– В общем, недорого, чего говорить. Если на Бродвее за средний спектакль вы платите от 150 до 300 долларов, то миллион рублей за такое событие, как «Овация» – недорого. Тем более, что это как бы в культуру.



Про культуру Константин Натанович упомянул к месту. Год спустя, в самом кризисном и боевом для «Овации» 1995-м, именно в министерство культуры РФ Кузнецов и обратится за покровительством и поддержкой. Но в Старый Новый год 1994-го он «банковал» еще вполне уверенно, и встречал российскую «деловую и культурную элиту», как посол на приеме в собственной резиденции. А элита, кажется, не вполне представляя кто такие и откуда взялись хозяева мероприятия, тем не менее, чувствовала, что «засветиться» на «Овации» следует. Среди гостей попадались весьма неожиданные для такого поп-общества персоны. Допустим, маститые кинорежиссеры Сергей Бондарчук и Станислав Говорухин. У создателя «Места встречи…», криминального героя «Ассы», депутата Госдумы я спросил: почему вы здесь? И ответил он странновато: «По всему. Что я, по-вашему, только в сумасшедший дом хожу». Кто вас пригласил? – «Откуда я знаю…».

Тут появилась хорошо мне знакомая мхатовская прима Ирина Мирошниченко. – «Неужели вы потратились на приглашение? – Нет. Кто-то меня пригласил, конверт доставили в театр. А сколько это стоит? – Миллион. – Правда? Как интересно! Я и не знала. Пожалуй, за такую сумму я бы его не купила».

Александр Градский, по обыкновению, был еще откровеннее. – «Как же «патриарх русского рока», испытывающий, как вы сами мне говорили, «отвращение к бизнесу», очутился среди попсового бала и дам в бриллиантах? – Мне тут выпить дали бесплатно. – Поздравляю. Но что вы тут делаете? – Наблюдаю. – Многое видно? – Кое-что. Путем наблюдения делаются выводы, переходящие затем в артистические и музыкальные проекты. Интересно смотреть на людей, тем более, многие из них со мной здороваются, улыбаются. – А вы пьете шампанское и иронизируете? – Я всегда это делаю. А тут к тому же тепло, и ботинки у меня не промокают, и, повторю, еще выпить на халяву дают. А я человек небогатый. – Так вход сюда стоит миллион! – А я, опять-таки, бесплатно. Мне приглашение дали. – Кто? – Хрен его знает. Прислал кто-то… – Ушки-то не завянут от того, что здесь исполняют? – Да, это довольно трудно. Но неудивительно. Я такую музыку уже слышал. А пришел, чтобы посмотреть, как люди устраивают представление, фуршет и т. п. – Здесь и Константин Боровой. Вы, ведь, «наехали» друг на друга в «Пресс-клубе» с гэкачепистами… – «Наехал» он на меня. Я на него не «наезжал». Он для меня как бы всего лишь перепродаватель компьютеров, хотя и воспитанный, умеющий тонко мыслить человек. Но пока еще не сделавший чего-то особенного, достойного уважения. Однако как личность он мне интересен. Думаю, будь больше таких людей, нам удалось бы проще сделать какие-то вещи».

Оценивая «Овацию», Градский дипломатично признался, что не хочет «лажать вечер», на который его «любезно пригласили». Но заметил, что «неправильно вручать национальную музыкальную премию, опираясь на расширенный зрительский опрос. Это похоже на очередной хит-парад. А столь почетную награду должно присуждать все-таки жюри из 100–150 настоящих специалистов». Это опять была не только апелляция к опыту «Грэмми», но и мысль, декларировавшаяся основными оппонентами «овационеров». Кузнецов и Сиротюк в первые годы своего проекта утверждали, что лауреаты их премии определяются путем «народного опроса», после подсчета нескольких сотен тысяч присланных на адрес «Овации» писем. Недовольные же итогами премии или недостаточной подконтрольностью ее основателей, намекали, что победу на «Овации» можно просто купить и даже расценки периодически озвучивались.

Вообще, «Овация» была противоречива во всем. Ее упрекали в продажности и одновременно стремились к ее золоченым статуэткам, чтобы затем поставить их на видном месте в своем офисе, домашней гостиной и подчеркнуть свое лауреатство в каком-нибудь пресс-релизе или интервью. Церемонии вручения премии дышали показным дружелюбием и эмоциональностью участников в своей аперитивно-банкетной части, и сдержанной, почти холодной реакцией на успех коллег в зале. Аплодисменты победителям еле шуршали при их появлении на сцене. Та же Мирошниченко сразу обратила на это внимание: «Хотелось бы большей доброжелательности зала. Те же исполнители на своих обычных концертах слышат значительно больше приветствий публики. И это обидно. Почему так происходит, не знаю. Но от сидящих в зале этот праздник тоже во многом зависит».

Людмила Гурченко, тоже получившая приглашение «от кого-то» на «Овацию-94», сразу после церемонии сетовала мне и на «слегка провинциальный» оттенок действа. «Шоу получилось средне неудавшимся. У организаторов «Овации» еще мало опыта. Такие вещи нужно делать чаще. А то выйдет та же история, что с музыкальными фильмами, которые снимают у нас раз в пять лет. Делают и выявляют кучу ошибок, но за такой срок все забывают и в новой работе их повторяют. К таким действам у нас не привыкли. Смотрите, ведь все зажаты, и лишь те, кто когда-нибудь наблюдал по видео вручение «Грэмми» или «Оскара», знают, как надо реагировать.

– Вам близки люди, которым вы сегодня вручали награды?

– Очень близки. Я, например, спела первую песню Игоря Николаева. Отсюда пошла его композиторская дорожка, а то ведь никто не хотел исполнять его сочинения. С Федором Бондарчуком я закончила недавно его первую картину. Она называется «Люблю!».

На ночном изобильном фуршете «Овации» в той же «России», я оказался за столом с 31-летним президентом Калмыкии Кирсаном Илюмжиновым и его «официальным советником» в тот период, «первым советским миллионером» Артемом Тарасовым, только приехавшим из Лондона, где он проживал не один год. Именно с благосклонностью этих людей к «Овации», некоторые связывали ее финансовую устойчивость.



– Кирсан, какими судьбами здесь?

– На «Овации» я всегда. Присутствовал при рождении этой премии. Помню, тогда мы были вместе с Юрием Айзеншписом. У меня давние связи почти со всеми артистами, участвовавшими в сегодняшней церемонии. Я со многими дружу, они бывают у меня в Калмыкии. Да и Старый Новый год сегодня.

– Кто из них ваши самые близкие друзья?

– Крис Кельми, Сергей Крылов, Володя Пресняков, Олег Газманов.

– Почему президент за обычным фуршетным столом, а не ест где-нибудь в более привилегированном, обособленном месте?

– Ну, кто-то же должен перестраиваться.

– Вы купили или получили приглашение?

– Мне позвонили друзья. Сейчас же идет Совет Федерации и времени практически нет, а тут удобный случай сразу многих увидеть.

– Вы покушаете и уедете или останетесь на ночную дискотеку?

– Посмотрю по времени, возможно, останусь. Я любитель дискотек.

– Будете танцевать?

– Почему бы и нет? У меня два международных приза за исполнение танцев: в Америке – ковбойского, в Сеуле – бального.

– А любимые исполнители есть?

– По настроению. Очень нравится «Ласковый май». Хотя многие удивляются. Помню, как Юра Шатунов приезжал меня поддержать во время президентской кампании.



Тут к разговору подключился Тарасов.

– Артем, для бизнесмена вашего уровня, миллион за билет, полагаю, не сумма?

– Смотря куда идут эти деньги. Вот в Англии я недавно был на тусовке с принцем Чарльзом. Билет туда стоил около трех тысяч фунтов стерлингов плюс аукцион, в котором нужно было за 500–800 фунтов покупать какие-то мягкие пушистые игрушки. Но все деньги шли на поддержание общества пожарников. А значит, это недорого, потому что в Англии нужны пожарники.

– А куда идут деньги от тусовки «Овации», знаете?

– Мне удалось поговорить с одним из организаторов данной акции, и он сказал, что строит детский лицей, это даже лучше, чем поддерживать пожарников. Поэтому я бы заплатил с удовольствием. Вот билет на балет Григоровича в «Альберт-Холле», где демонстрировались всего три двадцатиминутных отрывка, стоил 125 фунтов, почти 400 тысяч, если в рублях. Но на «Овации»-то: со столом, музыкой, с Новым годом. Так что, в переводе на рубли такой билет и в Англии стоил бы миллион. То есть, цена не завышена.

– Ваше впечатление от увиденного здесь?

– Я пытаюсь вернуться домой, и делаю это в том числе на «Овации». Тут интересно, я вижу наше совершенно новое поколение бизнеса – значит, не все потеряно, значит, не удалось все это в зародыше угробить. И я очень рад.

– Никто из звезд не обращался к вам за финансовой поддержкой?

– Пока нет. Но я люблю поэзию Газманова и хочу издать его книгу. Тем более, сегодня он стал поэтом-лауреатом. Я сам предложил ему спонсорство, и он согласился. Кстати, она будет иметь стопроцентный коммерческий успех.



Вот в таком примерно ключе «Овация» гуляла и отмечала своих избранников в первые годы существования премии. Игорю Крутому и «АРСу» в ее «народных голосованиях» ни в 1992-м, ни в 1994-м первенствовать не удалось. Да и почти никому из отмеченных на предыдущих страницах этой книги «олигархов» тоже. И в 1995-м «империя» нанесла «ответный удар». Вожди российского музыкального рынка сначала, вроде бы, предложили Кузнецову подвинуться, и передать им «контрольный пакет» набиравшей рейтинг «Овации». Когда же Георгий Николаевич рискованно заупрямился, и те, кто «в теме» делали ставки, как быстро он лишится своего проекта и сколь печально окончится его карьера, ситуация развернулась совсем любопытно. Ключевые фигуры нашего шоу-бизнеса (будучи между собой жесткими конкурентами) заключили что-то типа картельного сговора, образовали союз «Квинта» (президентом выбрали Крутого) и накрыли «Овацию»… «Звездой» – то есть, своей «профессиональной премией в области популярной музыки». В долговечность структуры, соединившей Крутого, Лисовского, Зосимова, популярных телеведущих и так же продюсеров Ивана Демидова («Музобоз»), Юрия Николаева («Утренняя звезда») верилось с трудом. Они, конечно, презентуя «Квинту», говорили о долгосрочной стратегии, выработке важных принципов развития отрасли и т. п. Но было очевидно, связывает их лишь неприязнь к Кузнецову, узурпировавшему почетную награду «прикрываясь государственным статусом».

