрю на стружки ногтей испепеляющим, полным отвращения взглядом.

Как об стенку горох. Келли невозможно пристыдить, расстроить или смутить. Это было бы удивительно, если б она не была такой пустышкой. Психолог мог бы провести с ней несколько часов, прежде чем неохотно прийти к выводу, что не всегда что-то скрывается в глубинах психики. У некоторых людей вообще нет никаких глубин, а психика Келли больше похожа на детский надувной бассейн.

— Так ты выходишь или как? Этот парень нашел то, что искал? Полагаю, вам нужен свидетель, м? Твой кент все еще не разговаривает с тобой?

Меня напрягает, что Келли проявляет такой интерес. Уверена, она просмотрела мое дело, — я почти ничего ей не рассказывала, а она задает слишком конкретные вопросы. История вышла в свет, «Дейли Мэйл» назначила репортера для моего судебного разбирательства, поэтому неудивительно, что кто-то хочет узнать еще больше. Но я не собираюсь ничем делиться здесь, чтобы кто-то из сокамерниц все рассказал журналисту и устроил мне кошмар на воле. Мне нужна прежняя жизнь. Вернее, не прежняя, а та, которую я спланировала до этой заминки.

Вкратце рассказываю ей о своей встрече, о том, как мы надеемся, что скоро будет принято решение, как я уверена в апелляции. Она слезает с моей кровати и садится на полу, скрестив ноги, как маленькая девочка, пока я встряхиваю простыню и разглаживаю подушку, отчаянно надеясь, что ее ног там не было.

— Разве это не безумие, — Келли начинает красить ногти на ногах в ярко-коралловый цвет, — я натворила столько дерьма, и никто не знает моего имени, а ты стала, типа, знаменитостью за то, чего даже не совершала?

Келли явно раздражена тем, что я очаровала многих, как будто не заслуживаю того сомнительного внимания, которое мне оказывают. Как за это меня потом пригласят в танцевальное шоу, бесплатно подстригут или опубликуют фото в таблоиде, чтобы слезливо расписать мои испытания. После нескольких месяцев жизни с этой женщиной я знаю — Келли сама об этом мечтает.

Не знаю, как объяснить, но таких, как она, полно. Она не попадет на первую полосу, потому что в ее истории нет ничего по-настоящему непристойного. Конечно, Келли привлекательна до определенной степени, и в ее преступлениях есть сексуальный аспект (это всегда помогает), но нет ничего уникального в том, что кто-то гоняется за деньгами после неудачной путевки в жизнь. Нелл Гвин[40] сделала это столетия назад, и более изысканно, чем Келли могла себе представить.

— Наверное, мне просто повезло, — я закатываю глаза.

— Но разве раньше ты никогда не делала ничего плохого? Даже шоплифтингом не занималась? Мы немного баловались этим в местном магазе «Дерзкая девчонка». Я запихивала тонны вещей в треники и продавала все на гаражной распродаже по субботам. Мама не могла поверить, как хорошо я коплю карманные деньги. Потом этот магазин стал попрестижнее, начал наклеивать бирки на вещи, и нам пришлось забить.

Она улыбается этому воспоминанию, как будто оно безобидное и по-семейному теплое. Я тоже улыбаюсь, хорошо натренировавшись в том, чтобы это смотрелось правдоподобно. Фальшивая улыбка требует усилий — глаза остаются серьезными, а мышцы на лице как будто сковывает. И все же это не выглядит саркастично, как это часто бывает с нерешительными улыбками.

— Нет, правда ничего. Я прожила довольно скучную жизнь.

Знаю, это просто совпадение. Она говорит «Дерзкая девчонка» только потому, что он был на каждой улице. Келли не знает, что Саймон Артемис — мой отец. Она не знает, кто такой Саймон Артемис. Не знает, кому принадлежит этот магазин, чьи вещи она запихивала в штаны, чтобы продать на барахолке. Я оглядываюсь на Келли, но она потеряла интерес, погрузившись в нанесение второго слоя на ногти. Беру блокнот и направляюсь в компьютерный зал, чтобы описать встречу с Торпом. Но я чувствую, как мои пальцы уже щипают кожу на горле. Не люблю совпадения.

* * *

Нахожу уголок в так называемом компьютерном зале как можно дальше от других женщин и сажусь. В комнате есть три массивных монитора, которые выглядят так, будто они здесь с начала восьмидесятых. Предположительно, много где компьютеры постепенно ставят в камерах, но Лаймхаус, похоже, находится в самом низу списка тюрем, получающих такие привилегии. Здесь есть курсы компьютерной грамотности, как будто кто-то хочет научиться отправлять электронные письма и составлять документы в Ворде, когда на самом деле большинство из нас здесь только для того, чтобы листать «Фейсбук» и искать бывшего, который бросил тебя ради девушки из отдела кадров.

