И с точки зрения Сары ей было нечего терять — ведь она уже мертва. Смерть казалась неотвратимой. Но рассказ Джо и Ребекки подтвердил то, о чем она уже прочла в записке — и их слова казались правдивыми. В конце концов, стигийцы могли бы казнить ее на месте, прямо в подземелье. Зачем им так стараться спасти ее?

Ребекка рассказала Саре о том, что произошло в тот роковой день, когда погиб Тэм. Как Вечный город накрыл непроницаемый туман, а злодей Уилл запустил какую-то пиротехнику, чтобы привлечь внимание солдат-стигийцев. В последовавшей свалке Тэма заманили в засаду и, приняв за верхоземца, убили. Хуже того, по словам Ребекки, многое указывало на то, что Уилл сам ранил Тэма ударами мачете, чтобы бросить его в качестве приманки для стигийских солдат. От этих слов кровь Сары вскипела. Как бы то ни было, Уилл спас свою никчемную шкуру и заставил Кэла сбежать с ним.

Ребекка также рассказала, что все случившееся видел и Имаго Фрибоун, друг детства Сары и Тэма. По словам Ребекки, затем он пропал, и как она предполагает, Уилл тоже как-то с этим связан. Когда Ребекка говорила об этом, Сара заметила слезы в глазах Джо Уэйтса. Имаго тоже был членом маленькой команды Тэма — а значит, и другом Джо.

Сара никак не могла понять причин кровожадного поведения Уилла, не говоря уже о его бездушном пренебрежении жизнью собственного брата. В какое же бесчестное, вероломное существо он превратился?!

После того как Ребекка пересказала Саре весь ход событий, та попросила минуту наедине с Джо Уэйтсом, и девочка-стигийка, к великому удивлению Сары, согласилась. Ребекка и сопровождавшие ее стигийцы и колонисты послушно покинули подземный зал, оставив их вдвоем.

Только тогда Сара опустила нож, она села в пустое кресло рядом с Джо. Они быстро переговорили, пока Ребекка с эскортом ждала их в туннеле, ведущем в яму с костями. Тараторя не переставая, Джо торопливым шепотом пересказал ей случившееся, подтвердив все, сказанное в оставленной им записке, и ту же версию событий, которую представила Ребекка. Саре необходимо было все услышать вновь, с начала до конца, причем от кого-то, кому, как она знала, можно полностью доверять.

Вернувшись, Ребекка сделала Саре предложение. Если Сара готова объединить силы со стигийцами, ей дадут все необходимое, чтобы выследить Уилла. Так она получит возможность исправить сразу две ошибки: отомстить за убийство брата и спасти Кэла.

От такого варианта Сара отказаться не могла. Слишком многое осталось несделанным.

Поэтому она и оказалась тут, в железной клетке, рядом с заклятым врагом — стигийкой! О чем она только думала?

Сара попыталась представить, что бы сделал Тэм, окажись он в такой ситуации. Но в голову ничего не приходило, и она разволновалась еще больше, принявшись отдирать сгусток крови на шее, ничуть не задумываясь о том, что порез может открыться вновь и рана начнет кровоточить.

Ребекка чуть повернула голову, но не смотрела в сторону Сары, словно чувствовала, какая буря разыгралась в душе и мыслях женщины. Кашлянув, она мягко спросила:

— Как ты, Сара?

Сара уставилась на затылок девочки-стигийки, на темные волосы цвета воронова крыла, падавшие на безукоризненно белый воротник, и заговорила с враждебными нотками в голосе:

— Просто супер. Со мной такое случается каждый день.

— Я знаю, как тебе тяжело, — успокаивающе произнесла Ребекка. — Может быть, хочешь что-то обсудить?

— Да, — ответила Сара. — Ты же пробралась в семью Берроузов. Все эти годы ты провела в одном доме с моим сыном.

— С Уиллом… Да, совершенно верно, — ответила Ребекка не колеблясь, но тут же перестала водить носком ботинка по полу лифта.

— Расскажи мне о нем, — потребовала Сара.

— Горбатого могила исправит, — произнесла стигийка, позволив фразе застыть в воздухе, пока они продолжали медленно опускаться вниз. — Что-то с ним было не так, с самого начала. Друзей находил с трудом и чем старше становился, тем больше уходил в себя, отдалялся от других.

— Нет сомнений, он был одиночкой, — согласилась Сара, вспоминая, как часто наблюдала за Уиллом, погруженным в свои раскопки.

— Ты ведь и половины всего не знаешь, — проговорила Ребекка чуть дрогнувшим голосом. — Порой он меня пугал до смерти.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Сара.

— Ну, он хотел, чтобы ему все приносили на блюдечке: и одежду стирали, и еду готовили… все на свете. Чуть что не по нему — и он тут же устраивал скандал. Ты бы видела: секунду назад все было отлично, и вдруг он выходит из себя, входит в раж, орет как ненормальный и все в доме разносит. В школе у него постоянно были проблемы. В прошлом году он подрался, жутко избил нескольких одноклассников. Они ему ничего не сделали! Просто Уилл потерял контроль и принялся колотить их лопатой. Нескольких потом увезли в больницу, но он ничуть не переживал из-за того, что натворил.

Сара молчала, стараясь переварить услышанное.

— Нет, ты себе представить не можешь, на что он был способен, — тихо продолжила Ребекка. — Мачеха Уилла знала, что его следует показать врачу, но была чересчур ленива, чтобы что-то предпринять. — Ребекка провела ладонью по лбу, словно воспоминания причиняли ей боль. — Возможно… возможно, это миссис Берроуз виновата в том, что он стал таким. Она о нем не заботилась.

— А ты… для чего тебя туда послали? Следить за Уиллом… Или чтобы меня поймать?

— И то, и другое, — бесстрастно ответила Ребекка, полностью развернувшись к Саре. — Но главной задачей было вернуть тебя. Губернаторы желали, чтобы тебя остановили: твое исчезновение вредило Колонии. Непорядок. Все должны быть на своих местах.

— И тебе удалось выполнить задание, верно? Даже доставила меня живьем. Они небось чертовски тобой довольны.

— Не совсем так. В любом случае, ты сама решила вернуться домой. — Ничто в поведении Ребекки не указывало на то, что она радуется своему успеху. Девочка вновь повернулась к двери. Время от времени мимо нее мелькали ярко освещенные входы на разные уровни: свет ламп отражался в блестящих иссиня-черных волосах Ребекки.

После паузы девочка вновь заговорила:

— Наверняка тебе было очень непросто выживать все это время, постоянно на шаг опережая нас, изо дня в день общаясь с безбожниками… — Ребекка помолчала несколько секунд. — Тебе было тяжело вдали от всех, кого ты знаешь?

— Да, порой, — ответила Сара. — Говорят, за свободу приходится дорого платить.

Она понимала, что ей не стоит раскрываться перед стигийкой, но при этом чувствовала невольное уважение к девочке. Ребекку отправили во враждебный мир Верхоземья из-за Сары. И в таком юном возрасте. Почти всю свою жизнь девочка провела на поверхности, в доме Берроузов; у них с Сарой так много общего.

— А как ты? — спросила ее Сара. — Как ты справлялась?

— Для меня все было по-другому, — ответила Ребекка. — Жизнь в изгнании стала моим долгом. Все это немного напоминало игру, но я никогда не забывала, кому должна хранить верность.

Сара вздрогнула. Хотя эти слова, казалось, были сказаны без всякого упрека, реплика Ребекки стала ударом ниже пояса, задевшим Сарино обостренное чувство вины. Она вновь забилась в угол лифта и скрестила руки на груди.

Какое-то время обе молчали, а лифт продолжал опускаться со скрипом и стрекотом.

— Теперь уже недалеко, — объявила Ребекка.

— У меня к тебе последний вопрос, — резко сказала Сара.

— Конечно, — рассеянно ответила Ребекка, глядя на часы.

— Когда все закончится… когда я сделаю то, что должна… меня оставят в живых?