«Квинта» сподобилась на единственную «Звезду», церемония вручения которой прошла в марте 1996-го в столичном театре Российской армии. Затем и «Квинта», и «Звезда» исчезли. Но годом раньше, в марте 1995-го, противостояние «квинтовцев» и «Овации» стало психологическим триллером российского шоу-бизнеса, с почти шекспировскими страстями. Третья «овационная» церемония была назначена в Кремлевском дворце на 3 марта. Ряд артистов терзался сомнениями – идти туда или нет? Все понимали, что «Квинта» мероприятие бойкотирует, и не сочтут ли ее влиятельные учредители лояльных к Кузнецову штрейкбрехерами?

И тут, за два дня до события, шокирующая страну весть – убит популярнейший ведущий, глава ОРТ (ныне – Первый канал) Влад Листьев! Вручение «Овации» совпадает с днем прощания с Владом. У владельцев премии (и так сомневавшихся в успехе предстоящей акции) есть значительный повод отменить церемонию в связи с трауром. Аналогичный повод для неявки в Кремль появился у приглашенных и номинированных на «Овацию». Премия обрела определенный статус, была на слуху, некоторые звезды не стремились резко с ней порывать, но ослушаться «Квинту» казалось себе дороже. И тут – драматичное стечение обстоятельств. Если потом «Овация» выплывет, свое отсутствие на церемонии-95, всегда можно со вздохом объяснить: «Вы же помните, какой тогда был день…».

Вручение, однако, не отменили. Кремлевский зал остался полупустым. Открывавшая церемонию Ирина Понаровская вышла на сцену в черном наряде и на ходу поменяла текст своей речи. Более десятка победителей за своими наградами не явились (к слову, именно в тот раз «лучшей фирмой, работающей в шоу-бизнесе» провозгласили «АРС»). Обстановка в Кремле была минорной и вяловатой. Слово «провал» неоднократно произносилось в разговорах присутствовавших. Еще и флер скандальности потянулся за боссом «Овации». В ряде СМИ Кузнецова фактически прямым текстом называли жуликом и пройдохой, указывали на его неудачную попытку собрать «высшую академическую комиссию» премии, на обиду почтенного Махмуда Эсамбаева, неизменно являвшегося на «овационные» мероприятия в своей папахе, и все еще не удостоенного звания «живой легенды», на то, что спонсоры один за другим отказываются от поддержки «Овации» и даже ее главный патрон – Кирсан Илюмжинов – охладел к проекту. «Столько плохого не писали даже о Гитлере! – воскликнул Кузнецов, когда я встретился с ним в Театре Эстрады через неделю после кремлевской церемонии. – Я ни с кем не искал вражды. Хотел и хочу, чтобы «Овация» была общим добрым делом, как и все прочее, что мы собираемся воплотить. Кому я мешаю? Тот же Эсамбаев понятия не имеет, что такое создать премию. Ну потрать, если хочешь, три миллиона долларов и попытайся конкурировать. Я только «за». Потому что считаю – нам обязательно нужно создать разветвленную инфраструктуру шоу-бизнеса в стране. Пока ее нет. Не понимаю, зачем уничтожать то, что уже действует и напоминает ту самую модель, к которой желательно стремиться.

Мне ясно, почему все кинулись против «Дессы»… (О фирме, организовавшей в 1993 году первые гастроли Майкла Джексона в Москве, и никогда ранее не имевшей прямого отношения к шоу-бизнесу, в этой книге еще будет упомянуто)… и предприняли все возможное, чтобы ее уничтожить. Но я-то свой, не водкой торгую, а из той же профессии. И меня так подставляют – ни одно данное мне обещание, жесткое, задокументированное, не было выполнено. Иногда просыпался и думал – это сон. Ну, невозможно такое понять человеку с нормальной психикой. Представьте, «Хопер» сам вызвался быть генеральным спонсором, мы загодя подписали договор (это ведь не шутки!), а за 20 дней до торжества в Кремле выясняется, что данная фирма неплатежеспособна. Мы все равно справились, но конечно, когда расходы столь велики, желательна поддержка. Хорошо, что буквально за несколько дней до вручения премии совершенно неожиданно нам помог Супримэксбанк, до этого не делавший никаких громогласных спонсорских заявлений.

– Как вам кажется, фирмы, отвернувшиеся от вас, действительно оказались финансово несостоятельны для спонсорства или, оценивая ситуацию, решили, не раздражать своими действиями «Квинту»?

– Не хочу ничего анализировать, ибо, выстраивая догадки, можно многое наговорить. Но отмечу, что класс свой люди из «Квинты», к которым я, кстати, по-прежнему хорошо отношусь, здесь не показали. Собравшись такой компанией, можно было сделать что-нибудь покруче. Я бы, скажем, нашел способ, чтобы не состоялось то, чему я препятствую. Сначала меня раздражало непонимание причин, из-за которых возникло это противостояние, а потом, будучи в душе экспериментатором, я сам отказался от компромиссов.

– После церемонии вы хотя бы по телефону общались с кем-то из «Квинты»?

– Нет. Никаких контактов пока не было. Но, думаю, они еще впереди. Мы все равно найдем рациональное решение и оптимальную модель.

– Один из заметных представителей нашего шоу-бизнеса сказал мне, что уверен – у «Овации» либо уже есть огромные долги, либо они появятся. Поскольку, окажись он спонсором кремлевской акции (с его точки зрения полностью провалившейся), без сомнения, потребовал бы возмещения морального ущерба за то, что его втянули в авантюру, подрывающую его имидж.

– Да, те люди, которых вы называете влиятельными в российском шоу-бизнесе, сделали все возможное, чтобы у меня были долги. А теперь разглагольствуют, прогнозируют мое будущее – этакая бездарная, дерьмовая игра. Сделал и смотришь – получилось или не получилось. Так вот, отвечаю – нет у меня долгов! Нет!

– Что значит «они сделали все»?

– Это касалось и артистов, и распространения билетов по Москве, которое блокировали телеканалы… О финансовых проблемах я уже говорил. Мы никогда ничего не скрывали. О нас все известно. Вот, смотрите, афиша «Овации» – вот указаны спонсоры. Некоторые «доброжелатели» тщательно их переписали и по этим фирмам названивали, передавая какую-нибудь «ценную» информацию о нас. А уж сколько «прекрасного» обо мне написали в прессе! Официально и громогласно объявили вором, жуликом, непорядочным человеком, непрофессионалом, занимающимся не своим делом. Утверждали, что я ни с кем не могу найти общего языка – короче, просто психически больной человек.

Думаю, причина в том, что все эти годы я не шел ни на какие принципиальные компромиссы, сулившие, в моем понимании, разрушение самой конструкции «Овации». Люди же, так сказать, делящие наш шоу-бизнес, похоже считали, что и так все хорошо.

Мы работаем, развиваем систему «Овации», закладываем аллеи звезд, продвигаем создание собственного телеканала и т. п., а на нас просто откровенно «катаются» и журналисты, и шоу-бизнесмены, развлекаясь и проверяя свои профессиональные возможности. Короче, кто больше всех делает, того и наказывают. Слава богу, мы не дети, и наказаний особо не боимся. Или давайте признаем, что наш шоу-бизнес – наглухо закупоренная бочка без шансов на развитие и выживание.

Ведь, что такое «Квинта»? Иллюзия. Разве можно координировать союз из нескольких человек, у которых кроме нынешнего противостояния «Овации» абсолютно разные цели и интересы, каждый из которых стремится быть первым? Допустим, Крутой или кто-то еще завтра скажет – хочу то-то, а с ним не согласятся – все благополучие рассыплется как карточный домик.

У меня же, повторяю (и это самое интересное), при всех разногласиях, нормальные, человеческие отношения с каждым членом «Квинты», и предлагаемая мною конструкция казалась мне удобной для всех. Готов был взять на себя миссию отслеживать интересы каждого «квинтовца» пока они бы занимались собственными проблемами. Разве это плохо? Кто бы мне такое предложил!

– Довольно сложное объяснение. Давайте, перейдем к более конкретным вещам. Накануне церемонии доминировало суждение о том, что корень конфликта не в обвинении вас в жульничестве и чем-то подобном, а в том, что многим кажется, «Овация» из национальной награды превратилась в премию господина Кузнецова. И именно это мотивировало «Квинту» поразмышлять над созданием новой премии.

– Да, я слышал. Но, честное слово, даже не знаю, как ответить. По сути, это еще один психологический удар по мне. Убежден – у нас нет ни одной организации, газеты, журнала, которые использовали бы в своих оценках нашей эстрады по-настоящему объективные критерии. Я задался целью сделать то, чего никто не делал, – создать реальную, объективную систему. Потратил уйму времени и сил, чтобы собрать академическую комиссию, в которую вошел 61 человек. Пусть кто-нибудь соберет хотя бы 15. У нас прошли два заседания, реальное голосование. Специально сделал все, чтобы полностью устранить обвинения в том, что «Овация» – это премия Кузнецова.