Я записываю все, что сказал мой адвокат, по пунктам и повторяю их снова и снова, пока мне не становится понятным смысл. Разве это не абсурд? Все, что я сделала за последние несколько лет, все планы и все смерти, амбиции, которые я лелеяла, подпитывала и успешно реализовала, а затем… это.

Каро упала, а меня арестовали, обвинили и судили за убийство. Эта пьяная анорексичка сорвалась, а я оказалась здесь в спортивном костюме, оплачивая дорогие услуги мужчины в очках с черепаховой оправой, чтобы он нашел доказательства моей невиновности. Как доказать, что чего-то не произошло, если единственный свидетель — это вы? Каро никогда не сможет рассказать правду о той ночи, и я подозреваю, она не стала бы этого делать, даже если бы могла. Она бы сочла это забавным.

Я была в шаге от старухи с косой, если вы простите мне это извращенное хвастовство. Наблюдение за реальной смертью часто приводит людей в панику, заставляет их сходить с ума — кричать, плакать, падать в обморок и бегать кругами. К счастью, на меня это никогда так не действовало. Я всегда знала, что это произойдет, может быть, в этом вся разница? Но касаемо Каро, я понятия не имела. Она покачнулась, но мысль о том, что она действительно может упасть, даже не пришла мне в голову. Это казалось слишком очевидным — люди падают с балконов пьяными в Магалуфе, но не в Клэпхеме. Это было правда неожиданно — и так тихо. Она не кричала и не визжала. Не было руки, за которую можно было бы ухватиться, как в кино. В один момент она сидела там, а в следующую секунду уже упала. Если б я не наблюдала за ней, не была в нескольких дюймах от ее лица, то не поверила бы в это. И поэтому я запаниковала. Мое обычное хладнокровие в ситуациях, когда угасает жизнь, покинуло меня, и в глазах все поплыло. Я опустилась на колени, держась за каменное ограждение, глядя между балками, чтобы рассмотреть ее. Но все, что я увидела, — это хорошо подстриженная живая изгородь. Я не завопила и не побежала за кем-то. Я даже забыла про телефон в руке. Никто толком не знает, как долго я там просидела, но вряд ли больше пары минут. Джимми сказал полиции, что пришел выяснить, почему мы все еще были на балконе, так как время для одной сигареты уже кончилось. Он сказал им, что я ее ненавижу. Джимми вообще много чего рассказал полиции.

* * *

Я услышала шаги и повернулась к балконной двери. Он стоял там, я подняла глаза, внезапно осознав реальность.

— Где Каро, Грейс? — ему не пришлось ждать ответа. Я указала (кажется) в сторону балкона, он перешагнул через меня и взглянул вниз. Я не видела того, что видел он. Не смотрела. И к тому времени, когда нам разрешили выйти из квартиры в то утро, тела уже не было. Но Джимми его видел. И он не кричал, не рыдал и не издавал гортанных воплей, как вы могли бы себе представить. Он просто повернулся ко мне, присел на корточки и схватил меня за руки, как будто хотел вырвать их из суставов.

— Что ты натворила? — прошептал он, его лицо исказилось от замешательства и шока. — Что, черт возьми, ты НАТВОРИЛА?

Я просто посмотрела на него. Он вскочил на ноги, с грохотом ушел с балкона, и я услышала, как хлопнула дверь квартиры. Девушка внутри, чье лицо совершенно забылось, должно быть, позвонила в полицию. Я все еще сидела на балконе, когда прибыли три полицейских в машине с сиреной. За ними быстро последовала «Скорая помощь», что показалось мне немного забавным, — настоящее торжество надежды. Она была мертва. Такой цирк.

Мне дали одеяло, помогли подняться на ноги, отвели в гостиную и оставили с женщиной-офицером, которая настояла, чтобы я выпила немного воды. Она сказала, ее зовут Аша, и объяснила, что я была в шоке. Мне это показалось нелепым. Мне не нравилась Каро, ее смерть избавила меня от огромной проблемы, и, кроме того, я действительно ничего не видела. Но, думаю, она была права. Я ужасно замерзла и не могла унять дрожь, и мне хотелось в туалет каждые пятнадцать минут. Джимми не вернулся наверх, и я продолжала спрашивать, где он. Другая девушка к тому времени исчезла, и у меня не было сил, чтобы возмущаться, когда Аша сказала, что мне нельзя спуститься вниз. В своей голове я воспроизвела момент падения Каро. Насколько близко я была? Выглядела ли она испуганной? Могла ли я что-нибудь сделать?

