Это был настоящий хаос, но вскоре удалось все заставить заново работать. Мы отыграли в этом клубе два вечера, и я подумал: «Ну, приехали! И это Америка?» Сплошное разочарование. Но на третий вечер мы играли в Fillmore East, и это было охренительно. Мониторы… это был совершенно другой уровень! Мы впервые реально слышали друг друга на сцене, и я мог расслышать, что на самом деле поет Оззи. Это было потрясающе, и больше мы ни о чем не жалели.

В Fillmore мы выступали вместе с Родом Стюартом и The Faces. Мы отыграли отлично, а Род Стюарт вышел, публика начала его освистывать и фактически согнала со сцены. Мы дали с ним два концерта, и то же самое случилось следующим вечером. Парень был недоволен. Но именно тогда мы поняли, что достучались до местной публики…

Мы действительно понравились американцам!

Про нас мало кто слышал, поэтому некоторые вообще думали, что Black Sabbath – это группа чернокожих. Но продолжалось это недолго, и вскоре они поняли, что мы не совсем соул-группа. Тур продолжался, и мы смогли потусоваться и посмотреть на другие команды: например, James Gang. Мы выступили с ними в клубе Fillmore West в Сан-Франциско, и Джо Уолш курил там чертову ангельскую пыль[17]. Прямо перед концертом Гизер сказал: «Затянусь-ка и я разок».

И Оззи за компанию. Они думали, что косячок раскуривают. Гизер рассказывал, что у него прямо на сцене начались галлюцинации и он до смерти испугался. Бóльшую часть времени почти все из нас были под кайфом. Но я особо не увлекался. Я, конечно, не святой, но считал, что благоразумнее стараться быть в адеквате. До определенного момента.

21

Вальпургиева ночь

В любой стране в то время были те, кто даже не понимал наши тексты, так как не знал английского. Но по каким-то вибрациям музыки они решали, что она сатанинская. На самом деле нас приглашали вступить в сатанинские секты. Алекс Сандерс, главный ведьмак Англии, «Король ведьм», ходил на наши концерты, пытаясь завлечь к себе. А когда мы впервые выступали в Сан-Франциско, Антон Лавей, основатель Церкви Сатаны, устроил парад в нашу честь. У меня даже фотография сохранилась. Лавей в «Роллс-Ройсе» и большой баннер с надписью: «Добро пожаловать, Black Sabbath». Я подумал: это что такое? Очень мило с их стороны!

Когда мы отклонили предложение сыграть «Walpurgis» в Стоунхендже, одна секта наложила на нас проклятие. Мы очень серьезно к этому отнеслись. Именно тогда мы и начали носить кресты. Поначалу Оззи носил на шее кран от кухонной мойки. Теперь же он носил настоящий крест. В то время мы часто обсуждали сны, и нередко получалось, что снятся нам одни и те же ситуации, что странно. Может, это была Вальпургия, но однажды ночью нам всем приснилось, что крест защитит нас от зла. И мы стали их носить.

Отец Оззи смастерил нам алюминиевые кресты, выглядевшие будто сделанные из серебра. После того как он сделал первые четыре, производство переросло в массовое, потому что мы стали продавать их на концертах. Позже Патрик Миэн сделал нам золотые. Он увидел нас с алюминиевыми крестами на веревке и, я так предполагаю, подумал: надо им достать что-нибудь поприличнее.

Я никогда не выхожу на сцену, не надев креста. Когда собираюсь в турне, у меня есть два предмета, за которыми я слежу с особой тщательностью: крест и напальчники. Крест большущий, и я несколько раз заряжал им себе по лицу. Наклоняешься, чтобы сесть в машину, и раз! Приятного мало. Гизер посеял свой золотой крест на матче «Астон Виллы». Билл свой где-то припрятал, но свой старый алюминиевый носит. Я свой оригинал потерял. Возможно, как обычно, куда-то положил и забыл. Так и представляю, как новый владелец одного из моих старых домов вдруг натыкается на него и: что это за крест… и откуда здесь грамм кокса?