Разговоры же о создании других премий, «по-настоящему национальных» – иллюзия. Пока у нас все строится на деньгах и власти. Ты ведь тоже профессионал, неужели веришь, если та же «Квинта» создаст премию, она будет объективной и законной? Все попытки учредить премию предпринимались у нас пока лишь с одной целью – пропагандировать интересы определенной узкой группы лиц. Собираются, допустим, несколько влиятельных в шоу-бизнесе людей, каждый из которых ведет каких-то артистов, и учреждают свою премию, после чего садятся и делят ее, как пирог: эти номинации – твои, эти – твои, эти – мои. И не перед кем не нужно отчитываться, потому что корреспонденты даже побоятся их о чем-то таком спросить, заранее зная ответы. Вот, если такие премии будут созданы, все поймут, насколько это смешно. Я подобные модели создавать не хочу. Видимо, некоторых этим и не устраиваю.

– Но ведь мнение о вашей необъективности возникло не на пустом месте. Скажем, ваша академическая комиссия изначально насчитывала в два раза больше членов, чем число проголосовавших, и можно допустить, что бюллетени заполнили в основном те, кто по-прежнему имеет с вами хорошие отношения.

– В таком случае моими друзьями можно назвать и теперь уже бывшего председателя «Останкино» Яковлева, и главного редактора «АиФ» Старкова, а я с ними ни разу в жизни не встречался.

– У присутствовавших 3 марта в Кремлевском дворце сложилось впечатление, что церемония редактировалась по ходу действия? И, ближе к финалу, премии вручали тем номинантам, которые находились в зале. Например, из претендовавших на награду поп-певиц в зале появилась только Анжелика Варум, ее и наградили.

– Мы приглашали всех номинантов, а лучших выбирала комиссия. Конверты с именами победителей были заклеены за сутки до церемонии, и честное слово, никаких изменений 3 марта не вносилось, а являться в зал или нет – личное дело каждого.

– Вы согласны с циничной гипотезой, что для тех гостей «Овации», что не желали портить отношения ни с вами, ни с «Квинтой», сложилась в тот день удобная ситуация – церемония совпала с панихидой по Владу Листьеву, и это был повод не приехать на награждение?

– Вручение национальной премии – это не фестиваль, не концерт, не торжества, посвященные 8 марта, это не развлечение в принципе. Церемония – зеркало, отражающее конкретное время в конкретной стране. Она может получиться как веселой, счастливой, так и грустной, с оттенком того дня, в который проводится. Когда во время какой-нибудь 35-й «Овации» кому-то захочется за большие деньги купить телеверсию 3-й церемонии, состоявшейся давным-давно, в XX веке, и которую толком уже никто не будет помнить, он сразу увидит реальность, в которой она происходила, и тот момент, когда одному человеку вместо «Овации» положили цветы на сцену, где он должен был ее получить. Хотя действительно, многие после случившегося убийства звонили мне и извинялись за то, что вряд ли придут третьего марта в Кремль.

– Вы считаете поэтому не было Пугачевой с Киркоровым, приезд которых всех очень интересовал?

– Да, Алла объяснила свое отсутствие именно этим. Кстати, на днях я разговаривал с Филиппом, и в ближайшее время мы будем доснимать Аллу Борисовну у нее дома, где и вручим ей награду. А в тот день она действительно с утра до вечера находилась на скорбных мероприятиях.

– Извините, Георгий, а почему вообще в зале было так мало народу?

– Причина та же. Посудите сами: только «Останкино» получило около 700 приглашений, но все сотрудники в тот день были на панихиде. Около 600 приглашений было передано правительствам Москвы и России, но и там были озабочены трагическими событиями.

– Чем объясните отсутствие главного покровителя «Овации» Кирсана Илюмжинова? Кажется, и с ним отношения у вас в определенной степени разладились? Во всяком случае, в одном интервью он заявил, что поддерживает саму идею национальной премии, а кто будет ее президентом, вы или другой человек, ему неважно.

– Не знаю, почему он не приехал в Кремль. Может, это результат «стараний» уважаемого Махмуда Эсамбаева, тоже сделавшего все возможное, чтобы в течение одного дня стереть в порошок то, что делалось другими людьми несколько лет. Он написал огромную телеграмму всем президентам восточных республик, и в первую очередь Кирсану Илюмжинову, где высказал много «лестного» обо мне. И подписался под ней, перечислив все свои звания и даже назвавшись «вашим братом». Удивляюсь, что он не направил послание в ООН, а то я скоро собираюсь в Нью-Йорк, и надо бы там предупредить людей, что Кузнецов вор, подонок и мерзавец, а то они могут мне поверить.

Честно говоря, если бы я пекся исключительно о себе, то сказал бы своим оппонентам: братва, предлагаю два варианта – либо вы подаете на меня в суд и мы разбираемся по закону (поскольку где-то уже фигурировали какие-то суммы, которые я у кого-то украл) и, если я не прав, меня сажают в тюрьму, либо неправы вы, и тогда извольте публично выйти на улицу и извиниться. Хотя мы и живем в удивительной стране, какие-то рамки, думаю, все же существуют. Если кого-то обвиняешь, подумай – не ошибка ли это, не дурная ли шутка. Вдруг выяснится, что люди – такие существа, с которыми шутить вообще нельзя?

– Один известный продюсер рассказывал мне, как вы звонили ему накануне церемонии, уговаривая прийти, но он отказался, ответив, что вы столько уже обманывали, что будьте теперь прокляты вместе с вашей «Овацией».

– Я написал более 300 писем-приглашений всем номинантам последней «Овации» и лауреатам предыдущих. Но, когда накануне церемонии убили Влада, я, как и все, был потрясен и, просидев час буквально в шоке, решил позвонить некоторым людям, посчитав, что они хотят услышать меня, и мое понимание ситуации, а заодно объяснить им, как пройдет церемония. При всем уважении к нам у многих могло сложиться мнение, что мы устроим пир во время чумы. Что касается проклятий, то это тот самый разговор об объективности и субъективности. Сейчас у нас в шоу-бизнесе немало людей вкладывают огромные деньги в раскрутку какого-нибудь артиста, но по нашим документам он не становится лучшим, а ведь «Овация» как бы является той лакмусовой бумажкой, которая должна подтвердить или опровергнуть правильность вложения денег и объективность результатов некоторых злит.

– Вспомнил еще один любопытный факт, исходя из которого присутствовавшие на церемонии сделали вывод, что финансовое состояние «Овации» все-таки не ахти. На прошлых вручениях премии, да и во время заседаний нынешней академической комиссии вы потчевали собравшихся роскошными фуршетами. А в Кремле нынче угощали весьма скромно и лишь перед началом действа. Принципиально отказались от «большой жратвы» или средств не хватило?

– Крутизна акции зависит, наверное, не от количества бутербродов, а от происходящего на сцене. О финансовом же крахе «Овации» можно было говорить в том случае, если бы церемония не состоялась. Мне вообще, кажется, пресса, выдвигая огромное количество придирок, не понимает – чем меньше будет нас, тем хуже будет ей. О чем тогда писать? Только кто на ком женился, кто с кем развелся?

Повторю, если бы меня не подвели по причине своей неплатежеспособности люди, с которыми я договаривался, которым хотелось «попонтяриться», объявив всем: «Мы дадим «Овации» миллион долларов», в то время как у самих «бабок» просто не было, то сейчас мы имели бы настоящее, роскошное, красивое для страны дело. И я тут же поделил бы его на всех. На ту же «Квинту», кстати. Упростил бы в этой стране жизнь всем и спас уйму денег – и ничего не нужно было бы создавать. Ведь когда «Овацию» стали топтать, на 13 января была объявлена презентация другой премии. Где она? Есть «Ялта-Москва-транзит» – убогий, скучный конкурс, проводящийся на некрасивой сцене. «Азия даусы», организаторы которой сейчас в финансовом кризисе. Борис Гительман-Наумов (тогда гендиректор продюсерской фирмы «Ангажемент», и гендиректор «Славянского базара»), махнувший ручкой и уехавший за рубеж. «Поколение» – этакий клубный междусобойчик за 50 000 долларов.

В общем, когда выяснится, что в стране ничего не осталось и самый главный праздник – «Песня года», построенный по принципу 70-х годов, где выходит 30 артистов и все одинаково хорошие, тогда все поймут, как это скучно.



Лексика и логика Кузнецова, спустя четверть века, смотрятся колоритным оттиском далекой эпохи. Но некоторые его (и не только его) предположения подтвердились: про «Квинту», например, или поиск «по-настоящему объективной» премии, что ведется в российской музиндустрии до сих пор. Тогда же, во второй половине «девяностых», «Овации» удалось уцелеть и до миллениума сохранять статус наиболее звучной награды в отечественном шоубизе. Более того, под эгидой «российской “Грэмми”» набрал обороты и «аналог голливудской “Аллеи славы”» – проект «Площадь звезд» у ГЦКЗ «Россия», где каждую именную плиту закладывали с парадными речами, салютом и телесъемкой.

Дошла «Овация» и до персонального награждения Игоря Крутого, как «композитора года». Это было в «России» в мае 1998-го. Забавно, что открывалась та церемония номинацией «журналист года», победителем в которой стал я. То есть, «золотые ладошки» мы с Игорем Яковлевичем получили одновременно. Он меня тогда первым в зале лично и поздравил. Будь это годом ранее, главы «АРСа» в «России» бы не было.

Мы разговаривали незадолго до «Овации-97» и Крутой, несмотря на быстро угасшую «Звезду», в отношении кузнецовского проекта оставался столь же скептичен, как прежде.



– Игорь Яковлевич, «Квинту», напоминавшую «семибанкирщину» русского шоу-бизнеса, представляли широко и громко, как и рожденную ею «Звезду». А исчезло то и другое, почти незаметно, вовсе без речей и точной даты…

– Да, «Квинты» нет уже почти год. Думаю, первый же разговор ее создателей друг с другом на повышенных тонах и послужил началом распада. Структура и смысл содружества изначально были неправильными. С одной стороны, нам не хотелось дублировать деятельность друг друга, и корпоративный принцип мог помочь. Но вышло иначе: все, что мое – мое, а что ваше – наше. Так содружество не построишь.