Когда я все это обдумала, мое тело начало расслабляться, и я почувствовала, как тревога покидает меня. Я пыталась взять себя в руки, прокручивая в памяти цепочку событий. Минутная паника была допустимой — не каждый день женщина, которой вы вроде как желали смерти, на самом деле умирает прямо у вас на глазах. Но нельзя паниковать дольше — это слишком щедро для нее и травмирующе для меня. Даже если это был очевидный несчастный случай, мне придется отвечать на вопросы. Я попала под пристальное внимание полиции, что могло привести к катастрофе. Если б я не держала себя в руках, то усугубила бы ситуацию.

К тому времени, когда детектив поднялся наверх, я согрелась, протрезвела и заучила свою историю. Мужчина представился Грегом Баркером и сразу назвал меня Грейс, усевшись на синий бархатный диван, и подтянул брюки так, чтобы были видны его желтые носки. На них были маленькие хот-доги. Надеюсь, его дети подарили ему их на День отца, и он натянул их в темноте, когда собирался. Нет оправдания забавным носкам на взрослом мужчине. Особенно на том, кто расследует трагическую смерть в пять утра.

Детектив Баркер был довольно резок, не в плохом смысле. На самом деле я это оценила. Я была сыта по горло приглушенным тоном Аши и поглаживаниями по руке. Иногда мне жаль, что сама не могу носить значок, как некоторые собаки-спасатели: «Агрессивная, не гладить».

— Я с прискорбием сообщаю, что парамедики объявили Каролайн Мортон мертвой сегодня утром. Очевидно, вы испытали ужасный шок, мисс Бернард, но крайне важно, чтобы мы получили четкое представление о произошедшем вечером, и для этого мы действительно хотели бы допросить вас как можно скорее.

Он уставился на меня своими серыми глазами, и я подумала улизнуть, потребовать пойти домой, принять душ и снять этот наряд, который казался просто тонюсеньким в утреннем свете. Я хотела надеть толстый джемпер, брюки с высокой талией или строгий пиджак, прежде чем поговорить с полицией. Но Грег Баркер все еще смотрел на меня. И мне стало интересно, имело ли для них значение то, что свидетели остались. Полиция не славится своей непредубежденностью и решительным отказом делать предположения, поэтому, думаю, любое нежелание следовать протоколу с моей стороны означало бы, что меня занесут в черный список.

— Это чертовски страшно, — я приподняла левую бровь ладонью. — Так глупо. Бедная Каро. Бедный Джим. Могу я увидеть его до того, как мы поговорим?

При этих словах Баркер чуть прищурился.

— Боюсь, сегодня это будет невозможно. Но семье мистера Латимера позвонили, и он в надежных руках, так что не волнуйтесь.

Я его чертова семья. Его мать станет рыдающим монстром, который твердит о том, как все это ужасно. Его сестра будет беспокоиться и замкнется в себе. А Джон постарается подойти с практичной точки зрения. Поможет все уладить. Появятся друзья семьи, как будто они нужны, а не просто для того, чтобы вовремя заявить о своей доброте. Те самые, которые приходят на похороны пораньше, лишь бы сесть ближе к передним рядам и дать понять, что они важнее тех, кто сидит позади. Но Джимми нужно на кого-то кричать. Или помолчать вместе. Или посидеть в его старой спальне и посмотреть «Клан Сопрано», потому что иногда только это и помогает.

Опять же, настаивать или согласиться? На этот раз я подумала, что напор только сделает меня заботливой в их глазах.

— Сэр (мужчинам нравится, когда их называют сэром), — я хочу убедиться, что с моим другом все в порядке. Он только что потерял свою невесту, могу я просто встретиться с ним минут на пять? Если его семья еще не приехала, думаю, я буду ему нужна.

И снова Баркер перевел взгляд куда-то чуть ниже моего уха и тихо поворчал:

— Боюсь, сегодня это невозможно. Уверяю вас, мои офицеры позаботятся о нем.

Понятно. Означало ли это, что Джимми уже ушел? Или полиция не хотела, чтобы мы разговаривали, прежде чем они возьмут наши показания по отдельности? Или еще хуже. Гораздо хуже. Означало ли это, что Джимми не хотел со мной разговаривать?

«Что, черт возьми, ты НАТВОРИЛА?» — его последние слова. Это ведь было сказано в панике, в отрицании. В той конкретной вспышке безумия, которую навязывает вам мозг, когда происходит что-то, что вы не можете нормально принять. А вдруг это было не только в тот момент? Могла ли такая мысль захватить его разум? Может ли это пустить корни в доверчивом сознании Джимми, зарыться глубоко, чтобы, когда отступит первая волна шока и ему удастся немного поспать, он проснулся и поверил в это?