— Конечно. — Ребекка изящно развернулась и посмотрела на Сару. Она широко улыбнулась. — Ты снова станешь частью Колонии, будешь жить с Кэлом и с матерью. Ты важна для нас.

— Но почему? — нахмурилась Сара.

— Почему? Сара, разве это не очевидно? Ты же наша блудная дочь!

Ребекка улыбнулась еще шире, но Сара не смогла ответить тем же. Она совершенно запуталась. Может, ей самой чересчур сильно хочется верить в то, о чем говорит девочка. Внутренний голос настойчиво призывал Сару к осторожности. Но она не пыталась его заглушить. Горький опыт научил Сару: если дела идут так хорошо, что в это невозможно поверить, значит, почти наверняка верить и не стоит.



В конце концов кабина лифта подпрыгнула, приземлившись на упоры на дне шахты, от чего и Сара, и Ребекка подскочили на месте. Снаружи двигались тени. Сара разглядела руку в черном рукаве, потянувшую назад решетчатую дверь, и Ребекка с уверенным видом вышла из лифта.

«Ловушка? Тут мне и конец?» — застучало у Сары в голове.

Женщина осталась внутри лифта, но выглянула в коридор с отделанными металлом стенами, где в темноте скрывались два стигийца. Они стояли по обеим сторонам массивной железной двери, примерно в десяти метрах впереди. Ребекка подняла светосферу и жестом позвала Сару за собой, направившись к двери. То был единственный выход из коридора: на двери, покрытой блестящей черной краской, красовался грубо намалеванный нуль. Сара знала, что они оказались на самом нижнем уровне и что по другую сторону двери находится шлюз, затем еще одна дверь, а за ней — Квартал.

Вот он, последний шаг: если она пройдет через шлюз, то вернется назад в Колонию — и на самом деле навсегда окажется в лапах стигийцев.

Один из двух стигийцев, чье кожаное пальто до пят скрипело при каждом движении, вышел на свет и тонкими белыми пальцами потянул за край двери, отведя ее назад так, что она звякнула, ударившись о стену. Никто не произнес ни слова, и звук гулко разнесся по туннелю. Черные волосы стигийца, тщательно зачесанные назад, у висков начинали седеть, да и лицо его отличалось желтоватым оттенком и было изрезано морщинами. Складки на обеих щеках были так глубоки и уродливы, что казалось, будто оно вот-вот сложится вдвое.

Ребекка наблюдала за Сарой, ожидая, пока та войдет в шлюз.

Сара колебалась: все внутри нее кричало, что ей нельзя проходить через эту дверь.

Рассмотреть другого стигийца было сложнее, поскольку он оставался в тени, за спиной девочки. Когда на него наконец упал свет, Саре поначалу показалось, что он куда моложе первого: морщин не видно и волосы чистейшего иссиня-черного цвета. Но продолжая его разглядывать, девушка поняла, что он старше, чем она подумала поначалу: худое лицо было вытянуто до того, что щеки слегка впали, а глаза в тусклом свете напоминали полные зловещих тайн пещеры.

Ребекка продолжала смотреть на Сару.

— Мы пойдем вперед. Приходи, когда будешь готова, — произнесла она. — Хорошо, Сара? — мягко добавила девочка.

Старший из двоих стигийцев обменялся взглядами с Ребеккой и едва заметно кивнул ей, когда все трое вошли в тамбур. Сара слышала, как позвякивают их ботинки на рифленом полу цилиндрической комнаты, а затем шипение, с которым открылась вторая, задраенная дверь, — и почувствовала, как лица коснулся поток теплого воздуха.

Потом все затихло.

Они вошли в Квартал, ряд больших пещер, соединенных туннелями, где разрешалось селиться лишь наиболее доверенным жителям Колонии. И некоторым из них под надзором стигийцев дозволялось торговать с верхоземцами, чтобы получать сырье, которое невозможно было вырастить или добыть в Колонии или в лежащем под ней слое — в пугающих Глубоких Пещерах. Квартал чем-то напоминал пограничный город, да и условия жизни тут были не лучшими из-за постоянно грозивших обвалов и прорывов верхоземской канализации.

Сара наклонила голову, чтобы, прищурившись, всмотреться в темную шахту лифта над ней. Она поняла, что зря обманывала себя, думая, будто у нее еще есть выбор. Бежать некуда, даже если она того захочет. Она уже не хозяйка своей судьбы, ее жизнь — в руках стигийцев, с того самого момента, как она отвела нож от горла. По крайней мере, она еще жива. Да и что самое худшее они могут с ней сделать? Убить после того, как подвергнут одной из самых жутких своих пыток? В любом случае конец один. «Или сейчас умрешь, или потом». Терять ей нечего.

Последний раз обведя взглядом кабину лифта, Сара пошла к сумрачному внутреннему тамбуру шлюза. По всей длине овальной комнаты проходили глубокие выбоины. Ноги Сары скользили на заляпанных грязью железных бороздках пола, и ей пришлось держаться за стены. Женщина медленно добрела до открытой двери на другом конце. Предвкушение встречи с родным домом становилось все сильнее и сильнее.

Сара выглянула наружу. До нее донеслась мерзкая речь стигийцев, пронзительный стрекот, немедленно прекратившийся, стоило всей троице ее заметить. Они поджидали ее на некотором расстоянии, на другой стороне большого туннеля. Насколько Сара могла разглядеть в лучах светосферы Ребекки, он был пуст: впереди протянулась мощенная булыжником дорога, и рядом — каменная полоса тротуара, на котором и стояла Ребекка со стигийцами. Домов тут не было; Сара сразу поняла, что перед ней туннель, служащий большой дорогой; возможно, он ведет в одну из складских пещер, усеивавших окраины Квартала.

Сара медленно перенесла ногу через порог шлюза и поставила ее на блестевшую от влаги мостовую. Потом все так же медленно переставила другую ногу, полностью выйдя на улицу. Ей не верилось, что она и впрямь вновь оказалась в Колонии. Сара собралась сделать еще шаг вперед — и вновь засомневалась. Оглянувшись через плечо, она посмотрела на стену, элегантной аркой взмывавшую ввысь, чтобы соединиться с противоположной стеной, построенной точно таким же образом, хотя самый верх в полутьме разглядеть не получалось. Сара протянула руку и коснулась стены возле двери, прислонив ладонь к одному из огромных прямоугольных блоков, аккуратно вырезанных из известняка. Она почувствовала легкое гудение массивных вентиляторов, благодаря которым по туннелям циркулировал воздух. Все это было так не похоже на беспорядочную вибрацию верхоземского города над ее головой. Неизменность ритма успокаивала ее, словно биение материнского сердца.

Сара втянула в себя воздух. И тут же почувствовала знакомый запах: привычную легкую затхлость, в которой чувствовалось нечто от каждого жителя Квартала и еще большей по площади Колонии, находившийся под ним. Этот запах ни с чем не спутаешь, а она так давно его не вдыхала.

Она вернулась домой.

— Ты готова? — спросила Ребекка, нарушив ход Сариных мыслей.

Сара резко повернула голову в сторону троих стигийцев.

И кивнула им.

Ребекка щелкнула пальцами, и из теней на мостовую въехала запряженная лошадьми повозка, чьи железные колеса стучали по камням. Такие кареты — черные, угловатые, с четверкой снежно-белых коней — нередко встречались в Колонии.

Она остановилась возле Ребекки — кони били копытами и раздували ноздри, желая продолжить свой путь.

Строгий экипаж чуть качнулся, когда внутрь забрались трое стигийцев, и Сара медленно прошла к нему через дорогу. На месте кучера сидел колонист, пожилой человек в поношенной фетровой шляпе, сердито уставившийся на Сару маленькими глазками. Когда Сара прошла мимо лошадей, ее смутила суровость его взгляда. Она прекрасно знала, что он о ней думает. Возможно, кучер понятия не имел, кто она такая, но ему достаточно верхоземской одежды на ней и стигийского эскорта — для него она была врагом, ненавистным врагом.