Ваня Демидов правильно тогда предупреждал: рано объединять финансы. Сначала надо укрепить как бы политический союз, разобраться между собой. А все закончилось призывами: давайте все возможности и деньги в кучу. Но кучи-то оказались у всех разными. Тут и появились сомнения. Попытки сближения без антагонизма сошли нет.

– Вместе со «Звездой».

– Ну, премию, считаю, мы сделали нормально. «Овация» себя замарала неправильным подходом к делу. Там утрачена всякая объективность, то есть, та атмосфера, которая существует в американских «Грэмми» и «Оскаре», когда открывается на сцене конверт и пять номинантов замирают в ожидании результата.

Можно критиковать состав академической комиссии «Звезды», его выбор и т. п., но какие результаты будут объявлены во время церемонии, не знал никто. За этим следила независимая аудиторская фирма. «Звезда» прекратила свое существование из-за разборок в «Квинте». А «Овация» продолжает существовать только по причине отсутствия сегодня другой мало-мальски объективной награды. Появится таковая или возродится «Звезда», и «Овации» нечего будет делать. Она превратится в частный телепроект. Считаю, что Кузнецов не имел право объявлять свою премию национальной.

– Значит, даже если вас пригласят на майскую церемонию «Овации», вы не придете?

– Нет.

Повелитель «Песни года» в бронированной машине

Как сказано выше, Крутой вновь появился на «Овации» в 1998-м уже в звании народного артиста России, обладателя именного диплома (повешенного на стене в «арсовском» кабинете маэстро) «За большой вклад в развитие демократии», подписанного и врученного ему Борисом Ельциным по окончании феерического избирательного президентского тура «Голосуй, или проиграешь» 1996 года, и в ранге главного «тяжеловеса» российского шоу-бизнеса, не прекращающего публичную и «теневую» борьбу со своими критиками и конкурентами.

Отдельно «прилетало» Крутому «по творческой части» – за композиторскую «многостаночность» (в середине «девяностых» был момент, когда он писал альбомы сразу 11 (!) популярным исполнителям и за год сочинил более сотни песен), и за «коммерциализацию и узурпацию» самой рейтинговой эстрадной программы отечественного телевидения – «Песня года». Почти забытая сегодня певица Анастасия (тогда способная устроить свой сольник в «России») пыталась даже «броситься на амбразуру» и через различные СМИ высказать Крутому свои претензии. Не думаю, что именно этот шаг обрушил ее карьеру, но как-то совпало, что после нескольких резких заявлений она из поля зрения широкой публики навсегда выпала.

В предновогоднем разговоре с главой «АРСа», накануне 1997-го, я поинтересовался:



– Игорь Яковлевич, правду говорит Анастасия?

– Конечно, нет. Ее скандальное поведение – один из современных способов раскрутки артиста. На мой взгляд, певица должна все-таки петь. Мало того, лично я Анастасию в глаза не видел. Она не приходила в «АРС» и не предлагала свои песни в программу.

– Но действительно мне приходилось общаться со многими исполнителями, которые считали успехом то, что были бесплатно приглашены вами в «Песню года».

– Если откровенно, раньше существовало процентов десять артистов, которые приводили с собой каких-то спонсоров. Невозможно, чтобы такая передача существовала без финансирования, потому что расходы на нее очень большие. Четыре финальных концерта стоят 464 тысячи долларов. Доход в случае 100-процентного аншлага – в районе 480 тысяч долларов. Съемки зональных программ «Песни» приносят фирме ежемесячный минус в 10 тысяч долларов. То есть за 11 месяцев, без учета финальной программы, потери составляют 110 тысяч долларов. Как-то все надо закрывать. Или ты считаешь, что я должен заниматься только самопожертвованием?

Если кто-то из исполнителей уменьшал свой гонорар, выступая от нашей фирмы, или находил тех, кто вкладывал деньги в проект, я не видел в том ничего зазорного. Другое дело, что формулировка всех подобных действий звучала иначе – «мы платим Крутому». Это достаточно обидно. Я не бедный человек и не полный идиот, чтобы мне так платили. Платят за то, чтобы передача стала выигрышней, чтобы в ней появлялось больше нового, современного, различных эффектов и т. п. За то время, что мы продюсируем «Песню года», ее рамки расширились далеко за пределы России. Она поедет осенью в Германию и Израиль и уже побывала в Штатах. Да, в основном там в зал приходила русскоязычная публика, но в Нью-Йорке забредали и несколько сот американцев, хотя бы потому, что действие происходило в таком зале, как «Радио Сити Мьюзик Холл» в центре Манхэттена.

«Песня года» монополизирована мной не более, чем «Утренняя звезда» Юрием Николаевым, «Музобоз» Иваном Демидовым или «Смак» Андреем Макаревичем.

– Говорят, за отказ исполнять песни Крутого можно вылететь из обоймы эфирных исполнителей?

– Все это чушь! Хотя отдельные артисты в нее верят. Например, недавно мне позвонила Надежда Чепрага и заявила прямым текстом: «Дай мне песню, я хочу появиться в «Песне года». Я удивился: «А как это взаимосвязано?».

– Сколько ваших песен звучит в нынешней «Песне года»?

– Не больше, чем, допустим, песен Матецкого. Ну, Миша Шуфутинский поет мою песню, Вадик Байков, Саша Серов, Валера Леонтьев, Ирина Аллегрова…

– А в принципе можно представить эту программу без творений Крутого?

– Можно. У каждого композитора есть свой срок. Когда испишусь, спокойно продолжу заниматься продюсерской деятельностью, если в том будет надобность.

– Вы ежегодно выдаете такое количество шлягеров для различных исполнителей, что, можно подумать, дни и ночи напролет проводите в студии. Между тем последние годы о вас говорят в основном как о крупном предпринимателе или, если хотите, высокопоставленном чиновнике шоу-бизнеса.

– В России я фигурирую как чиновник, за океаном – как композитор. Получилось так, что моя супруга живет в Америке, и приезжая туда, я там и работаю. Набираю с собой из Москвы кучу стихов и сочиняю на некоторые из них мелодии.

– Не раз от артистов слышал пожелание, чтобы «Песня года» шла хотя бы не под плюсовую фонограмму.

– Хм… Мне очень нравится, когда это идет от артистов. Хочешь, я с ними соглашусь, и ты послушаешь, что получится.

– Зачем же вы таких артистов приглашаете?

– Нет, я не хочу опорочить всех. Процентов 70 могут выступать «вживую». Но техника еще недостаточно совершенна для высококачественной работы в телеэфире. Столкнулся с этим на MTV Awards, где устроителям шоу было начхать на тех, кто присутствовал в зале. Они делали чисто телевизионную версию. Перед выступлением каждого артиста техники становились задницами к залу и двигали аппаратуру, декорации, делали перемонтаж. Мы же пытаемся найти середину. Дабы и аудитория в зале, и миллионы телезрителей были примерно в равных условиях.



После распада «Квинты» (а скорее в связи), Крутой усилил свою охрану и пересел в бронированную машину. Его секьюрити располагались не только на входе в «АРС», но и непосредственно у рабочего кабинета композитора. В беседах «не под запись» в 1996-м, Игорь Яковлевич называл мне имена тех, кого остерегается. Но когда мы говорили «для печати», некоторую конкретику вуалировал. «Наш шоу-бизнес не такая уж страшная сфера. Хотя в нем есть свои экземплярчики. В принципе, если человек криминогенный, то не важно: производит он детское молоко или организует концерты – вокруг него всегда будет криминальная аура. А если он – нормальный, ничего мрачного не случится.

– Вы сейчас пользуетесь охраной только в офисе?

– Нет, сейчас я и перемещаюсь вместе с ней.

– Чувствуете какую-то угрозу?

– Есть определенные опасения. Это произошло совсем недавно. До этого телохранители мне были не нужны.

– Вы подчеркивали, что рейтинг «Песни года» столь высок, что создать альтернативу такой программе почти нереально. Это «священная корова» нашего шоу-бизнеса. Вокруг нее еще может развернуться борьба?

– Думаю, да.

– Ваши оппоненты сомневаются не только в прозрачности «Песни года», но и уверены в «продажности» предвыборного тура «Голосуй, или проиграешь».

– Он не был продажным. Вообще артисты в определенной степени рисковали. Ведь чем закончатся выборы, было неизвестно. Сказать, что они работали за деньги… Ну мы погашали некоторые расходы, и если кто-то из них что-то и получал, то это смешные суммы по сравнению с теми, которые они могли заработать, гастролируя сольно.

– В туре вращались только деньги «АРСа» или вы получали что-то от администрации президента?

– Нет. Деньги от администрации мы не получали. Они поддерживали нас только своими представителями и работниками службы безопасности, которые перемещались с нами по туру и решали возникавшие проблемы.

– Сложно было получить подобный заказ?

– Не скажу, что сложно. Фирма на слуху, контрактами и устными договоренностями с нами было связано большинство ведущих эстрадных музыкантов. Поэтому обращение к нам людей из предвыборного штаба президента было не случайным. Они решили, что именно мы в состоянии собрать стадионы и организовать рекламную кампанию. Ехать мы предлагали только звездам, поэтому рассказы одной начинающей певицы о том, что она не поехала в тур по идейным соображениям – вранье, она просто не звезда.

– Говорите – артисты рисковали. В таком случае вы рисковали тем более?

– Думаю, завершись выборы иначе, неприятности бы последовали. Хотя музыка всегда остается нужна. Никогда не забуду, как 19 августа 1991 года мы с Валерием Леонтьевым собирались записывать песню «Было, но прошло». В 9 утра я проснулся, увидел новости, позвонил Валере и сказал: «Включи телевизор». Он посмотрел минуты две и ответил: «Слушай, но петь-то надо при любой власти». Мы встретились и поехали в студию.

Сейчас многие пытаются раскрыть секрет, почему «АРС» на вершине, почему Крутой на виду. Есть несколько причин. Одна из них – очень сильная команда, которая со мной работает: Володя Дубовицкий, Боря Крутоголов, Виктор Дудин, Слава Кормильцев, Саша Михайлов. Ребята, нацеленные на результат, а не на понты. И второе: когда говорят, что я достиг чего-то благодаря связям, отвечаю, что просто встаю раньше и ложусь позже, чем другие композиторы.