Джимми был не из тех людей, которые не доверяют собственным мыслям. Я же все время пыталась отбросить мысли, зная, что они искажены, обречены на провал, коварны. Навязчивые мысли, кажущиеся вашими собственными, но на самом деле это не так. Они проникли в ваш мозг и замаскировались. «Твоя мать была шлюхой», «ты хочешь кувыркаться с этим старикашкой, пока он не помрет», сами знаете. Джимми не поймет, что нельзя доверять своим мыслям, потому что в его голове не было чего-то настолько страшного или извращенного, чтобы он задался вопросом. Если он размышлял, не сыграла ли я какую-то роль в смерти Каро, то зачем ему сомневаться в этом? Его мозг подкинул идею, и этого хватит для твердой убежденности?

Я надеялась, что не выдала себя перед полицейским. Он смотрел на меня, ожидая ответа. Снаружи солнце поднималось все выше.

— Хорошо, — согласилась я. — Как я могу помочь?

* * *

Меня отвезли в полицейский участок в Баттерси, и я сделала мысленную пометку в ближайшее время больше не посещать этот берег. Пьяные мужчины шатались в красных брюках, а пьяные девушки падали с балконов. Ничего хорошего там не происходит.

Несмотря на тщательно выстроенную атмосферу английских посиделок — постоянные предложения чая, жизнерадостная женщина за стойкой, продающая джемперы, — все вдруг показалось ловушкой. Почему меня, Джимми и ту подружку Каро не собрали вместе, чтобы все объяснить, а затем отпустить и позволить прийти в себя? Меня отвели в комнату для допросов, которая выглядела так, будто ее наспех соорудили для дешевой криминальной драмы, и оставили там на пятнадцать минут. Я огляделась в поисках зеркальной стены, из-за которой кто-то мог наблюдать, или очевидного микрофона, предназначенного для того, чтобы поймать идиота, склонного выбалтывать свои преступления, когда ему дают пять минут наедине с собой, но ничего такого не было. Только я и слабый чай, который мне пришлось взять. Зачем предлагать чай, когда тебе грозит тюрьма? Дайте мне немного водки, и я хотя бы смогу повеселиться на допросе.

Когда дверь наконец открылась, появился не детектив Баркер, а молодая женщина в водолазке и шелковой юбке. Ее пол и наряд выражали внутреннюю мизогинию, от которой невозможно откреститься. Мне действительно не по себе при виде женщины-пилота. Не уверена, что смогу расслабиться.

Детектив при ближайшем рассмотрении оказалась не так уж молода, но и не совсем похожа на седую Джейн Теннисон[41]. Нет обручального кольца. Красивые ногти. Мне стало интересно, как называется этот оттенок красного, «Багровый прилив»? Я всегда искала идеальный красный цвет.

— Здравствуйте, Грейс. Извините, что заставила вас ждать, сегодня утром у нас суматоха, обычно по воскресеньям здесь нет столпотворения. Все наши камеры заполнены. Я Джемма Адебайо, к нам присоединится моя коллега, Сандра Чисхолм.

Пока она говорила, в комнату вошла коренастая блондинка в полицейской форме и села рядом с Адебайо. Та натянуто улыбнулась.

— Мы поговорим о печальных событиях сегодняшнего утра. Вы не подозреваемая, Грейс, это просто для того, чтобы получить показания, выстроить цепочку и успокоить семью Каролайн, — Джемма подняла брови, что я восприняла как ободряющий жест, и включила магнитофон, указав дату, время и имена присутствующих.

Я говорила медленно, объясняя все, что произошло на вечеринке. Я сказала офицерам, что Каро злоупотребляла алкоголем и наркотиками и казалась раздраженной, взвинченной и нервной. Я не сказала, о чем мы говорили, вместо этого солгала, будто мы пьяно болтали о свадьбах и платьях. Звучало правдоподобно — именно так и вела бы себя невеста с подругой жениха в день вечеринки по случаю помолвки. То есть если невеста была самой обычной девушкой, взволнованной приглашениями с изображением влюбленных птичек и надписями с золотым тиснением, а не ходячей катастрофой, выходившей замуж только для того, чтобы ее любил кто-то, не похожий на отца. Господи, что не так с женщинами? «Не похожий на отца» — это чертовски низкая планка. Есть у кого-нибудь отец, который не разочаровал самым сокрушительным образом? Оскар Уайльд (снова он) однажды сказал: «Все женщины становятся похожи на своих матерей. В этом их трагедия. Но ни один мужчина не бывает похож на свою мать. А в этом его трагедия». Спорное заявление, так что лучше просто сказать — нужно было пристальнее смотреть на мужчин, которые похожи на своих отцов. Вот где собака зарыта. Там и найдется решение проблем общества.