Стоило Саре ступить на тротуар, и кучер сплюнул, едва не попав в нее. Сара тут же ступила на плевок, размолов его каблуком, словно давя отвратительное насекомое. Затем она посмотрела прямо на кучера, демонстративно возвращая ему полный ненависти взгляд. Они смотрели друг на друга в упор — так прошло несколько долгих секунд. Глаза кучера горели от гнева, но затем он вдруг моргнул и опустил взгляд.

— Что ж, начнем, пожалуй, — громко произнесла Сара и забралась в экипаж.

Глава 14

— Пить не хочешь? — поинтересовался Уилл. — У меня совсем в горле пересохло.

— Отличная мысль, — улыбнулся Честер, и его настроение тут же улучшилось. — Давай только нагоним нашего бойскаута — вон он, впереди.

Они подходили все ближе к Кэлу, по-прежнему быстро шагавшему в направлении одного из далеких огоньков, и тут мальчик повернулся к ним:

— Дядя Тэм говорил, что копролиты живут в земле… как крысы в норах. Говорил, у них там целые города и склады с едой, зарытые в…

— Осторожно! — крикнул Уилл.

Кэл затормозил в самый последний момент, прямо на краю темной пустоты на том месте, где должна была быть земля. Покачнувшись, он упал назад, на рыхлую почву, и из-под его ног вниз полетели камни с грязью. До мальчиков донеслись всплески воды, в которую все это упало.

Пока Кэл поднимался на ноги, Уилл и Честер осторожно приблизились к краю и заглянули вниз.

В свете фонарей они разглядели обрыв, метра четыре глубиной, а дальше — черную как смоль, покрытую рябью водную поверхность, по которой лучи фонарей разбежались кругами света. Казалось, течение здесь неспешное и ничто не напоминало о бешеной скорости подземного потока, встреченного ими ранее.

— Построено человеком, — заметил Уилл, указав на ровно вырезанные бруски камня, которыми были выложены берега канала.

— Не человеком, а копролитами, — тихо произнес Кэл, словно разговаривая с самим собой.

— Что ты сказал? — переспросил Уилл.

— Его построили копролиты, — повторил Кэл уже громче. — Тэм как-то мне рассказывал: у них тут огромные системы каналов, чтобы перевозить все, добытое в шахтах.

— Интересные сведения, они бы нам пригодились… чуток пораньше! — проворчал Честер себе под нос. — Ну что, Кэл, есть еще какие для нас сюрпризы? Скажешь что-нибудь умное?

Чтобы предотвратить очередную перебранку, Уилл предложил устроить привал. Обстановка тут же разрядилась, и они уютно устроились возле канала, опираясь на рюкзаки и потягивая воду из фляжек. Рассматривая канал, протянувшийся и в правую, и в левую сторону, все трое думали об одном: переправы нигде не видно. Придется просто идти вдоль берега и ждать, куда он их приведет.



Какое-то время мальчики сидели молча, но вдруг их насторожил тихий скрип. Встревожившись, они поднялись на ноги, глядя в черную темноту пещеры и стараясь навести фонари на то место, откуда, как им показалось, исходил звук.

Нос лодки, словно призрак, вдруг возник на самом краю созданного мальчиками пятна света. Не считая редкого всплеска воды, судно было погружено в такую тишину, что ребята заморгали, боясь, что глаза их обманывают. Лодка подплывала все ближе, и теперь они могли разглядеть ее получше: проржавленная коричневая баржа, невероятно широкая, сидела в воде очень глубоко. Через несколько секунд мальчики увидели, в чем причина. Судно было тяжело нагружено: в средней части высилась целая груда чего-то непонятного.

Уилл поверить не мог, что баржа такая длинная: она все тянулась и тянулась в круге света. Расстояние от берега, на котором стояли мальчики, до борта судна составляло не больше пары метров: они могли бы запрыгнуть на баржу, взбреди им это в голову. Однако ребята застыли на месте, пораженные и испуганные.

Появилась корма, на которой они увидели коротенькую трубу, откуда вырывались клубы дыма, после чего наконец-то услышали глубокие, приглушенные удары мотора. Мягкий звук напоминал ускоренное, но при этом ритмичное сердцебиение, звучавшее откуда-то из-под воды. Вдруг ребята заметили еще что-то.

— Копролиты, — прошептал Кэл.

На корме, не шевелясь, стояли три неуклюжие фигуры, одна из которых держалась за ручку руля баржи. Мальчики смотрели на них как загипнотизированные, а неподвижные силуэты подплывали все ближе. И пока баржа шла мимо берега, на котором стояли ребята, они смогли внимательно разглядеть раздутые, напоминавшие личинок подобия людей, с круглыми торсами и шаровидными руками и ногами. На них были защитные костюмы цвета слоновой кости, матовая поверхность которых поглощала свет. Головы у существ были размером с пляжный надувной мяч, но больше всего удивляло другое: там, где должны были быть глаза, светились огни — словно два прожектора. Именно поэтому можно было точно сказать, куда именно копролиты направляют свой взгляд.

Мальчики глазели на них открыв рот, но все три копролита, казалось, в упор их не замечали. При том, что ребята стояли на самом виду, на берегу, включив фонари на полную мощность, — а значит, не увидеть их копролиты просто не могли.

Однако они никак не реагировали и не подавали ни малейшего знака о том, что мальчики привлекли их внимание. Напротив, копролиты двигались очень медленно, словно коровы на пастбище, лучи из их глаз плавно перемещались по барже, словно огни разленившихся маяков, и ни разу на мальчиках не остановились. Затем двое из этих странных существ тяжеловесно повернулись: лучи заскользили вниз по левому, а затем по правому борту и переползли на нос судна, где и замерли.

Но вдруг третий копролит обернулся к ребятам. Он двигался куда быстрее двух своих сотоварищей; его глаза-лучи забегали вперед-назад по фигурам мальчиков. Уилл услышал, как взволнованно вздохнул Кэл, пробормотавший что-то, когда копролит провел пухлой рукой по глазам, подняв другую в приветственном — или, возможно, прощальном — жесте. Странное существо качало головой из стороны в сторону, словно стараясь рассмотреть мальчиков получше, без остановки водя глазами-лучами по ним туда-сюда.

Молчаливый контакт мальчиков и копролита был кратким, ведь баржа продолжала двигаться вперед, скрываясь в полутьме. Копролит все еще смотрел на них, но из-за увеличивавшегося расстояния и за клубами дыма из трубы два светящихся глаза постепенно угасали, пока окончательно не потерялись во тьме.

— Может, стоит уносить отсюда ноги? — спросил Честер. — Вдруг они тревогу поднимут или еще чего.

Кэл пренебрежительно махнул рукой:

— Нет, не поднимут… посторонних они вообще не замечают. Они тупые… только добывают камни, а потом меняются с Колонией на что-нибудь типа фруктов и светосфер, которые с нами ехали на поезде.

— Но что, если они расскажут о нас стигийцам? — продолжал настаивать Честер.

— Я же сказал… они тупые, они не умеют говорить и прочее, — устало ответил Кэл.

— Но что они такое? — спросил Уилл.

— Они люди… ну, типа людей… носят эти защитные костюмы, потому что тут жарко и воздух плохой, — ответил Кэл.

— Радиация, — поправил его Уилл.

— Ну да, называй как знаешь. Это все из-за породы в этих местах. — Кэл обвел рукой все вокруг. — Вот почему никто из наших тут надолго не задерживается.

— О, ни фига себе, просто замечательно! С каждым шагом все лучше и лучше, — пожаловался Честер. — То есть в Колонию мы вернуться не можем, но и тут нам оставаться нельзя. Радиация! Прав был твой отец, Уилл. И мы наверняка зажаримся в этой богом забытой дыре!

— Думаю, пока что с нами ничего не случится, — произнес Уилл, пытаясь уменьшить страхи друга, хотя и не слишком уверенно.

— Отлично, отлично, просто класс, — проворчал Честер и бросился к тому месту, где они оставили рюкзаки, все еще что-то бормоча.