– Вы знали, куда будете отступать в случае провала Ельцина на выборах?

– Откровенно говоря, у меня было ощущение, что он победит. Если бы чувствовал, что победить может другая сторона, не знаю, как бы себя повел. Впрочем, рассуждая по-честному, и президентская победа, которую мы поддерживали, принесла свои сложности. Знай я все это заранее, не уверен, ввязались бы мы в эту акцию. Вообще лучше в политику не влезать.



В апреле 1997-го Крутой устроил в «России» новую серию своих творческих вечеров, уже привычно напоминавших парад главных российских поп-лиц. Только без Пугачевой в финале. Свои отношения с Примадонной в тот момент маэстро описывал лаконично: «У нее свой план возобновления эстрадной карьеры». А он реализовывал свой, становясь все более влиятельным боссом, с роялем в придачу.

Не прошло и года, как в той же «России» в феврале 1998-го Игорь Яковлевич еще одним концертным сериалом представил «Незаконченный роман» с Ириной Аллегровой. Предварительно программу «обкатали» в Израиле, а до того Крутой более месяца привычно творил в Штатах в кругу семьи, и поведал мне подробности: «Мы улетели в Америку 31 декабря вместе с Валерой Леонтьевым. По традиции встретили Новый год в Майами. А затем я перебрался в Нью-Йорк, где 9 января состоялась моя свадьба».

Вообще-то, со своей второй супругой Ольгой композитор жил уже давно. Но традиционную свадьбу решили сыграть лишь теперь. В нью-йоркском «Распутине» собралось «человек 150 друзей». А днем позже Крутой провел в знаменитом «Радио Сити Мьюзик Холл» свой творческий вечер. «Впервые случился такой переаншлаг, что человек 200–300 не попали в зал». Любопытно, что оба события почтил своим присутствием популярный мэр Нью-Йорка Рудольф Джулиани – тот самый «Руди», что двадцать лет спустя станет личным адвокатом президента США Дональда Трампа.

Как только Крутой «после свадьбы» прилетел в Москву, я с ним повстречался.

– У вас действительно большая дружба с Джулиани?

– Нет, врать не стану. Но концерт мой он открывал, и там даже шутили, что в следующий раз я напишу песню для него.

– Потом вы воспользовались данным знакомством на израильской границе?

– Отчасти, да. Мне, точнее всем, израильтяне почему-то устроили в аэропорту тотальный досмотр. Когда услышали, что я композитор, попросили предъявить доказательства в виде нот. Слава богу, тетрадь у меня оказалась с собой. Всегда беру ее в самолет, поработать. Однако тетрадь их тоже не убедила. Они захотели увидеть фотографии, подтверждающие, что я действующий музыкант. Мне удалось найти лишь мое совместное фото с Джулиани. Больше вопросов не последовало. Теперь, наверное, в загранпоездках буду вешать себе эту карточку на грудь.

– Как вам кажется, раздел сфер влияния в российской шоу-индустрии, где нынче вращаются нехилые суммы, завершился или публика еще услышит новости из этой области в криминальных сводках?

– Что-то все равно происходит. Вспомни не столь давнее убийство основателя «ЗеКо рекордс» Зеленова.

– А выход на данный рынок какой-нибудь новой структуры возможен?

– Теоретически – да.

– И ее не задушат?

– Как ее можно задушить, если она будет основываться на больших спонсорских средствах? Начнется перекупка артистов.

– И вы не сможете воспрепятствовать, например, взвинчиванием цен на собственные песни или напоминанием о том, что, погнавшись за прибылью, некоторые исполнители рискуют утратить ваше доброе расположение?

– Артистам важно зарабатывать, показываться в эфире. Личных отношений, даже очень хороших, надолго не хватит. Хотя с разбега выйти на рынок новой структуре будет, наверное, сложновато. Было две подобных попытки. Сперва дерзнул Борис Гительман. Но быстро обанкротился и уехал от проблем во Францию. Затем порыв попытался осуществить рижский предприниматель Игорь Попов. Начал устраивать концерты в «Октябрьском» в Питере, снимать клипы. Но его тоже постигла неудача. В нашем деле нужно действовать все-таки постепенно, связи и репутация приобретаются годами.

Сиделец Айзеншпис. «На моей голове “праздников” нет»

«Артист, каким бы талантливым он ни был, ничего самостоятельно в современном шоу-бизнесе не сделает. Пусть у тебя диапазон октав больше, чем на рояле помещается, и тексты ты пишешь суперталантливые. Ну, а дальше-то что?» – говорил мне в 1991 году человек, треть жизни отсидевший в тюрьме «при застое» – за «государственные преступления», а в «девяностых» трижды награжденный национальной музыкальной премией «Овация», как «продюсер года», и тогда же попавший в список «самых влиятельных персон в российском шоу-бизнесе», опубликованный популярным в ту пору глянцевым журналом «ОМ». Звали его Юрий Шмильевич Айзеншпис. Собственного имени ему порой вполне хватало, чтобы раскрутить спонсоров на солидные суммы под любой свой продюсерский проект. «Шмилич» или «Шпис», как величали его в музыкальной среде, являлся не только ходячей историей советского «подпольного» предпринимательства, но и обладателем специфического мышления и речевой стилистики. Порой он выдавал откровенные перлы, а иногда ему (как Раневской в театральном мире) приписывали авторство искрометных фраз, типа: «Дайте мне пять минут телеэфира в прайм-тайм, и я лошадь сделаю поп-звездой».

Образно говоря, Юрий Шмильевич «лошадей» и раскручивал – за единственным исключением, странно попавшим в его «портфолио». Речь, разумеется, о группе «Кино», к которой Айзеншпис подобрался (для многих неожиданно) примерно за год до гибели Виктора Цоя. С такого альянса Шмилич начал свое «посттюремное» возвращение в большую игру. И это стало первым примером эффективной интеграции героев «любительского» русского рока в поп-культуру.

На мою реплику, что Айзеншпис нуждался в «Кино» больше, чем группа в нем, продюсер в 1994-м, в период возрастания «цоемании» (зашедшей сегодня, тридцать лет спустя, на новый виток) ответил: «Согласен, они уже были широко известны. И я никогда не утверждал, что сделал «Кино». Но в успехе Цоя, в том, что он стал больше чем просто музыкантом для миллионов своих поклонников, есть частица и моего труда. Я вытащил его на ТВ, организовал раскрутку в газетах, провел большую рекламную компанию. У нас с Витей были хорошие, дружеские отношения. Хотя, конечно, его кассеты покупали и когда он представлял еще, скажем так, подвальный ленинградский рок. Но Цой все понимал, он стоит на три головы выше своих коллег по андеграунду, поскольку осознал себя артистом, который должен играть на стадионах, а не в подвалах. Я на него не воздействовал, не призывал писать коммерческую, танцевальную музыку. Он сам к этому пришел, чувствуя конъюнктуру.

Вообще, неправильно говорить: Айзеншпис делает артистов. Нет, мой успех в том, чтобы в куче напускного, навозного, что у нас сейчас есть на эстраде (мне по 5–10 человек в день звонят, песни в трубку поют, кассеты предлагают, спрашивают: «Как вам кажется, хорошо я пою?»), найти настоящий талант. И такой талант я нашел. Хотя мог спокойно работать с Киркоровым, он мне предлагал. Или с Муромовым, Макаревичем, «Браво». Они все приходили ко мне, просили о сотрудничестве. И рок-группы обращались – «Моральный кодекс», «Алиса», другие. Но мне не хотелось превращаться в администратора. По большому счету данным исполнителям я уже был не нужен. А мне интересно заниматься творческим процессом».

В такой процесс, да с «талантом», который он «сам нашел», Юрий Шмильевич одержимо погрузился в конце 1993-го. Из молдавской глубинки он «выписал» 19-летнего смазливого студента без особых вокальных и исполнительских данных, Владислава Твердохлебова, дабы превратить его в поющего супербоя Влада Сташевского. Шмилич рвался доказать всем, что у него получится собственная версия сказки про папу Карло и Буратино, поскольку раздражали намеки на его предыдущие проекты – группы «Технология» и «Янг Ганз» – мягко говоря, не перевернувшие мир и угасшие. Сташевскому предрекали ту же участь. Мол, как только «бабки» на его раскрутку иссякнут (а о происхождении этих средств ходила разная информация) – артист «сойдет с пробега». Так, по сути, и вышло. Но несколько лет Айзеншпис удерживал подопечного в топе, демонстрируя на примере Влада свои продюсерские методы и приемы. В начале 1995-го за утренним кофе в ресторане на набережной Москва-реки Шмилич делился со мной «секретами ремесла».



– Сколько уже вложено в Сташевского?

– Проект дорогой и в нем не только мои деньги, но и средства различных коммерческих структур, которые выступают как спонсоры или меценаты. Да, есть люди просто дающие деньги и не требующие ничего взамен. Другие просят как-то отметить их участие в прессе, на обложке диска или в рекламной продукции.

– А как насчет довольно распространенной в нашем шоу-бизнесе практики расчетов со спонсорами заказными концертами или частью гонораров?

– Нет. Я никому за их вклад ничего не должен и не обязан. То есть, обязан чисто по-человечески. Большинство помогающих – мои друзья, знакомые или те, кто считает, что поддержка артиста полезна для их имиджа и процветания фирмы. При этом не бывает так, чтобы я просто пришел в какой-то банк и попросил денег. О моих трудностях и трудностях Влада знают, повторяю, знакомые, знакомые моих знакомых или люди, которым я о каких-то своих проблемах рассказывал и их заинтересовала финансовая сторона проекта.

– Вы умышленно подбираете друзей и знакомых способных помочь материально?

– А от кого еще ждать поддержки, как не от состоятельных людей?

– Я о том, что есть миллионы людей, у которых вообще нет состоятельных знакомых.