Я выразила свое крайнее (и искреннее) потрясение тем, что Каро упала во время нашей милой беседы.

— Я была в их квартире всего два раза и раньше не выходила на балкон. Я нечасто куда-то забираюсь, поэтому понятия не имею, на какой мы были высоте или насколько неустойчиво она сидела, но я не помню, чтобы мне показалось, что ей грозила какая-либо опасность. Это просто… так страшно.

Наступила их очередь говорить. Я закрыла лицо руками и вдохнула через нос, слегка вздрагивая на выдохе. Этого должно было хватить даже для этих женщин, которые все уже повидали. Блондинка постарше кивнула, явно потеплев ко мне. Я была здесь сочувствующей, потрясенной, усталой девушкой, которая волновалась о своей подруге. И кое-что из этого было правдой. Адебайо улыбнулась, но не спешила меня успокаивать.

— Спасибо, Грейс, я знаю, вы устали. Давайте пробежимся по вопросам, а потом мы вас отпустим. Вам, должно быть, не терпится попасть домой.

Глава двенадцатая

Бриони умерла до несчастного случая с Каро. Оглядываясь назад, забавно думать о семье Каро, сплетничающей о трагической кончине Бриони всего за несколько недель до этого события. Интересно, поразила ли их утрата Каро так же сильно, как утрата Бриони поразила Саймона? Я подозревала (правильно), что смерть Бриони будет для него ударом. Всегда можно еще раз жениться, а такой человек, как мой отец, ждать бы не стал. Я была уверена, новая избранница вдвое моложе появится раньше, чем на надгробии жены успеют выгравировать надпись. Но Бриони была его единственным ребенком, и, в отличие от Джанин, которая проводила время, шатаясь между кабинетами пластических хирургов и душными ресторанами в Монако, Бриони решила жить с Саймоном. Я подумала, ее смерть вполне может подтолкнуть его к какому-нибудь действию. Так что сначала Джанин.

План убийства Джанин созрел первым. Это кажется нелепым, но что уж. Многие из этих планов полагались на удачу, несмотря на постоянные козни, которые я строила в подростковом возрасте, до мелочей продумывая хитроумные способы лишить этих людей жизни. Реальность, как оказалось, часто зависит от случая или идеи, которая приходит в голову в три часа ночи, — убийство Джанин было и тем и другим. Я читала статью в каком-то журнале три года назад о росте «интернета вещей»[42], — этим термином часто пользуются ботаники-энтузиасты. Он означает кучу устройств, подключенных к интернету, которые могут подключиться еще и друг к другу. У них автоматизированные системы, они могут собирать информацию и выполнять задачи — например, составлять список покупок, если у вас заканчиваются чистящие средства, или включать отопление, когда вы возвращаетесь из отпуска. Вряд ли так представляли будущее наши предки, и у нас все еще нет летающих скейтбордов, но теперь мы можем сваливать работу на сам дом. Нет необходимости в ключах от входной двери — нужен только отпечаток пальца; не придется тратить время на пылесос — робот может сделать все за вас. Сейчас для обычных людей умный дом ограничивается Алексой[43] или чем-то в этом роде, которую они самодовольно просят включить музыку или что-то загуглить. В основном перед скучающими друзьями. Но для богатеев это может означать синхронизацию дома со всем, что в нем есть.

Угадайте, что Джанин сделала с пентхаусом в Монако? Вот что я подразумеваю под случайностью. Однажды утром я прочитала эту статью с легким похмельем и без особого интереса, а три недели спустя опубликовали колонку про Джанин в «Лайфстайл», ежемесячном глянцевом журнале, где в основном были пространные интервью с очень богатыми женщинами, сфотографированными на мягких диванах. Обычно они говорили про благотворительный обед или проект реконструкции с чудовищным количеством стекла и мрамора, а еще чрезмерно использовали слово «аутентичный». Мне кажется, этот журнал сознательно покупали другие богатые женщины — капать ядом на конкуренток. Но там размещали много рекламы эксклюзивных компаний по дизайну интерьеров, так что змея кусала себя за хвост и журнал оставался в продаже.