— Что-то тут не так, — уверенно сказал Уиллу Кэл, как только они остались одни.

— То есть?

— Ну, ты видел, как последний копролит нас разглядывал? — заметил Кэл, качая головой, явно в замешательстве.

— Да, видел, — ответил Уилл. — А ты только что сказал, что они не замечают посторонних.

— Говорю тебе… обычно не замечают. Я их тысячу раз видел в Южной Пещере, и они никогда себя так не вели. Они никогда ни на кого прямо не смотрят. И двигался он странно… слишком быстро для копролита. Он вел себя ненормально. — Кэл остановился, задумчиво почесав лоб. — Может, здесь, внизу, все по-другому, ведь это их земля. Но все равно очень странно.

— Да, странно, — задумчиво согласился Уилл, даже не подозревая, что всего минуту назад он был совсем рядом с отцом.

Глава 15

Доктор Берроуз приподнялся — ему показалось, что он слышит тихий звон, каждое утро неизменно возвещавший подъем в поселении копролитов. Минуту он внимательно вслушивался, потом нахмурился. Ничего, лишь тишина.

— Проспал, наверное, — решил он, потирая подбородок, и с легким удивлением ощупал появившуюся на нем щетину. Он так привык к торчавшей во все стороны бородке, которую долго носил, что теперь, сбрив ее, начал по ней скучать. Где-то в глубине души ему нравилось, как он с ней смотрится. Доктор Берроуз пообещал себе, что вновь отрастит ее перед своим триумфальным возвращением, когда, в конце концов, вновь поднимется на поверхность земли, рано или поздно. На первых полосах газет он будет выглядеть особенно впечатляюще. Перед его глазами возникли заголовки: «Робинзон Крузо подземного мира», «Первопроходец Глубоких Пещер», «Доктор Аид…»

— Ну, хватит, — сказал себе доктор Берроуз, прекратив дразнить свое воображение.

Отбросив в сторону грубое одеяло, он сел на коротком матрасе, набитом материалом, напоминавшим солому. Для человека среднего роста вроде доктора матрас был коротковат, и потому ноги у него на полметра свисали с кровати.

Надев очки, доктор почесал шевелюру. Он сам попытался постричься, но оказался не лучшим парикмахером: кое-где волосы были срезаны до корня, а в других местах торчали клоками в несколько сантиметров длиной. Доктор зачесался еще сильнее, пройдясь по всей голове, а потом и по груди с подмышками. Нахмурившись от досады, он минуту рассеянно рассматривал кончики пальцев.

— Журнал! — вдруг воскликнул он. — Я же не сделал вчера записи.

Он вернулся так поздно, что совсем забыл написать о событиях вчерашнего дня. Щелкая языком, доктор Берроуз извлек книгу из-под кровати и открыл ее на еще не заполненной странице, где красовался лишь заголовок:

День 141

Под ним он и принялся писать, насвистывая что-то импровизированное и несвязное:

Ночью так все чесалось, что чуть не помер.

Доктор остановился и задумчиво пососал конец карандаша, а затем продолжил:

Вши просто невыносимы, и с каждым днем — все хуже.

Он обвел взглядом небольшую, почти круглую комнату — четыре метра от стены до стены — и поднял глаза к сводчатому потолку. Стены казались неровными: словно высохшую штукатурку или глину или что-то еще, из чего они были сделаны, накладывали вручную. Из-за формы помещения ему казалось, что он находится внутри большого сосуда: доктор усмехнулся, сообразив, что теперь понимает, как чувствует себя джинн, заключенный в бутылке. Это ощущение усиливал и тот факт, что единственный выход из комнаты находился под ним, в центре пола. Выход был прикрыт листом кованого металла, напоминавшим старую крышку от мусорного бака.

Доктор взглянул на свой защитный костюм, висевший на деревянном колышке в стене, словно сброшенная шкура ящерицы, из глазниц которой (куда были вставлены светосферы) исходили лучи света. Ему следовало бы уже надеть его, но доктор чувствовал, что обязан сначала закончить запись за предыдущий день. И потому продолжил писать в журнале:

Чувствую, что пришло время двигаться дальше. Мне кажется, копролиты…

Доктор помедлил, раздумывая, следует ли ему воспользоваться названием, которое он сам придумал для этого народа — при условии, что они являлись видом, отличным от Homo Sapiens, в чем он пока был не уверен. «Homo Caves», — произнес доктор, а затем покачал головой, решив пока его не употреблять. Не стоило путать понятия, пока он не приведет в порядок все факты. Он вновь взялся за карандаш.

Мне кажется, копролиты пытаются дать мне понять, что я должен уйти, хоть мне и неясно, почему. Не думаю, что это как-то связано со мной лично или, точнее говоря, с какими-то моими действиями. Могу ошибаться, но я уверен, что атмосфера в лагере полностью изменилась. За последние сутки здесь было больше движения, чем я наблюдал за два предыдущих месяца вместе взятые. Если прибавить сюда дополнительные запасы пищи, которые, как я видел, они заготавливают, и запрет женщинам и детям выходить за пределы поселения, то, кажется, они готовятся к осаде. Конечно, возможно, это лишь меры предосторожности, к которым они прибегают время от времени, но мне кажется, вскоре что-то должно произойти.

А потому, видимо, пришло время продолжить мое путешествие. Я буду очень по ним скучать. Они приняли меня в свое доброе, незлобивое общество, где, судя по всему, им друг с другом очень комфортно, и что самое странное — им хорошо и со мной. Возможно, это потому, что я не являюсь ни колонистом, ни стигийцем и они понимают, что я не угрожаю ни им, ни их детям.

Особенно меня поражают их чада — такие игривые и, даже можно сказать, склонные к приключениям. Мне постоянно приходится напоминать себе, что они просто молоды и вовсе не являются отдельным от своих родителей видом.

Доктор Берроуз прекратил насвистывать и усмехнулся, припомнив, как поначалу взрослые не желали даже отвечать на его взгляд, когда он пытался наладить с ними контакт. Они отводили в сторону маленькие серые глазки, всем видом выражая неуклюжую покорность. Его темперамент так сильно отличался от темперамента этого невзыскательного народа, что порой доктор воображал себя героем вестерна, одиноким стрелком, прискакавшим из прерии в город запуганных фермеров, шахтеров или кого-нибудь еще. Для них доктор Берроуз был всесильным, всепобеждающим героем, настоящим мужчиной. Ха-ха! Это он-то!

— Эй, продолжай, наконец, — напомнил он самому себе и начал писать дальше:

В целом, это очень кроткий, добрый и удивительно скрытный народ, и я не могу похвастаться, что близко узнал их. Быть может, в конце концов кроткие и в самом деле унаследовали землю.

Я никогда не забуду, какое милосердие они проявили, когда спасли мне жизнь. Я уже писал об этом, но теперь, собираясь уходить отсюда, очень много об этом размышляю.

Доктор Берроуз остановился и посмотрел вверх, уставившись перед собой, с таким выражением лица, будто пытается что-то вспомнить, но уже позабыл, зачем ему вообще надо было об этом вспоминать.

Затем он пролистал страницы журнала назад, пока не дошел до первой записи, сделанной сразу после попадания в Глубокие Пещеры, и прочел ее про себя.

Колонисты были весьма недружелюбны и молчаливы, когда увели меня очень далеко от Вагонетного поезда и проводили внутрь туннеля, который назвали лавовой трубой. Они сказали, чтобы я шел по ней к Великой Равнине — мол, то, что я хочу увидеть, встретится на пути. Когда я попытался задать им несколько вопросов, они повели себя очень враждебно.

Я не собирался с ними спорить и потому сделал то, что мне велели. Я пошел в сторону от них, поначалу очень быстрым шагом, но затем, когда вышел из их поля зрения, остановился. Я не был уверен, что иду в правильном направлении. Я подозревал, что они хотели, чтобы я запутался в лабиринте туннелей, поэтому вернулся назад и…

Здесь доктор Берроуз вновь прищелкнул языком и покачал головой.