– Это их проблемы. А я на то и Айзеншпис – известный человек, для многих что-то значащий и являющийся гарантом того, что, взявшись за дело, выполняю его качественно.

Мне ведь помогают не обязательно материально. Иногда это информационная поддержка, предоставление эфирного времени. Допустим, «Европа плюс» сделала немало для того, чтобы Влад стал очень популярен в России.

– Много среди финансово помогающих вам, тех, с кем вы встретились в тюрьме?

– Да, каждый раз встречаю все новые лица, ведь сроки у всех были разные. Многие как-то находят телефон, звонят. Иногда помогают даже те, кто освободился раньше меня.

– Выходит, все они оказались ныне людьми не бедными и не пропащими?

– Да, не пропащими. Дело в том, что отбывающий наказание зачастую не является ни преступником, ни бесчестным человеком. В то время, да и сейчас, в тюрьму нередко попадают люди, не совершившие преступления.

– Согласны, что в нашем шоу-бизнесе сегодня немало персоналий с уголовным или околокриминальным прошлым и настоящим?

– Ну, если рассматривать вопрос таким образом, то и я человек с уголовным прошлым, но преступником себя не считаю. Я – жертва системы. Еще на суде в одном из последних слов, предоставленных мне нашим правосудием, я заявил: настанет время, когда государство и общество принесут мне извинения. И такой момент настал. Передо мной извинились за то, что я незаконно отсидел столь длительный срок.

– Как вам удалось просуществовать там семнадцать лет? Ведь нравы в подобных местах, в общем-то, известны. А вы мне говорили, что не были членом какой-нибудь группировки, тем паче, вором в законе.

– Да, в местах лишения свободы я видел массу зла. Гораздо больше, чем видел наш знаменитый гражданин Солженицын, написавший о страшной действительности сталинских лагерей. Он не знает тех кошмаров, которые знакомы мне. Александр Исаевич сидел в спецлагерях, среди ему подобных людей, осужденных за антисоветчину. Там не было, судя по тому же «Одному дню из жизни Ивана Денисовича», того беспредела, который происходил в колониях, где довелось побывать мне.

Зона, где я провел последние восемь лет, называлась «мясорубка». Там каждый день совершались убийства. Иногда убивали двоих, троих. Даже когда не было убийств, кто-то получал тяжкие телесные повреждения. Многие освобождались оттуда, так сказать, «условно-досрочно» – ногами вперед. Причем инциденты происходили не только среди осужденных. Нередко в них участвовали и органы, администрация в виде надзорсостава.

Но я умел поставить дело так, что у меня там было все нормально. Хотя не скажу, что был особенно коммуникабельным и под всех подстраивался. Скорее, под меня подстраивались. Я не заискивал и всегда был сильной личностью. Поэтому не голодал и не имею на голове «праздников», то есть шрамов, ссадин, которые можно найти почти у любого отсидевшего человека, если его подстричь. Не было случая, чтобы кто-то на меня замахнулся или произвел какое-то насилие.

– Значит, вы были авторитетным зэком?

– Скажем так – известным человеком. Я мог всех и не знать, но меня знал каждый, со мной считались.

– Дабы достичь такого положения там, нужно создать себе определенную репутацию на свободе, грубо говоря, показать «свою крутость».

– Да нет. Я просто был принципиальным и занимался тем, что считал нужным, не продавая свою честь и совесть. Поэтому имел друзей и хорошие отношения со всеми.

– А по вашей инициативе у кого-нибудь на голове имелись «праздники»?

– Я человек не злой, не злопамятный. Считаю, что любую проблему можно решить путем языка, убедив кого-то в том, что он не прав. Я всегда против насилия.

– Но думаю, вы в курсе, что журналисты иногда говорят: «Да зачем тебе Айзеншпис, не связывайся. Он потом еще приведет каких-нибудь бандитов, устроит «разборки».

– Я понимаю силу слова и считаю, что журналист всегда имеет преимущество в неравной борьбе с тем, о ком пишет. Он использует трибуну своего издания, то есть распространяет свое мнение большим тиражом и может навязать его значительному количеству людей. Но это еще не самое главное. Хуже, когда журналист начинает судить о вещах, в которых абсолютно не компетентен, или же, того пуще, в поисках сенсации пишет откровенно оскорбительный материал, задевая честь и достоинство личности. Естественно, с таким человеком нужно вести работу, беседовать. В условиях, когда законы у нас не действуют и государство не в состоянии уберечь от нападок своих граждан, остается надеяться только на себя. Поэтому в подобных случаях я защищаюсь самостоятельно.

– То есть, избегая насилия, вы тем не менее можете к нему прибегнуть в определенные моменты?

– Ну, такого, по большому счету, не было. Разве что чисто по-мужски я кому-то когда-то въехал в морду. Это совершенно нормально.

– Например, Игорю Вернику на недавнем мероприятии в «Арт-клубе»?

– Считаю, что юмор юмором, но каждый человек, тем более Верник, отнюдь не мальчишка, а театральный актер, достаточно интеллигентный, чтобы понимать и сознавать, о чем говорит, должен контролировать себя. Он же, представляя Влада, высказался весьма двусмысленно, так сказать, навел тень на плетень. Возможно, кто-то ничего и не заметил, но те, кто хотел, смысл его речей уловили. В данном случае, как говорят юристы, характер поступка квалифицирует не действие, а наличие умысла.

– Слышится знаток уголовного кодекса.

– Да. Я если не профессор, то доцент.

– Уголовных наук?

– Нет, юридических. Я в совершенстве знаю право, думаю, даже лучше работников юридических консультаций, прокуратуры и судов. В этом я твердо уверен.

– Вы сейчас хорошо ориентируетесь в российском криминальном мире? Знакомы с его главными лицами?

– Я провел в местах лишения свободы семнадцать лет и восемь месяцев. Учитывая, что скоро мне исполнится пятьдесят, – это треть жизни. Конечно, за такое время я познакомился со многими людьми, осужденными за различные преступления. Безусловно, у меня есть знакомства в данном мире. Людям интересно было поддерживать со мной отношения и там, где мы вместе находились, и сейчас. Поэтому я знаю немножко больше простого обывателя.

– Бывали случаи, когда Айзеншписа, что называется, кинули?

– Кинули? По-крупному? Ну, был один случай, примерно год назад, когда я проявил доверчивость и меня элементарно обманули. Но я не стал мстить тому человеку, понимая, что с него нечего взять. Хотя он занимался шоу-бизнесом и параллельно еще одним бизнесом, в котором я ему помогал.

– Юрий Шмильевич, а отчего проекты ваши столь быстротечны? Разругалась и растворилась «Технология», затем пропали «Янг Ганз».

– «Технология» – уже история. Наш разлад почему-то трактуется по-разному. Одни говорят, что группа меня покинула, я же утверждаю обратное. Слава богу, тому есть живые свидетели, документы. Я указал им на дверь, посчитав, что лучше не тратить на них свою нервную систему, энергию и время, нежели каждый день разбираться с ними и объяснять, что белое – это белое, а черное – черное.

Если же полагаться на их утверждения, что «Технологию» не устраивал продюсер, то группа должна была бы существовать по сей день, а она не продержалась без меня и полгода. Следовательно, у них не нашлось ни нового продюсера, ни руки, способной поддержать их популярность.

– Может, вы сами постарались, чтобы они без вас не просуществовали долго?

– Каким образом? Я не мог перекрыть им эфир, оставить без концертов – я этим не занимаюсь. Зря вы считаете меня таким злодеем. Наоборот, первое время «Технологии» даже помогали все подряд, у группы появились друзья, ее бесплатно ставили в телепрограммы. Поддерживали их, говоря, что вот вы были под игом Айзеншписа, а теперь вырвались на свободу. Несколько месяцев у них были очень льготные условия для работы. Однако группа все равно развалилась.

– Не совсем понял туманную формулировку про белое и черное. Что вас конкретно не устраивало в «Технологии»?

– Мне не нравилось, что они, не имея на то особого права, постоянно разжигали бунт на корабле. Они были продуктом моего творчества. Я – частная фирма, и моим товаром являлась «Технология». Как подать такой товар, в какой обертке – решал я. Это была основа наших взаимоотношений, определенная договором. Им оставалась музыкальная часть, в которую я не лез. Однако, они каждый раз пытались давать мне советы по всем остальным пунктам, а потом начались еще и какие-то финансовые подозрения.

– В том, что вы забирали себе слишком много из их гонораров?

– В этом они как раз никак не могли меня упрекнуть. У них был менеджер, который являлся доверенным лицом «Технологии» и производил все расчеты со мной согласно контракту. Короче, они представляли мне финансовые подсчеты, а не я им. Да и не в моих правилах заниматься обманами в денежных вопросах. Тут все проще – у ребят начался хорошо известный синдром звездной болезни.

– Теперь вы с ними абсолютно не контактируете?

– Какие-то попытки были. Приходил Роман Рябцев с повинной, говорил, что он, да и вся «Технология» ошибались. Но, мне кажется, он так и не понял, что главное в творчестве – ответственность за свои обязательства друг перед другом, которые он, к сожалению, в свое время не выполнял. Мог опоздать на репетицию, на запись в студию, да и просто Рома большой любитель выпить. Мне трудно вновь с ним сотрудничать, хотя я и признателен ему за песни, написанные для Влада.

– А как пропали «Янг Ганз», которых вы так хвалили когда-то?

– Все, что в моих силах, я для них сделал. Но тут, с одной стороны, большую роль сыграла журналистская братия, принявшая группу в штыки. Хотя ребят это особо не смутило и альбом свой они закончили. С другой – коллектив заели постоянные раздоры между участниками. То бас-гитарист их не устраивает, то ударник. Пока даю им возможность разобраться в проблемах самостоятельно, но как только стану посвободнее, обязательно вернусь к «Янг Ганз» и уже просто силовыми методами заставлю группу существовать.

– Сташевский более вышколен и покладист, чем ваши предыдущие подопечные?