Джанин вещала о новой террасе, появившейся из-за внезапного желания заниматься йогой под лучами утреннего солнца. Сад на крыше был под небольшим углом и гораздо лучше выглядел в вечернем свете. Мне было интересно, как интервьюер отреагировал на это — видимо, с искренним сочувствием к такой тяжелой ноше. Но она не остановилась на одной террасе, которая была создана по образцу какого-то греческого дворца, с терракотовыми горшками и, честное слово, белым мраморным фонтаном в два раза больше всего остального в том пространстве. Дальше была экскурсия по всему пентхаусу, который занимал три этажа и вмещал девять спален, шесть ванных комнат и, секундочку, «комнату безмятежности», которая казалась безмятежной только потому, что в ней не было никакой мебели, кроме одного кремового дивана и зеркала во всю стену. Джанин сказала, она приходит туда, когда «жизнь становится невыносимой, и нужно сосредоточиться», но это не объясняло наличие зеркала, хотя иногда лучше не спрашивать. Она переехала в Монако из-за своего здоровья. Проблема с сердцем заставила ее «пересмотреть свою жизнь». В княжестве, должно быть, очень хорошая медицина. Уклонение от налогов не упоминалось.

Так как в интервью было уже более пяти тысяч слов, журналист явно немного отчаялся услышать что-то новое и оригинальное и попросил Джанин рассказать о своем умном гардеробе:

— Опишите нам ваш идеальный шкаф, в нем есть дополнительные функции, и каждая читательница жаждет о них узнать.

Рядом с изображением огромного гардероба было объяснение: каждый предмет в шкафу сфотографировали со всех сторон и сохранили в базе данных, к которой она могла получить доступ с планшета. Это превращало выбор наряда в мечту, сказала она, потому что система могла подсказать ей, что с чем сочетается.

— Система напоминает мне о вещах, которые я забыла. Только на прошлой неделе я купила красивый жакет от «Шанель» глубокого синего цвета, но когда добавила его в базу данных, то обнаружила, что у меня было уже два точно таких же!

Эти жакеты продаются по пять тысяч фунтов стерлингов. Как мы все смеялись. Однако технология не остановилась на шкафах. Это было только начало. Со слов Джанин, все в доме было подключено к интернету. Светом не управляли с помощью выключателей, в духовке не было кнопок («Не то чтобы я готовила», — уточнила она), и даже температура в сауне регулировалась через приложение. Каждую комнату можно было запереть дистанционно в случае нарушения безопасности, и ей так приятно было признаться: «Я не совсем понимаю, как это все работает, но наша замечательная экономка прекрасно справляется, и мне почти ничего не нужно делать». На самом деле это был девиз Джанин.

Именно ее упоминание о сауне по-настоящему меня раззадорило. Это было похоже на сюжет криминального романа, и я представляла, как проникну в ее дом в качестве горничной, а потом запру ее в сауне и буду смотреть, как она молит о пощаде. Не совсем реальный сценарий. Но элемент удаленного доступа привлекал, и казалось, дом, подключенный к интернету, стоило изучить. Можно ли использовать эту технологию в гнусных целях? Была ли она полностью защищена или ее легко взломать?

В Сети я нашла кучу историй о том, как умные устройства ломались и глючили. Пары расставались, когда их голосовые помощники случайно упоминали имена любовников, дети узнавали мат, чайники кипятили воду несколько часов подряд, системы отопления отключались сами по себе. Но действительно интересные недостатки в умном доме заключались в элементе безопасности. В Сети ходит множество страшных историй, как родители слышат разговоры незнакомцев с их детьми через радионяни. Поступали сообщения, что охранную сигнализацию легко взломать и отключить задолго до того, как злоумышленники проникнут в дом. Измученные семьи утверждали, что их системы взламывали и требовали выкуп, чтобы прекратить изменять температуру и включать музыку в любое время дня и ночи. В большинстве случаев это происходило из-за того, что система, на которой работали эти устройства, не была зашифрована и обновлена. Конечно, многие компании отнеслись к проблеме серьезно, но большинство просто советовали установить надежный пароль.

Мне нужно было выяснить, можно ли взломать систему, которая была у Джанин, но с чего начать? Нельзя же просто ввести «как найти хакера» в Гугл и рискнуть (сначала я так и сделала, а потом чувствовала себя невероятно глупо еще несколько дней). Дальше я искала ученых, которые занимались исследованиями умных систем, и нашла одну женщину — автора статьи о последствиях для безопасности дома в эпоху искусственного интеллекта. Она работала в Калифорнийском университете, и, благослови господь нашу систему высшего образования, адрес ее электронной почты был прямо под именем на веб-сайте. Я отправила Киран Сингх имейл с почтового ящика sarah.summers@journo.com и спросила, есть ли у нее время для интервью. Я сказала, что надеюсь опубликовать статью в «Ивнинг Стэндарт» об опасностях установки такого рода технологий в наших домах.