…пытаясь найти дорогу, потерялся окончательно.

Доктор резко перевернул страницу, словно все еще был недоволен собой, а затем просмотрел описание обнаруженного им пустого дома с окружавшими его хижинами.

Он пропустил эту запись, словно она особо его не интересовала, открыв захватанную, грязную страницу. Здесь его почерк, и в лучшие времена не слишком разборчивый, казался даже хуже обычного, и второпях написанные предложения пересекали бумагу под самыми разными углами, словно в тетради не существовало разлинованных строк. Кое-где одни предложения были написаны прямо поверх других, скрещиваясь и перепутываясь, как горка бирюлек. В конце трех страниц подряд огромными, все более кривыми и косыми буквами значилось: Я ЗАБЛУДИЛСЯ.

— Да, непорядок, — укорил себя доктор Берроуз. — Но я был не в лучшем состоянии.

Затем его внимание привлек один абзац записи, и доктор прочел его вслух:

Не могу точно сказать, как долго я бродил по мешанине туннелей. Порой я терял всякую надежду и начинал мысленно принимать тот факт, что, возможно, мне никогда из них не выбраться, но теперь я знаю, что оно того стоило…

Сразу под этими словами красовался гордый подзаголовок: КАМЕННЫЙ КРУГ. На следующих страницах друг за другом шли наброски камней, составлявших подземный монумент, на который наткнулся доктор Берроуз. Он не только обозначил местоположение и форму каждого камня, но и тщательнейшим образом зарисовал в кругах на углу страниц (как обозначают увеличенные фрагменты) символы и странные надписи, вырезанные на их поверхности. Найдя древние письмена, доктор заметно воодушевился, несмотря на все усиливавшиеся голод и жажду. Поскольку он не знал, насколько ему придется растянуть свои припасы, он каждый день заставлял себя пить и есть как можно меньше.

Когда доктор разглядывал эти страницы, на его лице появилась самодовольная улыбка — он наслаждался плодами своего труда.

— Отлично, просто отлично.

Перейдя к следующей странице, он остановился, раскрыв губы в немом «О-о-о!», когда прочитал заголовок.

ПЕЩЕРЫ С ТАБЛИЧКАМИ

Ниже было написано несколько строк:

Я думал, мне крупно повезло, когда нашел Каменный круг. Я и не знал, что мне предстоит обнаружить нечто, с моей точки зрения, столь же или даже более важное. Пещеры были доверху заполнены табличками, десятками табличек, и на всех имелись надписи, отчасти похожие на те, что вырезаны на менгирах круга.

Далее следовали десятки страниц с изображениями табличек с мастерски зарисованными письменами, которые были на них вырезаны — каждая буква была тщательно скопирована. Но по мере того как доктор пролистывал страницы, наброски становились все менее аккуратными, и под конец казалось, что их рисовал ребенок.

Я ДОЛЖЕН ПРОДОЛЖИТЬ РАБОТУ — было написано под одним из последних, неряшливых изображений с такой силой, что карандаш продавил бумагу, а кое-где даже порвал.

Я ДОЛЖЕН РАСШИФРОВАТЬ ПИСЬМЕНА! ЭТО КЛЮЧ К ТЕМ, КТО ЗДЕСЬ ЖИЛ! Я ДОЛЖЕН УЗНАТЬ, Я ДОЛЖЕН.

Доктор провел пальцем по глубоким бороздам, оставленным карандашом на страницах, пытаясь припомнить, каким тогда было состояние его ума. Все как в тумане. Запасы пищи закончились, а он лихорадочно продолжал свою работу, практически не обращая внимания на то, сколько у него осталось воды. Когда и она вся была выпита, для доктора это оказалось полной неожиданностью.

Все еще пытаясь припомнить события того дня, он взглянул на заметку, нацарапанную второпях, но куда аккуратнее, почти без надежды, прямо посредине силуэта каменной таблички, рисовать которую он так и не закончил.

Я должен продолжить работу. Силы покидают меня. Камни, которые я вытаскиваю из кучи для осмотра, становятся все тяжелее. Очень боюсь уронить один из них. Я должен ост

На этом все закончилось. Доктор Берроуз не помнил, что случилось потом: разве что, уже на грани потери рассудка, он, шатаясь, отправился на поиски источника и, не найдя его, каким-то непостижимым образом сумел вернуться в Пещеру с табличками.

За пустой страницей следовало ДЕНЬ? и такие строки:

Копролиты. Я все думаю, удалось бы мне выжить, если бы два юных копролита случайно не наткнулись на меня и не позвали бы взрослых. Скорее всего, нет. Дела мои были плохи. Я припоминаю две странные фигуры, склонившиеся над моим журналом: они скрестили свои лучи, глядя на страницы, на которых я рисовал свои наброски. Но я не уверен, что действительно их видел — возможно, мой разум сам рисует картины того, что могло бы там произойти.

— Я отвлекаюсь. А это неправильно, — строго сказал доктор сам себе, покачав головой. — Вчерашняя запись! Нужно закончить вчерашнюю, именно вчерашнюю запись. — Он принялся быстро перелистывать страницы, пока не нашел ту, на которой начал писать, и поднес карандаш к бумаге.

Доктор Берроуз продолжил:

Утром, натянув защитный костюм, я прошел к продовольственным складам, чтобы забрать свой завтрак, через общую территорию, на которой несколько маленьких копролитов играли в нечто вроде нашей игры в шарики. Там их было десяток или больше, все разных возрастов: дети сидели на корточках и катали большие шары, сделанные из породы, напоминавшей отполированный сланец, по чисто выметенному участку земли. Они старались сбить вырезанную из камня кеглю, отдаленно напоминавшую человеческую фигуру.

Дети по очереди бросали в нее шары, но и после того, как каждый из них сделал свою попытку, кегля осталась на месте. Один из детишек поменьше протянул мне шар. Он был легче, чем я ожидал, и для начала я его несколько раз уронил (все никак не привыкну к перчаткам), а потом с некоторым усилием наконец сумел правильно расположить его между большим и указательным пальцами. Я как раз неуклюже пытался прицелиться, когда — представьте себе мое удивление! — серый шар вдруг ожил! Он развернулся и поскребся о мою ладонь! Это была огромная мокрица — я таких в жизни не видел.

Должен сказать, я был так поражен, что выронил ее. Она напоминала Armadillidium vulgare, мокрицу-броненосца, только сидящую на стероидах! У насекомого имелось несколько пар членистых ног, которыми оно воспользовалось на все сто, удрав от меня со скоростью звука, причем несколько ребятишек тут же бросились в погоню. Я услышал, как другие захихикали за своими защитными шлемами: им случившееся показалось очень забавным.

Позднее в тот же день я заметил пару более взрослых членов лагеря, готовившихся к отъезду. Они наклонились к друг другу, соприкоснувшись шлемами защитных костюмов, — вероятно, разговаривая, хотя их языка я никогда не слышал. Насколько мне известно, они, возможно, говорят по-английски.

Я последовал за ними, и они не стали возражать — они вообще никогда не возражают. Мы выбрались из лагеря наверх, и кто-то за нами вновь вкатил на место валун, чтобы перекрыть вход, через который мы вышли. Благодаря тому, что их лагеря вырыты прямо в земле на Великой Равнине и в боковых туннелях, ответвляющихся от нее (а порой их вырезают прямо в потолке), поселения копролитов практически незаметны для стороннего наблюдателя. Я шел за двумя копролитами несколько часов, пока мы не покинули Великую Равнину, свернув в проход, спускавшийся глубоко вниз, и, когда он выровнялся, я понял, что мы оказались в подобии портовой зоны.