– Не скажу, что в наших отношениях полная идиллия. Влад – молодой человек с сильным характером, у нас за плечами полтора года нелегкой работы. Ему выпало тяжелое испытание – из обычного студента, не подозревавшего, что когда-нибудь он выйдет на одну сцену с Пугачевой, Градским, Антоновым и другими звездами, превратиться в известного исполнителя. Пока он не страдает звездной болезнью и отлично понимает на опыте предыдущих моих воспитанников, что ссоры и ругань без причины приведут к плохим последствиям для него как артиста.

Я нашел при случайных обстоятельствах человека, о котором сразу подумал: «Давай-ка это будет звезда!». Не сомневаюсь, что он станет суперартистом. Такого лица, личности с такими качествами нет не только на нашей, но и на европейской эстраде. Над проектом «Влад Сташевский» работают авторитетные композиторы, режиссеры, аранжировщики, специалисты по вокалу, отвечающие за свою работу и не допускающие откровенной фальши. Мы не делаем из Сташевского Карузо или Марио Ланца. Мы делаем яркого представителя молодежной сцены, идола, кумира. И наибольшее значение имеет артистический эффект, его имидж. Голос – не самое главное. Впрочем, в сравнении со многими другими голос у Влада достаточно приличный.

– Сколько еще нужно времени, чтобы он дорос до суперзвезды?

– Думаю, три-четыре месяца.

– Месяца?! То есть все ставки на второй альбом?

– Да, считаю, что с раскруткой второго альбома «Не верь мне, милая», мы выполним программу-максимум. Поскольку программу-минимум выполнил его первый альбом. За полгода продали 16 тысяч компакт-дисков и 500–600 тысяч кассет, выпущенных фирмой «Союз» (по известным причинам всегда занижающей тиражи) и, так сказать, официальными пиратами. Если учесть, что альбом уже массу раз переиздан неизвестными людьми, в лучшем случае от руки писавшими на кассетах «Влад Сташевский», то выпущено порядка трех миллионов аудионосителей.



В начале 1997-го я в очередной раз заглянул к Айзеншпису домой (его квартира фактически являлась и офисом). В тихом дворе дома в районе «Сокола» стояли лишь две иномарки – его «Понтиак» и «Кадиллак» Сташевского. Альянс продюсера и певца приближался к пику своего успеха. Готовилась двухдневная презентация в ГЦКЗ «Россия» четвертого альбома Влада «Глаза чайного цвета», выпущенного «Полиграмом», и Шмилич продолжал свою занимательную математику, которую представил мне буквально с порога. «Первый гонорар Влада за выступление в «Арлекино» был 400 долларов. Теперь его концерт стоит 5–8 тысяч! Я попросил социологов провести исследования, и они выяснили, что Сташевский входит сейчас в тройку самых популярных в России исполнителей. Его предыдущий альбом разошелся тиражом в миллион 40 тысяч экземпляров, а легитимная продукция на нашем аудиорынке составляет лишь 8–10 процентов. Значит, с учетом пиратского оборота, раскуплено более 10–12 миллионов кассет Влада, и они есть почти в каждой российской семье.

Новый альбом «Глаза чайного цвета» я показывал многим профессионалам, музыкантам, директорам радиостанций. Они считают, его очень коммерческим, это будет настоящий прорыв: десять песен, и каждая – потенциальный шлягер или супершлягер…».

Айзеншпис полагал, что настоящий продюсер должен говорить о своем артисте именно так, языком плаката, релиза, порой по-хлестаковски. Главное, «чтобы звенело». Он был конкретным представителем уходящей эпохи, и в новый век отечественного шоу-бизнеса не особо вписался. Как и его главный проект. Шмилич и Сташевский символично расстались накануне миллениума. А в «нулевых» парень из «тройки самых популярных в России» исполнителей быстро выбыл из игры, и сегодня изредка мелькает разве что в каких-то ретро-проектах.

Фридлянд. Человек из Кемерово, «раскрутивший» Меладзе

В 1996 году премию «Овация» единственный раз вручали не в концертном зале, а в столичном Малом театре. Именно там «продюсером года» впервые назвали не Айзеншписа, а молодого человека из Кемерово Евгения Фридлянда, которого в тогдашних глянцевых журналах представляли «одной из главных звезд менеджмента в ближайшем будущем». Получился радикальный переход от «уходящей натуры» к завтрашнему дню. В отличие от Шмилича – одинокого, матерого волка «с годами за спиной» – Женя с Кузбасса был вертким, цинично-расчетливым, как «комсомольцы перестройки», готовым к деловым альянсам и командной работе (на момент награждения он числился в «АРСе») самолюбивым парнем, которых к концу прошлого века и на заре «нулевых» становилось в российском шоубизе все больше. Я познакомился с ним, когда он влился в административный штаб группы «Браво», затем начался самый приметный период его работы – с Валерием Меладзе. Это сотрудничество и принесло Фридлянду «овационные» почести. В буфете Малого театра, сразу после награждения он сказал мне: «Я понял, Миша, чтобы добиться в нашем деле хорошего результата, артист должен быть голодным, а продюсер – сытым». Кажется, с тех пор он не отступал от данного принципа, пока не свернул свою продюсерскую активность, переключившись на далекие от музыки, обывательские посты и ролики в соцсетях.

Летом 1997-го, у нас с Женей получился довольно подробный разговор в преддверии его 30-летия. Он тогда «завершал отделку» своей новой московской квартиры в районе проспекта Мира, приближался к финалу сотрудничества с Меладзе и высоко котировал своего нового артиста – Николая Трубача, утверждая, что «в ближайшие два года Трубач однозначно будет способен собрать «Олимпийский». У него светлые песни, он станет популярен».



– В 1987-м ты «дембельнулся» из армии, а через год уже стал устраивать в Кемерово гастроли «Наутилуса Помпилиуса», «Бригады С», «Кино». Откуда ресурсы и возможности? Разве в вашем регионе никто не контролировал концертный бизнес?

– Конечно, я не был самостоятелен. Вообще, вся моя жизнь состоит из того, что кто-то когда-то оказался в нужном месте и как-то повлиял на мою судьбу. Именно так, в свое время, я попал в молодежный комсомольский центр. Тогда ведь слово бизнес являлось незнакомым, иностранным термином и «крыш» никаких особо не существовало. Лучшей «крышей» был комсомол. Такая «крыша» позволяла тебе получать наличные деньги в банке, не платить налоги, реализовывать различные идеи, ходить везде с «корочками» и открывать любые двери. Комсомол был очень любопытной организацией. Думаю, он дал стране наибольшее количество «новых русских».

В молодежном центре обкома комсомола мы занимались разнообразными вещами: от экологических маевок до компьютеризации онкологического диспансера. Параллельно организовывали концерты. После ряда акций я приобрел в центре определенный вес. Провел конкурс «Королева красоты», начал создавать телепрограммы. Мы получили еженедельную полосу, посвященную музыке и видео, в крупнейшей газете региона «Комсомолец Кузбасса». Заняв крепкие позиции в кемеровском бизнесе, связанным с компьютерами, видео и концертами, я заимел свободные деньги и решил проинвестировать несколько талантливых музыкантов. По тем временам они казались мне вообще супер. Сделал пару групп – «Свободная земля», «Седьмое утро», где собрались ребята из известных рок-команд «Амальгама», «Город». Вскоре я так развил дело, что мне выделили помещение и я открыл свою студию.

– «Свободные деньги» ты сколотил преимущественно на концертах?

– Нет. Концерты в большей степени – хобби. Они помогали, разве что, сделать имя. Билеты стоили тогда три рубля, и даже если заполнялся 5-тысячный зал, прибыль могла составить максимум три тысячи. А мы зарабатывали 5–6 тысяч с одного проданного компьютера. Зато в моей студии начал работать клавишник из знаменитого «Диалога» Андрей Долгих. Когда «Диалог» давал в Кемерово 30 концертов за десять дней, мы покупали билеты на все. Это были кумиры, к тому же в городе их считали своими, поскольку долгое время они работали от местной филармонии.

Как-то «Диалог» вернулся из тура по Германии и Долгих познакомил меня с лидером коллектива Кимом Брейтбургом. Мы довольно быстро поняли, что можем быть полезны друг другу. Брейтбург увидел во мне молодого, 23-летнего парня, желавшего что-то сделать в шоу-бизнесе. Тем более имелась студия, которая могла стать отличной базой группы. Мы начали записывать альбом «Осенний крик ястреба», в котором принимали участие и братья Меладзе. Примерно через год я устроил серию концертов «20 лет группе “Диалог”». Событие было значительное, но, к сожалению, я еще не знал, что такое столичная пресса, столичная шоу-тусовка, и потому для москвичей акция, вероятно, прошла незаметно. Но те, кто любил и следил за «Диалогом», концерты оценили. Сначала выступили в Кемерово, затем в Николаеве – на родине группы – и наконец в Москве. В качестве гостей играли Макаревич, Глызин, Кельми, «Браво». В 1991-м это были одни из наиболее рейтинговых исполнителей. Сняли фильм о юбилее, впустили на стихи Тарковского пластинку «Посредине мира», ее оформил Макаревич, и все было готово к возвращению группы, после заграничного периода, на нашу сцену. К этому моменту я уже завершил свои дела в Кемерово и вместе со студией перебрался в Николаев.

В Кемерово наступили тяжелые времена. Функционеры, потерявшие кормушку, увидели, что какая-то молодежь начинает оттеснять их, и принялись кроить рынок. Создали некое советско-германское предприятие, закупили в развалившейся ГДР партию компьютеров «Роботрон» и не знали, кому продать. Они стоили дороже поставляемых нами IBM. Но нас они всевозможными способами задушили.