Все хотят, чтобы их имя было напечатано. Несмотря на то что печать постепенно умирает, люди все еще радуются, когда о них упоминают. В интернете вы исчезаете в течение нескольких минут. Но страницу из газеты можно вырвать, чтобы показать друзьям или даже повесить в рамочку в туалете на первом этаже и наблюдать, как бумага желтеет, каждый раз, когда вы заходите отлить. Академики ничем не отличаются. Киран ответила мне по электронной почте в течение часа — сказала, будет рада поговорить со мной, и спросила, подойдет ли пятница.

Мы встретились в кафе Британского музея. Ее идея и приятная альтернатива такой банальщине, как перекус в одной из восьми миллионов забегаловок в этом городе. Я пошла, вооружившись блокнотом и диктофоном, купленными в то утро на Тоттенхэм-Корт-роуд, в надежде, что это сделает меня похожей на журналистку. Со слов слегка отчаявшегося человека, который оформлял покупку в пустом магазине, расположенном между двумя мебельными с фотороботами бледно-розовых диванов в витринах, диктофон был максимально прост в использовании. Я включила его, надеясь на лучшее.

Киран была милой, но чрезмерно серьезной женщиной. Она сидела за столом, попивая зеленый чай, и в ней легко было узнать ученого. Нормальные люди не носят шарфы с кисточками. Они могут рассмотреть такую возможность и даже прицениться к моделям на распродаже, но в итоге понимают — такие шарфы электризуются, собирают пыль и делают их похожими на профессоров. После небольшой беседы она была рада перейти к главной теме и сообщила мне массу полезной информации о том, можно ли использовать эту технологию во вред. Киран видела один очевидный способ, как хакер может контролировать дом — если получить доступ к главному серверу владельца, то пути назад нет.

Главный сервер, терпеливо объяснила она, как только я попросила ее притормозить, был мозгом, управляющим всеми приборами в умном доме. Он посылает команды, и все ему подчиняются. Сервер может заставить термостат повысить температуру или телевизор обновить каналы. Как только сервер помечает устройство как «надежное», оно подключается к Сети и взаимодействует с остальными.

Некоторые из этих умных устройств работают на сквозном шифровании.

— «Амазон», как правило, неплохо справляется с облачной безопасностью, но я бы не стала прикасаться к устройствам «Эргос» с ножом у горла, — она провела пальцем по шее.

Большинство компаний не заморачивались насчет облачных хранилищ из-за ограниченных ресурсов. Есть простые способы получить доступ к мозгу дома — если узнать серийный номер у владельца, то это легче легкого.

— Я все время вижу, как люди публикуют это в интернете, — она закатила глаза. — Даже если вам его не подадут на тарелочке, есть способы вычислить номер, владея базовыми навыками взлома.

Как только хакер получает контроль над центром и подключенными к нему устройствами, умный дом становится оружием.

— Можно использовать камеры, чтобы шпионить за жильцами, — продолжила она, — или свести кого-нибудь с ума, включая музыку в определенное время дня, открывая двери, закрывая жалюзи.

Я сдержала улыбку. Киран не стоило знать, насколько прекрасной была ее гипотеза.

— Но мы пока не достигли этой стадии. Большинство людей покупают Алексу и используют ее для заказа молока. Конечно, эти устройства можно взломать, но реальная угроза возникает только тогда, когда все в вашем доме подключено, а мы до такого не дошли. Такие технологии все еще в зачаточном состоянии, это удел богачей.

Я спросила ее, кто занимается таким хакерством, и она быстро оглядела кафе, как будто нас могли окружить люди, которым не терпелось узнать, с чего начать. Но мы сидели рядом с пожилой дамой в цветастом пальто и с черничным тортом на тарелке, японской парочкой, увлеченной селфи, и парнем с темными волосами в хорошо сшитом жакете, погруженным в книгу.

— Такое могут провернуть национальные государства — Китай, Россия, США, — хотя они это отрицают. Взлом второго уровня, как правило, осуществляется группами, ориентированными на вымогательство — например, с помощью веб-камер для шантажа членов ЛГБТ-сообщества на Ближнем Востоке. Еще есть подростки, не вылезающие из своих комнат, — самоучки, которые делают это ради прикола или потому что им скучно, как знать? У них есть время, чтобы морочить кому-то голову, взламывая их дверной звонок или отключая отопление, а затем хвастаться этим в интернете.

После нескольких вопросов и обещания связаться, когда статья будет закончена, я вышла, стараясь избегать парочки, все еще пытающейся сделать идеальное селфи, и направилась обратно на работу. Я быстро шла в офис по закоулкам Оксфорд-стрит и думала о том, могу ли рискнуть, наняв сообщника для взлома дома Джанин. С самого начала я не хотела раскрывать даже часть плана и создавать очевидные связи, раз их и так достаточно. Но я была уверена, что не смогу сделать это в одиночку — мое знакомство с технологиями началось и закончилось, когда пришлось обновить программное обеспечение своего телефона, — и я уже была очарована идеей, что собственный дом Джанин предаст ее. Смогу ли я найти помощника, достойного доверия?