Конечно же, никакими сатанистами мы не были, а наша музыка не была сатанинской. Гизер и его семья были очень религиозны, ирландские католики – он до сих пор им остается, – но в то же время он интересовался оккультизмом. Прочитал множество книг английского оккультиста, мистика и писателя Алистера Кроули. Нам обоим был интересен потусторонний мир, и мы довольно долго в этом копались. Оттуда Гизер и черпал идеи. Они определенно сыграли важную роль в написании первого альбома. Вокруг все сходили с ума по хиппарской теме[18], никто не писал о реальной жизни: о войне, массовом голоде и так далее. Мы увидели, что к чему, и решили: кто, если не мы? Но обвинения в оккультизме или, что еще хуже, в сатанизме на первом альбоме просто смешны.

Шумихи по поводу нас по-прежнему хватает. Особенно в Америке, поскольку там церковь играет весьма существенную роль. Мы приезжаем на концерт, а священники и их прихожане размахивают плакатами: «Не приходите слушать эту группу. Они – сатанисты».

Потом был случай с медсестрой, совершившей самоубийство в своей квартире, и что там нашли? Альбом Paranoid в проигрывателе! Так что виноваты, разумеется, были мы. Проводилось расследование, в котором был упомянут Paranoid, но, как выяснилось, нашей вины не было. Слышать подобное было шоком, потому что это совершенно не про нас. Мы не пытаемся никого убить! Кроме того, если люди впадают в депрессию и ставят наш альбом, вряд ли они накладывают на себя руки из-за музыки.

Были и представители темных сил. Однажды к нам на выступление пришли три ведьмы. Ну, предположительно ведьмы. Они увидели, что на нас настоящие кресты, и их след простыл. Чуть позже, как-то ночью мы вернулись в отель, поднялись на свой этаж, а там полно народу в черных накидках, при свечах, они сидели в коридоре перед нашими номерами. Мы подумали: что за хрень тут творится? Нас воспринимают слишком серьезно. Черт возьми! Мы перелезли через них и пробрались в номера, а они все держали свечи и что-то бормотали. Мы созвонились и договорились: «Что будем делать? Ждем полминуты и выходим».

Так и сделали. Вышли в коридор, задули свечи и спели им «С днем рождения». Они с отвращением поднялись и свалили. Но все могло быть куда хуже. Они нас там и заколоть могли!

Позже, в период альбома Volume 4, мы выступали в клубе Hollywood Bowl. После отстройки звука мы вернулись в гримерку. Она была заперта, а на двери был намазан большой красный крест.

«Чертовщина какая-то!»

Наконец мы открыли дверь и больше об этом не думали. Когда вышли на сцену, вскоре мой усилок начал потрескивать. Вот незадача! Я был взбешен, развернулся и пнул ногой свой стэк. А за ним стоял Люк, техник, и я пинал эту штуку, пытаясь опрокинуть, а потом просто взял и свалил. Таким вот я был, никакого терпения. Когда я убежал со сцены, даже не заметил, что сбоку стоял парень с кинжалом и чуть меня не пырнул. В конце концов его повалили на пол, скрутили и увели. Оказалось, он порезал себе руку и кровью намазал крест на двери гримерки. Это был один из этих религиозных чудиков, не от мира сего. Мне показали кинжал, и я глазам не поверил: он был огромный! Приходилось частенько сталкиваться со всякими психами, но чувак явно перегнул палку.

Там же, в Америке, к нам приходил главарь «Ангелов Ада»[19], чтобы благословить нас. Он сказал: «Если возникнут проблемы – один звонок, и мы все уладим».

Что можно ответить человеку, который делает тебе такое предложение? «Отъебись?» Себе дороже! Так что мы ответили: «Круто! Спасибо!»

Может, надо было рассказать ему о том парне с кинжалом…

22

Выходки Оззи

У Оззи был слабенький мочевой пузырь. Однажды вечером мы пошли в клуб и прилично выжрали. Оззи уснул на диванчике, и, так как они уже закрывались, охранник сказал:

– Вам лучше его забрать.