Порт был солидным, с широкими железнодорожными колеями, идущими вдоль берега искусственного водоема. (Я считаю, что именно копролиты сконструировали железную дорогу для Вагонетного поезда, а также вырыли систему каналов — и то, и другое было чрезвычайно сложным делом.) У пристани были привязаны три судна, и я обрадовался, увидев, что копролиты сели на ближайшее из них. Я на таких лодках раньше ни разу не бывал. Судно было доверху загружено недавно добытым углем. В движение его приводил паровой двигатель: я наблюдал за тем, как копролиты побросали уголь в топку и зажгли его с помощью огнива.

Когда давление в котле достаточно выросло, мы отправились в путь, покинув водоем, километр за километром следуя по огороженным каналам. Несколько раз мы останавливались, чтобы пройти шлюзы, к которым подплывали — там я мог сойти с лодки на берег и посмотреть, как копролиты вручную поворачивают затвор шлюза.

Мы плыли вперед, и я много думал о том, как сильно этот народ и колонисты полагаются друг на друга — словно живут в некоем дефектном симбиозе, хотя, по моему мнению, фрукты и светосферы — слишком малая плата за тонны угля и железной руды, которые Колония получает взамен. Копролиты — лучшие из всех шахтеров на свете, и помогает им в трудах тяжелое оборудование, приводимое в движение паровыми двигателями (см. мои рисунки в Приложении 2).

Мы миновали несколько участков, где стоял невыносимый жар, которые я описывал ранее, — там, где лава, вероятно, течет близко под поверхностью породы. Я боялся и подумать, как высока температура снаружи моего защитного костюма, но проверять это мне не хотелось. В конце концов мы вновь оказались на Великой Равнине, двигаясь с большой скоростью, ведь топка теперь ревела вовсю, и я уже здорово устал (защитный костюм чертовски тяжел, когда носишь его долгое время), когда мы увидели несколько человек — я уверен, колонистов — на берегу канала.

Это точно были не стигийцы, и мне кажется, мы их напугали. Их было трое, весьма разношерстная команда, и они казались несколько потерянными, явно нервничали. Я не так много сумел разглядеть, потому что линзы моих очков в сочетании со светосферами вокруг окуляров костюма блестят так сильно, что вижу я не слишком хорошо.

С виду они были не похожи на взрослых колонистов, и потому я не имею ни малейшего представления о том, что они делали так далеко от поезда. Они смотрели на нас открыв рот, хотя двое копролитов, сопровождавших меня, как обычно ничего не заметили. Я попытался помахать этим троим, но они не ответили — возможно, их тоже отправили в Изгнание из Колонии, как отправили бы и меня, если бы только я сам не захотел увидеть Нижние Земли.



Доктор Берроуз перечитал последний абзац и вновь принялся мечтать с отсутствующим взглядом. Он представил свой потрепанный журнал, открытый на этой самой странице в стеклянной витрине Британской библиотеки — а то и в Смитсоновском институте.

— История, — сказал он сам себе. — Ты творишь историю.

Наконец он надел защитный костюм и, отодвинув дверь-крышку в сторону, спустился вниз по ступеням, вырезанным в стене. Внизу, стоя на тщательно выметенном земляном полу, доктор оглянулся вокруг, слыша, как в ушах шумит дыхание.

Как прав он был, чувствуя, что все вот-вот изменится!

Что-то и впрямь случилось.

В поселении было необычно темно — и оно полностью опустело.

В центре общей территории горел единственный мигающий огонек. Доктор Берроуз направился к нему, держась стены и вглядываясь в подпотолочные помещения над своей головой. Двойные лучи света из окуляров костюма дали ему возможность увидеть, что все остальные люки в других жилых комнатах открыты. Копролиты никогда их открытыми не оставляли.

Его догадка оказалось верной. Пока он спал, лагерь был эвакуирован.

Доктор подошел к свету в центре территории. Горела масляная лампа, подвешенная над столешницей из блестящего обсидиана, вставленной в заржавленную железную раму. До блеска отполированная черная поверхность, пестрящая разбросанными тут и там белыми пятнами, отражала свет словно зеркало, и доктор Берроуз не сразу увидел на ней что-то, залитое призрачными лучами колеблющегося пламени. На столе были сложены в ряд прямоугольные пакеты, аккуратно завернутые в нечто, напоминавшее рисовую бумагу. Доктор взял один из них, взвесив его в руке.

— Они оставили мне пищу, — произнес он.

Доктор неожиданно расчувствовался, его охватила немая благодарность к добрым существам, с которыми он провел столько времени, и он попытался стереть навернувшиеся на глаза слезы. Но рука в перчатке наткнулась на стеклянные линзы выпуклого шлема, надетого на нем.

— Я буду по вам скучать, — произнес доктор, но звук его дрожащего голоса за толстым защитным костюмом превратился в невнятное бормотание.

Быстро покачав головой, он заставил себя забыть об эмоциях. Доктор Берроуз не доверял подобным проявлениям сентиментальности. Он знал: стоит ему сдаться, и ему уже не даст покоя чувство вины перед оставленной им семьей, женой Силией и его детьми, Уиллом и Ребеккой.

Нет. Чувства — роскошь, которую он не может себе позволить, не сейчас. У него есть цель, и ничто не должно его от этой цели отвлекать.

Доктор Берроуз принялся собирать свертки. Когда он поднял последний, осторожно взяв его в руки, то заметил, что между ними был уложен свернутый пергамент. Он быстро вернул свертки на место и развернул свиток. Перед ним явно была карта, нарисованная жирными линиями, вокруг которых были разбросаны стилизованные символы. Он повернул пергамент, сначала в одну сторону, затем в другую, стараясь понять, в каком месте находится в данный момент. С триумфальным «Есть!» доктор нашел на карте поселение, в котором был сейчас, а затем, ведя по карте пальцем, проследил, куда уходит самая жирная черта — граница Великой Равнины. От ее края отходили крошечные параллельные линии, явно означавшие ответвляющиеся туннели. По соседству с ними было нарисовано множество других символов, которые с ходу доктор понять не мог. Он нахмурился, полностью сосредоточившись на карте.

Эти неловкие, неуклюжие и такие скромные существа дали ему все что нужно. Они показали ему путь!

Доктор, сложив руки вместе, поднес их к лицу, словно вознося молитву благодарности.

— Спасибо вам, спасибо, — произнес он, а в его голове тут же родилось множество мыслей касательно дальнейшего путешествия.

Часть вторая

Возвращение домой

Глава 16

Сара отодвинула жесткую занавеску, чтобы выглянуть в небольшое оконце в двери экипажа. Повозка проследовала по множеству сменявших друг друга темных туннелей и наконец свернула за угол, после чего Сара заметила впереди освещенный участок.

В свете уличных фонарей женщина разглядела первый из множества рядов стандартных домиков. Экипаж быстро двигался мимо, и Сара заметила, что некоторые двери открыты, однако на улице нет ни единого человека, а маленькие лужайки перед домами заросли высокими кустами черных лишайников и грибами, всюду разбросавшими споры. На тротуарах валялись предметы домашнего обихода: то и дело попадались кастрюли, сковородки и остатки сломанной мебели.

Кэб притормозил, чтобы объехать обвалившуюся часть туннеля. Обвал был серьезным: массивные блоки известняка свалились прямо на дом, проломив крышу и почти полностью разрушив здание.

Сара бросила удивленный взгляд на Ребекку, сидевшую напротив.

— Эту часть туннеля заполнят землей, чтобы мы смогли сократить число порталов, ведущих в Верхоземье. Одно из последствий вторжения твоего сына в Колонию, — сухо произнесла Ребекка, когда повозка вновь ускорила ход, покачиваясь при движении из стороны в сторону.

— Это все из-за Уилла? — спросила Сара, представив себе, как жестоко местные жители были выдворены из своих домов.

— Я же тебе говорила — его совершенно не волнует, кому он навредит, — ответила Ребекка. — Ты понятия не имеешь, на что он способен. Уилл — социопат, и кто-то должен его остановить.

Старый стигиец, сидевший рядом с Ребеккой, кивнул.

Так они и спускались по извилистым туннелям и мощенным булыжником дорогам все ниже и ниже, пока не миновали длинный ряд магазинов. Увидев заколоченные фасады, Сара сразу поняла, что многие из них уже давно закрыты.