А в Николаеве, когда я размышлял, как дальше триумфально возвращать на отечественную сцену «Диалог», Ким однажды вышел из студии и грустно сказал: «Знаешь, Жень, наверное, мы уже старые, чтобы этим заниматься». На этом легендарный «Диалог» закончился. Конечно, было немного обидно, что определенная работа оказалась проделанной впустую, но я на этом не зациклился. Решил создать в Николаеве радиостанцию, концертный зал. Но вскоре на Украине ввели купоны и какой-либо бизнес там потерял смысл. На Новый год отправился к родителям в Москву. Совершенно случайно меня застали там Женя Хавтан и Валера Сюткин. Они позвонили и предложили встретиться. Сказали, что в их творчестве начинается новый этап и нужно снова стать очень популярными, но трудно самим ходить и предлагать себя на ТВ, на радиостанции, в газеты, директорам концертных залов и т. п.

– Но ты же ничего не понимал в столичном шоу-бизнесе?

– Ничего. Но они сказали: «Ты точно все сможешь. Мы видели, как ты устраивал юбилей «Диалога» и по 70 человек перелетали из города в город с аппаратурой, светом, звуком.

Чего не знаешь – научим, с кем нужно – познакомим. Справишься». Решил попробовать. Дела «Браво» в тот период шли плохо. Группа стоила очень дешево и выступала мало. Нужно было начинать новую раскрутку.

– И долго тебя знакомили?

– Месяца два-три. Со всеми подряд. Днями сидел в «ВИДе», общался с Демидовым, с Крутым. Очень многому в промоушене, в подходе к делу, в общении с людьми я, действительно, научился у Сюткина. Он коммуникабельный, настырный человек, любящий поработать.

– В Николаеве ты был вполне преуспевающим человеком с солидным авторитетом, в Москве превращался в начинающего предпринимателя, да еще в альянсе с людьми, которые уже познали значительную известность и, в общем-то, могли смотреть на тебя свысока. Тебе предложили очень выгодные условия?

– Сюткин, Хавтан и я с самого начала стали в «Браво» равноправными акционерами. Все убытки и дивиденды мы делили, грубо говоря, на троих, предварительно, конечно, расплатившись с музыкантами.

– Равноправие, однако, не спасло триумвират от раскола и распада.

– Так, наверное, будет происходить пока я однозначно не стану в шоу-бизнесе явным лидером. Ведь какая складывается ситуация: проект поднимается и растет моя известность. Но мой рейтинг увеличивается параллельно с популярностью артиста и последний видит в этом прежде всего свою заслугу. Поэтому нужно быть бесспорно первым и не позволять исполнителю рассуждать о том, как ты с его помощью раскрутился.

– Так в «Браво» тебя кто-то упрекнул подобным образом?

– У нас были проблемы данного плана с Хавтаном. Сюткин – человек попроще, как мне показалось. Он лучше идет на компромисс, легче в общении. А Женя очень трудный.

Пока мы творили легкий рок-н-ролл, наблюдалось полнейшее братство. После концертов мы устраивали совместные веселья, разуглы, где все были равны. Создавали слегка кичевые клипы. Потом все трансформировалось в зарабатывание денег, появились прибыли, некое хобби переросло в бизнес и начались разногласия: кто что сделал? Кто за что получает деньги? И т. д.

Пока я занимался российским туром, посвященным 10-летию «Браво», тем, в котором участвовала Агузарова, я ощущал свою необходимость, значимость в проекте. А потом все мои предложения стали встречаться в штыки. Каждый шаг «Браво» приносил дополнительную популярность. Я устраивал презентацию нового диска и ее показывали по первому каналу, на ней присутствовали все звезды. Люди понимали, какой человек это сделал, и, видимо, Женю переклинило. Ему показалось, что почва уходит у него из-под ног. Хотя мне казалось, что он находится в идеальном положении – пиши песни и играй концерты, все остальное за тебя сделают.

Потом он объяснял ситуацию тем, что почувствовал творческий тупик в том, что они делали с Валерой. Он хотел играть более рок-н-ролльную музыку, хотя «Браво» любили не за это. Отвязных рок-н-ролльщиков на концертах не было вообще. И смена музыкального стиля для группы – смерти подобна. Что сейчас, в принципе, и происходит. Нет, конечно, команда не умерла, потому что Хавтан очень талантливый музыкант и любая его вещь – заведомо хит. Но им не следовало расставаться с Сюткиным. Валера не обладал какими-то особыми вокальными данными, но знал, как нужно петь и был очень крепким артистом. Я ушел из «Браво» на полгода раньше Сюткина, очень быстро и, честно скажу, не особо болезненно. Я был готов к этому.

– Кто тебе мешал подхватить после этого сюткинский проект? Вы же находили взаимопонимание.

– С Сюткиным произошла непонятная ситуация. Все годы моей работы с «Браво» он повторял, что я – лучший, и если он начнет создавать новый проект, то только со мной. Но впоследствии не проявил особого энтузиазма для возобновления сотрудничества, а я не испытывал сильного притяжения к его проекту. Тем более, что уже занимался «Парком Горького» и Меладзе. К тому же я не видел себя в том проекте. Он сугубо индивидуальный. Сюткин сам знает какие снимать клипы, как их раскручивать и т. п. Кроме того, если понимаешь, что начатое тобой дело должно завтра приносить хорошие деньги, то брать дольщиков не очень интересно.

– Ты покинул и набирающую обороты структуру РАЙС, где был, кажется, в числе совладельцев. А теперь эта компания активно раскручивает рекорд-лейбл «Экстрафон» и создала коалицию с ЛИС’С.

– Мне не импонировала музыкальная политика моих партнеров. Не хотелось раскручивать творчество предлагаемых ими персонажей, а партнеры отказывали моим проектам.

– Не любишь, значит, «Агату Кристи»?

– «Агата Кристи» как раз лучший проект РАЙС. Это коммерческая музыка, изначально рассчитанная на кассу. Но были такие фигуры, как Павел Кашин, чье творчество я, вообще, понимаю слабо. О чем эти песни? Как они играются? Или загашенный наркотиками проект «Реггей-ковчег» во главе с Ольгой Арефьевой. Мне трудно понять его так же, как группу «Иван Кайф» – подобие эстетики «Агаты», но музыка еще менее танцевальная и более советская. Вообще, за минувшее десятилетие наши рокеры не изменили в своей музыке абсолютно ничего и все друг на друга похожи.

Будущее, на мой взгляд, за такими командами, как киевская «Табула раса», играющая с энергетикой Цоя, но по музыкальному уровню выше. Если откроется маленькая щель для молодых групп, воспитанных уже в новое время, на качественной, современной западной музыке, типа Oasis, они просочатся в нее и разорвут всех наших рок-н-ролльщиков.

– А сам ты будешь заниматься Трубачом, которого назвал «второй серией Меладзе». И зачем тебе «второй Меладзе»? Подстраховываешься, если разойдешься с первым?

– Подстраховываюсь… возможно. В бизнесе всегда желательно иметь запасной вариант. Но это не относится к творчеству. Просто с Меладзе я сделал многое, определенным образом выразился в этом проекте и хочется еще что-то делать.

– Меладзе не раздражает твое «раздвоение»?

– Они все-таки немножко разные. У Валеры более эстетская, непростая музыка.

– Кстати, ты наладил с ним отношения после серьезных разногласий?

– Да, все нормализовалось. У нас был достаточно тяжелый период минувшей зимой, при подготовке концертов в «Олимпийском». Сами сольники происходили в момент «холодной войны». И очень правильно, что мы нашли в себе силы сесть и во всем разобраться. Думаю, мы оба виноваты. Нашему сотрудничеству шесть лет. Но с контрактом – года два, с тех пор как Валера вошел в первую десятку. Вот за это время мы значительно изменились, а требования друг к другу остались на уровне прошлых лет.

– Перестали сходиться по финансовым вопросам?

– Деньги мы делим пополам, и здесь никаких разговоров не возникало. Основная проблема – расхождение во взглядах на политику, которую необходимо осуществлять по отношению к артисту. Мне, например, не нравились частые появления Меладзе в свете с супругой. Казалось, что для артиста полезнее окутывать свою личную жизнь таинственной завесой и тем оставлять шанс приходящим на концерты поклонницам. И в постановках клипов меня не все устраивало.

– А Валера был недоволен тем, что ты делаешь ему замечания и поучаешь?

– Наверное. И здесь возникали трудности хотя бы потому, что ему – 32, а мне – 30. У него достаточный жизненный опыт и высшее образование. Он почувствовал, что хватит мне учить его, а я, видимо, этот момент упустил. Вероятно, надо было дружить. Ну, хотя бы быть ближе, обсуждать совместные проблемы.

– Теперь вы скорее партнеры?

– Пожалуй. Мы попытались привести все в некоторое соответствие, чтобы не было стыдно, смотря друг другу в глаза. Но на самом деле я не жалею о том, что произошло. Отрицательный опыт – тоже опыт.

– Меладзе говорил мне, что подготовил почву для своего восхождения еще в Николаеве и затем уже приехал с деньгами к тебе в Москву.

– Эту тему можно обсуждать сколько угодно. Вообще, проект Меладзе начался в 1989-м, когда Ким взял его и Костю и повез во Львов, где была тогда отличная, по союзным меркам, студия. Там они записали несколько песен. Потом, записав 5–6 вещей, они сели на моей студии в Николаеве. Не будь такой возможности, неизвестно, что было бы дальше. Та жизнь, которую они вели, учеба в аспирантуре, работа, не позволяла бы им ездить записываться куда-то далеко. Что касается приезда Валеры в Москву с деньгами… Во-первых, я помогал ему еще до того, как мы начали активную совместную работу. Постоянно таскал на какие-нибудь съемки, куда приглашали «Браво», а я в нагрузку пропихивал Меладзе. Потом действительно у них появились друзья, занимавшиеся продажей бензина – «новые украинцы». Они привезли их в Москву на переговоры. Люди были с деньгами, но они могли сколь угодно любить Меладзе, верить в его творчество, но дать деньги просто так, на воздух – не были готовы. Им нужен был человек, типа обезьянки, на которого можно показать пальцем и сказать – он будет всем заниматься.

– Сколько они дали?

– 25 тысяч долларов. Я подписал договор.

– Каковы были их условия?

– Только получение дивидендов.

– Валера говорил, что в конечном счете деньги вы им вернули.