– Не буду я его забирать. Хочешь, чтобы он убрался, попробуй его для начала сдвинуть, – ответил я.

– Я, блядь, сейчас его сдвину, – произнес он.

Он поднял его, закинул на плечо, и тут Оззи обоссался, прямо на костюм этого чувака.

Со временем мы смогли себе позволить снимать по два номера. Гизер с Биллом в одном, а мы с Оззи – в другом. Это было уже лучше, но, когда я крепко спал, Оззи вставал прямо среди ночи. Включал телик на полную громкость и шел в душ. Я вскакивал, не понимая, какого черта происходит, вырубал телевизор и возвращался в кровать. Оззи вылезал из душа и снова включал ящик на всю катушку. Я слушал, как Оз топает, чем-то там бьет, возится, и думал, что лучше мне, наверное, уже тоже встать.

Когда мы стали селиться в отдельные номера, я думал, это круто! Но ничего не изменилось: я спал, на часах хрен знает сколько времени, и тут стук в дверь. Я открывал, и, конечно же, это был Оззи со словами вроде:

– Слушай, огонька не найдется?

– Ты, мать твою, меня ради этого разбудил? На часы смотрел?

Оззи и гостиницы… Мы были в турне, полдня ехали через пустыню. Добрались до магазина у черта на куличках, и все вышли из автобуса развеяться. Там была большая надпись: «Фейерверки». Оззи зашел и скупил все, что у них было. Я спросил:

– И что ты собираешься с этим делать?

– А, наверное, позже запущу.

Когда он сказал «позже», я и не подозревал, что он собирался сделать это поздно, насколько поздно, и подумать не мог, где. А именно – в отеле в четыре утра. Мы разбрелись по номерам, и я услышал звук, похожий на свист взлетающих ракет. Посмотрел в глазок и увидел, что весь коридор в дыму. Дым подступил к моей двери, и тогда я вышел. К этому времени чертовы искры разбрызгивало по коридору по всем номерам. Постояльцы выбегали в пижамах, орали и не понимали, какого хрена творится. Полный хаос.

Тем временем Оззи, абсолютно слетев с катушек, продолжал пускать фейерверки. Разумеется, приехала полиция и забрала его. Нам они сказали:

– Давайте-ка приезжайте и забирайте его.

Мы ответили:

– Пусть до завтра посидит. Нам бы хоть немного отдохнуть!

В отеле только недавно был ремонт, а фейерверки Оззи пожгли ковры и испортили стены. Его заставили отстегнуть немалую сумму, так что он этот урок усвоил.

А может, и не усвоил.

Он и сейчас такой же, постоянно кому-нибудь задницу показывает. Даже когда нас вводили в Зал Славы британской музыки и мы исполняли «Paranoid», Оззи оголил зад перед толпой. Ну как толпой – там было не очень много народу, но они показались ему какими-то вялыми, и он решил в очередной раз снять штаны. Мы играли перед коллегами и людьми из музыкального бизнеса, так чего он от них ожидал? Что они будут прыгать, орать и кричать? Нет, они просто будут сидеть и прилично себя вести. В первом ряду сидели ребята из группы The Kinks! Он думал, что они сейчас вскочат и будут отрываться?

Но меня это вовсе не разозлило, да и нас это совсем не напрягало. Знали бы вы, сколько раз мы видели подобное.

Голую жопу Оззи я видел больше, чем свою!

23

Я – убийца?!

В январе 1971 года мы прилетели в Аделаиду в качестве хедлайнеров фестиваля Myponga Open Air. Нас соблазнил промоутер, который сказал: «Почему бы вам не приехать и не остаться на недельку? Все расходы будут оплачены!»

Отличное предложение. Мы приехали, и он оказался очень гостеприимным хозяином. Сказал нам: «Ребята, все, что душа пожелает»

А душа желала! Икра и шампанское, всего было выше крыши. В нашем распоряжении было четыре лимузина, сверх того он дал нам по новенькой тачке и сказал: «Это вам на случай, если захочется самим куда-нибудь смотаться, окрестности посмотреть».