На последнем отрезке спуска в Колонию смотреть было не на что, и Сара откинулась на спинку сиденья. Чувствуя себя неловко, женщина опустила взгляд, уставившись на собственные колени. Одно из колес на что-то наехало, и экипаж зашатался, рискуя опрокинуться, а всех его пассажиров резко подбросило на деревянных скамьях. Сара бросила встревоженный взгляд на Ребекку, ответившую ей привычной успокаивающей улыбкой, а повозка тем временем выправилась с громким треском. Двое других стигийцев оставались совершенно невозмутимыми. Сара украдкой посматривала на них, и при этом не могла унять дрожь.

Только представьте себе — враги, которых она ненавидела всеми фибрами души, находились от нее на расстоянии вытянутой руки. Они стали ее попутчиками. И сидели так близко, что Сара чувствовала их запах. В тысячный раз женщина спросила себя, чего они на самом деле от нее хотят. Возможно, они просто собираются бросить ее в тюремную камеру, как только достигнут места назначения, а потом — отправят в Изгнание или казнят. Но если так, зачем нужно было все это представление? В душе Сары росло непреодолимое желание скрыться, сбежать. Все внутри призывало ее к бегству, и женщина попыталась просчитать, как далеко ей удалось бы уйти. Она смотрела на ручку дверцы, беспокойно перебирая пальцами, когда Ребекка, протянув вперед руку, положила ее на Сарины ладони, успокоив их движение:

— Скоро будем на месте.

Сара попыталась улыбнуться и вдруг в свете мелькнувшего за окном фонаря увидела, что старый стигиец смотрит прямо на нее. Его зрачки были не такими иссиня-черными, как у других стигийцев, но обладали еще каким-то оттенком, легким намеком на цвет, не поддававшийся определению — нечто между красным и коричневым, который Саре казался даже темнее и зловещее черного.

Когда его взгляд на секунду остановился на ней, Сара ощутила сильнейшую тревогу, словно стигиец способен был прочитать, о чем она думает в эту минуту. Но затем он вновь отвернулся к окну и оставшуюся часть пути не смотрел в ее сторону, даже, когда заговорил. А за все время пути он открыл рот всего один раз. Стигиец вел себя как человек, умудренный годами: его тон не был мстительным, как в напыщенных проповедях иных высокопоставленных стигийцев, к которым привыкла Сара. Казалось, он взвешивает каждое слово, словно подбирая одно к другому прежде, чем выпустить их из тонких губ:

— У нас не так уж мало общего, Сара.

Сара резко повернула голову к стигийцу. Ее заворожила сеточка глубоких морщин в уголках его глаз, порой округлявшихся, словно он собирался улыбнуться — но стигиец ни разу не растянул рот в улыбке.

— Если мы в чем и ошибаемся, так это в том, что не признаем, что тут, внизу, есть несколько человек — их очень-очень мало, которые не так уж отличаются от нас, стигийцев.

Он медленно моргнул: они проезжали мимо особенного большого фонаря, так ярко осветившего карету, что на секунду стали видны все ее уголки. Сара заметила, что никто из двух других стигийцев не смотрит на старика, да и на нее тоже, а тот продолжил говорить:

— Мы стоим особняком, и время от времени вдруг появляется кто-то вроде вас. В вас есть сила, которой нет у других; вы противостоите нам с таким пылом, с такой страстью, какие мы ожидаем лишь от тех, в ком течет наша кровь. А ведь вы всего лишь боретесь за признание, отдаете все силы тому, во что верите — неважно, чему именно, а мы вас не слышим. — Он остановился, медленно вздохнув. — Почему? Нам так много лет приходилось главенствовать, держать в узде народ Колонии — ради общего блага, что мы привыкли ко всем вам относиться одинаково. Но не все вы из одного теста. Сара, хоть вы и колонистка, вы пылкая и целеустремленная и совсем… совсем не такая, как остальные. Возможно, нам следовало бы быть к вам терпимее — хотя бы ради огня, горящего в вашей душе.

Сара еще долго смотрела на стигийца во все глаза, когда тот закончил говорить, и спрашивала себя, ждет ли он от нее ответа. Она не могла понять, что он хотел сказать. Пытался проявить к ней сострадание? Или это такой стигийский метод: комплиментами ввести противника в заблуждение?

Или же он сделал ей некое странное, беспрецедентное предложение — присоединиться к стигийцам? Этого не может быть. О таком и подумать нельзя. Подобного не случалось ни разу: стигийцы и колонисты — две разные расы, угнетатели и угнетенные, как дал понять и старик-стигиец. И вместе им не сойтись… так оно всегда было и всегда будет во веки веков.

Сара не могла отделаться от этой мысли, пытаясь понять, на что намекал стигиец, и вдруг перед ней предстала еще одна возможность. Быть может, его слова означали лишь признание ошибки стигийцев, вроде запоздалых извинений за то, как обошлись с ее умирающим малышом? Она все еще раздумывала над этим, когда экипаж остановился перед Черепными воротами.

За всю свою жизнь Сара проходила через них десяток раз или около того, сопровождая мужа по тем или иным служебным делам в Квартал, где она ждала его на улице или, когда ее пускали на встречу, должна была сидеть молча. Так было принято в Колонии: женщины не считались равными мужчинам и никогда не имели права занимать какие-либо ответственные посты.

До Сары доходили слухи, что у стигийцев все по-другому. Живое тому доказательство сейчас сидело напротив нее — Ребекка. Саре трудно было поверить, что эта девочка, совсем еще ребенок, обладает такой властью. Она также слышала, в основном от Тэма, что существует особый внутренний круг, нечто вроде королевской семьи на высшей ступени стигийской иерархии, — но то было его личное, ничем не доказанное предположение. Стигийцы жили отдельно от народа Колонии, и потому никто точно не знал, что у них происходит, хотя слухи об их странных религиозных ритуалах передавались из уст в уста в тавернах, тихим шепотом, с каждым пересказом становясь все более преувеличенными.

И переведя взгляд с девочки на старого стигийца и обратно, Сара поймала себя на мысли о том, что они, возможно, родственники. Если верить молве, у стигийцев не было семей в привычном понимании этого слова; маленьких детей отдавали на воспитание специальным няням или воспитателям в частных школах.

Но глядя на этих двоих, сидевших рядом в темноте, Сара чувствовала, что их определенно связывает нечто особое. Она чувствовала между стариком и девочкой некую связь, сильнее обычной лояльности стигийцев друг к другу. Несмотря на солидный возраст и непроницаемое выражение лица, в обращении старика-стигийца с девочкой чувствовались почти неуловимые отцовские, чуть фамильярные нотки.

Мысли Сары прервал стук в дверцу экипажа, которая тут же открылась. Внутрь грубо ворвался ослепительно яркий свет фонаря, от блеска которого Саре пришлось прикрыть глаза. Затем последовал диалог: стигиец помоложе, рядом с Сарой, и тот, в чьей руке горел фонарь, обменялись пронзительными, щелкающими звуками. Свет исчез почти мгновенно, и Сара услышала звяканье опускной решетки — Черепные ворота поднимались. Она не стала наклоняться к окну, чтобы на них взглянуть, вместо этого представила себе, как решетка уходит внутрь огромного черепа, вырезанного из камня наверху.

Ворота предназначались для того, чтобы удерживать обитателей огромных пещер. Разумеется, Тэм нашел тысячу способов обойти этот, основной барьер. Он словно играл в веселую игру: всякий раз, когда один из его контрабандистских маршрутов обнаруживали, Тэм всегда умудрялся найти новый путь, по которому мог попасть в Верхоземье.

Более того, для своего побега Сара сама воспользовалась маршрутом, о котором он ей рассказал — через вентиляционный туннель. Вновь ощутив боль потери, Сара улыбнулась, вспомнив эту сцену: огромный Тэм, с медвежьими ручищами, как можно тщательнее нарисовал для нее сложную карту коричневыми чернилами на кусочке материи размером с маленький носовой платок. Она знала, что теперь этот маршрут бесполезен — стигийцы действовали неизменно быстро и его наверняка запечатали уже через несколько часов после ее побега на поверхность.