* * *

В те выходные я провела двадцать восемь часов в интернете, потирая глаза каждые пять минут и чередуя кофе с вином в зависимости от остатка сил. Просмотрела сайты по совету Киран, прочитала тысячи сообщений хакеров-любителей, которые хвастались своими успехами, кричали о проникновении в облачные хранилища, серверы, телефоны и камеры на совершенно непонятном языке. Мне хватило фантазии только на то, чтобы представить их всех тощими шестнадцатилетними подростками, неделями не видевшими дневного света. Не сомневаюсь — так оно и было. Я нашла много сообщений от людей, просящих хакеров пошпионить за партнерами, подозреваемыми в измене. «Девушке (22) нужна помощь, чтобы доказать, что парень (28) встречается за ее спиной с коллегой. Помогите!» — типичная просьба. Обычно в ответах предлагалось обсудить это в личных сообщениях, и я не видела, каков был результат и взялся ли за работу толковый хакер.

Но я измоталась и заправилась кофеином, поэтому отправила сообщение. Не имело значения, если это никого не привлечет, но попробовать стоило. Это было расплывчато и кратко: девушка (16 лет, подумала, это может зацепить какого-то рыцаря-ботаника на белом коне), хочу разобраться с ужасной мачехой. Не буду вдаваться в подробности сообщений, которые я получила в последующие дни. Достаточно сказать, что моя мольба была как мед для пчел. Если б мед был молодой уязвимой девушкой, а пчелы — гребаным роем старых мерзких мужиков. Я отвечала на наименее отвратительные сообщения и блокировала всех остальных. Следующую неделю я провела, по крупицам передавая дополнительную информацию трем пользователям, наблюдая за их реакцией, познаниями о взломе и требованиями взамен. Тот, на кого я меньше всего надеялась, ColdStoner17, казалось, не умел подбирать правильные слова и отвечал в самое случайное время дня, часто гифками, которые я не понимала. Мне уже хотелось послать его, как вдруг он написал мне в семь утра, когда я одевалась на работу.



Йоу, когда мы пуганем старушку? Я тоже терпеть не могу свою мачеху. Это типа психотерапии, и моему отцу даже платить не нужно.



Язык был базовым, но полноценные предложения — уже хорошо. Ему было семнадцать (отсюда и имя пользователя), он жил в Айове со своим отцом и вышеупомянутой злой мачехой и проводил много времени, лазая в интернете, вместо того чтобы выполнять домашнюю работу. Я прямо сказала — хакером-суперзвездой он не станет, но, по-видимому, я не очень хорошо понимала семнадцатилетних. Он провел все утро, бомбардируя меня всеми способами, которыми мог проникнуть в камеры ноутбуков, радионяни и системы отопления. Это был сырой материал, но все равно более впечатляющий, чем все то, что я могла сама сделать, поэтому я дала ему шанс.

Мы много разговаривали до поздней ночи по зашифрованному мессенджеру, пока он ныл, как ему одиноко, а я рассказывала выдуманные истории о том, как сильно ненавидела своих родителей. Чем дольше мы общались, тем больше он расслаблялся и использовал правильную орфографию. Он обожал читать, и мы сблизились из-за любви к Джеку Керуаку (никогда не брала в руки Керуака, но Гугл помог). Я намеренно воздерживалась от каких-либо подробностей о своем плане, радуясь, что сначала установлю с ним контакт, хотя и основанный на лжи и сексистских метафорах о мачехе.

Это продолжалось в течение нескольких недель, пока я пыталась вести себя как вымышленная шестнадцатилетняя школьница, которой он меня считал, одновременно придавая ему уверенности. Парень признался, что над ним издевались, когда он был младше, потому что его родители развелись (Айова, видимо, не лучшее место для жизни), и рассказал о своих страхах, что у него никогда не будет девушки. Несмотря на мои попытки оставить все как есть, я, бывало, просыпалась от голосовых сообщений с его маленькими песенками, как сильно я его подбадривала, и отвечала смайликами. Я вскружила ему голову, забыв, как легко манипулировать подростками. Я чувствовала, что на правильном пути с Питом (он сказал мне свое настоящее имя на четвертый день, а я представилась Евой), и решила пойти навстречу и сообщить ему немного больше о том, что хотела сделать с Джанин, моей сварливой мачехой.