Повозка устремилась вперед с невероятной скоростью, спускаясь все глубже и глубже. Затем воздух вдруг изменился, и ноздри Сары наполнились запахом гари, а все вокруг завибрировало с низким, всепроникающим грохотом. Экипаж проезжал мимо главных вентиляторных станций. Высоко над Колонией, в огромном, специально вырытом котловане, были скрыты массивные вентиляторы, крутившиеся день и ночь, чтобы выводить из пещер смог и застоявшийся воздух.

Сара принюхалась и глубоко вдохнула. Здесь, наверху, запахи были сконцентрированы еще сильнее: дым костров, ароматы готовящейся пищи, вонь плесени, гнили и распада и общий смрад, исходивший от огромного числа людей, заключенных в несколько связанных между собой, пусть и довольно больших, подземных зонах. Дистиллированный экстракт всей жизни Колонии.

Повозка резко повернула. Сара схватилась за край деревянного сиденья, чтобы не соскользнуть с его потертой поверхности прямо на молодого стигийца рядом с ней.

Ближе.

Она все ближе к дому.

Экипаж продолжал двигаться вниз, а Сара в предвкушении наклонилась к окну.

Она выглянула наружу, не в состоянии заставить себя не смотреть на сумеречный мир, который некогда был единственно знакомым ей местом.

С такого расстояния каменные домики, мастерские, магазины, приземистые часовни и массивные правительственные здания, из которых состояла Южная Пещера, казались почти такими же, какими она видела их в последний раз. Сара ничуть не удивилась. Здесь внизу жизнь была столь же неизменна и постоянна, как бледные лучи светосфер, горевших двадцать четыре часа в день, семь дней в неделю на протяжении последних трехсот лет.

Наконец двухколесный экипаж промчался по спуску и на головокружительной скорости пронесся по улицам, причем люди отступали с его пути или быстро откатывали свои тележки на обочину, чтобы он их не сбил.

Сара видела, с каким озадаченным видом колонисты провожали взглядом летящую повозку. Дети указывали на него пальцами, но родители за руки тянули их назад, сообразив, что в экипаже едут стигийцы. Не стоит лишний раз попадаться на глаза представителям правящего класса.

— Мы на месте, — объявила Ребекка, открыв дверь еще до того, как экипаж успел остановиться.

Сара вздрогнула, узнав знакомую улицу. Она вернулась домой. Она еще не привела в порядок свои мысли, не была готова к этому. Дрожа, женщина встала, чтобы последовать за Ребеккой, когда та ловко спрыгнула со ступеньки экипажа на тротуар.

Саре не хотелось покидать повозку, и она задержалась на краю.

— Пойдем, — мягко произнесла Ребекка. — Пойдем со мной.

Она взяла Сару за руку и провела дрожащую женщину в полутьму пещеры. Позволяя Ребекке вести себя, Сара подняла голову, чтобы взглянуть на колоссальный каменный свод, нависший над подземным городом. Дым лениво поднимался из труб, вертикально вверх, словно с каменного полога наверху свисали ленты узкого серпантина, которые чуть подрагивали под напором свежего воздуха, проникавшего в пещеру через огромные вентиляционные отверстия.

Ребекка сжимала Сарину руку в своей и продолжала тянуть ее вперед. Послышался стук копыт, и рядом с двухколесным экипажем, откуда они только что вышли, остановился еще один. Сара остановилась, сопротивляясь Ребекке, и обернулась, чтобы взглянуть на него. Она с трудом различила за оконцем кареты Джо Уэйтса. Затем женщина вновь повернулась к ровному ряду домов, протянувшихся вдоль улицы. Она была совершенно пуста — что необычно в это время дня, и Сара тут же почувствовала, как внутри нарастает тревога.

— Я подумала, тебе не понравится, если все примутся на тебя глазеть, — пояснила Ребекка, словно читая мысли Сары. — Поэтому велела, чтобы эту часть на время отгородили.

— А! — тихо произнесла Сара. — И его тут нет, так ведь?

— Мы все сделали так, как ты просила.

Еще стоя в подземелье в Хайфилде, Сара настаивала лишь на одном условии: она не в состоянии снова увидеть мужа, даже после стольких лет. Сара не знала, почему именно: то ли потому, что с ним вернулись бы воспоминания о погибшем малыше, то ли потому, что сама не могла простить себе предательства, то, как она его бросила.

Сара по-прежнему и ненавидела и, когда у нее хватало духу быть честной с самой собой, любила его — в одинаковой степени.

Сара двигалась словно во сне — они подошли к ее дому. Он совершенно не изменился, будто она покинула его только вчера и не было этих двенадцати лет. Сара вернулась домой, столько времени проведя в бегах и отказывая себе в самом необходимом, скрываясь, словно загнанный зверь.

Она коснулась глубокого пореза на шее.

— Все в порядке, на вид ничего страшного, — проговорила Ребекка, сжав Сарину руку.

Вот, опять: девочка-стигийка, порождение самой отвратительной мерзости, пытается ее утешать! Держит ее за руку и ведет себя, будто она ей… друг! Быть может, мир сошел с ума?

— Ты готова? — спросила Ребекка, и Сара повернулась к дому.

В последний раз, когда она его видела, мертвого малыша положили на стол… Вон там, в этой самой комнате, — Сара бросила быстрый взгляд на спальню на втором этаже, — в ее с мужем комнатушке, где в ту жуткую ночь она сидела у колыбели. А тут, внизу — теперь она смотрела на окно гостиной — к ней вернулись воспоминания о прошлой жизни с двумя сыновьями: как она чинила их одежду, по утрам опустошала сливной колодец, приносила чай мужу, читавшему газету, и о голосе ее брата, Тэма, словно донесшегося из соседней комнаты, о его громком смехе под звон стаканов. Боже, если бы только он был жив! Милый, милый, милый Тэм.

— Готова? — снова спросила ее Ребекка.

— Да, — решительно произнесла Сара. — Я готова.

Они медленно прошли по дорожке к главному входу, но у двери Сара попятилась назад.

— Все в порядке, — успокаивающе проворковала Ребекка. — Тебя ждет мама. — Девочка толкнула дверь, и Сара последовала за ней в прихожую. — Она там, дальше. Пойди, поговори с ней. Я буду на улице.

Сара взглянула на знакомые обои в зеленую полоску, на которых висели строгие изображения предков ее мужа, целые поколения мужчин и женщин, ни разу не видевших того, что видела она, — солнца. Потом женщина коснулась дымчато-голубого абажура над лампой на столе в прихожей, словно проверяя, настоящий ли он, не снится ли ей какой-то странный сон.

— Не торопись, время у тебя есть. — После этих слов Ребекка развернулась и уверенными шагами покинула дом, оставив Сару в одиночестве.

Глубоко вздохнув, на негнущихся ногах, словно робот, женщина прошла в гостиную.

В камине горел огонь, и комната выглядела такой же, как и всегда, разве что чуть обветшавшей, слегка утратившей краски от дыма, но все равно теплой и уютной. Осторожно ступая, Сара подошла к персидскому ковру и кожаным креслам с изящными подлокотниками, чтобы рассмотреть, кто там сидит. Ей все еще казалось, что она может проснуться в любую минуту и все будет кончено, тут же потускнев в памяти, как это всегда случается со снами.

— Мам?

Старушка слабо подняла голову, словно очнувшись от дремоты, но Сара сразу поняла, что мама не спала — на сморщенных щеках у нее застыли слезы. Мать забрала седые волосы в неаккуратный узел и надела черное платье с простым кружевным воротником, спереди застегнув его скромной брошью. Сара вдруг почувствовала, как от наплыва чувств ее охватывает слабость.

— Мам… — Голос ей не повиновался, раздался лишь слабый хрип.