Он совершил ошибку. Мы решили отправиться на пляж и устроить гонки по кромке моря. Одна из машин застряла. Я попытался вытащить ее на буксире и тоже застрял.

«Твою же мать!»

А потом начался прилив. По мере того, как приближалась вода, мы начали паниковать. Взяли весла от лодки одного чувака и подложили под колеса. Хрясь! Оба весла сломались. Что бы мы ни делали, машины даже не сдвинулись. Мы беспомощно смотрели, как волна в конце концов накрыла обе машины. Я позвонил промоутеру и рассказал, что произошло. Он воспринял это спокойно и выслал грузовик, чтобы отбуксировать тачки. Машины, конечно же, были убиты.

В преддверии фестиваля я дал несколько интервью на радио и в одном из них брякнул: «Ой, нам тут одиноко, мы бы пообщались с местными женщинами».

В прямом эфире сказанул! И что произошло? В отеле вертелись толпы девушек. Закончилось все тем, что я с Патриком Миэном оказался в номере с одной девушкой, а затем… она вырубилась.

Миэн сказал: «Она мертва!»

Твою же мать! Я подумал: «Боже, она мертва. Мертва!»

Я представил себе заголовки: «Девушка найдена мертвой в номере с двумя парнями». Ведь обязательно на нас подумают!

Миэн начал: «Надо от нее избавиться! Надо от нее избавиться!»

Ему пришла в голову идея сбросить ее с балкона и сказать, что она упала. Мы были под кайфом. Сейчас, если подумать, сама мысль была дикой, но в приступе паники я согласился. Мы вытащили ее на балкон, попытались поднять, и тут… она пришла в себя.

«Черт возьми, да она жива!»

Она, скорее всего, отключилась от наркоты, но мы могли реально ее сбросить, и стал бы я тогда двадцатидвухлетним убийцей.

«Но, ваша честь, она уже была мертва!»

Подозреваю, она даже не врубилась, что произошло. И меня, наверное, арестуют. Прочитает она эту книгу, возникнет невесть откуда и скажет: «Да, это он!»

«Это был Миэн! Это был Миэн!»

Так стыдно, честно говоря. Это был крупный фестиваль, все шло замечательно, а промоутер заботился о нас, как отец родной. Позже мы слышали, что он разорился.

Интересно, почему…

24

Летающая рыба

В декабре 1971-го стартовало наше второе американское турне. Оно было классным, и спасибо за это нашим друзьям из Mountain. Они были крутой группой, хорошо к нам отнеслись, и у них было полно дури. Мне реально понравился их гитарист, Лесли Уэст. И до сих пор нравится. Я как-то сказал ему: «Мне очень нравится звук, который у тебя получается, и гитара твоя».

Он поискал и нашел мне такой же Gibson, как у него. Приехал в Англию и подарил. Но гитару сперли. Когда перерыв между гастролями, гитары отправляются куда-нибудь на хранение. Однажды у меня свистнули со склада сразу четыре гитары, и эта была в их числе. Это был подарок Лесли, и у меня сердце разрывалось.

Именно в этом туре мы сначала остановились в лос-анджелесской гостинице «Хаятт», больше известной как «Дебош», где впервые встретили своих группи[20]. Мы толком об этом ничего не знали. В Европе женщины были не так прямолинейны, как в Америке. Как только мы добрались до стойки регистрации гостиницы, к нам подошли девушки со словами:

– Привет, ребята! Вы из Англии?

Прежде чем мы опомнились, у каждого было по девушке. Мы поверить не могли. «Черт меня побери! Так вот она какая, Америка?»

А позже мы их видели с кем-то еще. И нам стало понятно, кого называют «группи».

В Сиэтле мы останавливались в знаменитейшем «водном» отеле, где прямо из окна можно ловить рыбу. Гостиница была построена на сваях и склонялась к воде. Леску можно было получить на стойке регистрации, так что можно было рыбачить прямо из окна своего номера. Чем мы, собственно, и занимались. Не знаю зачем. Оззи выловил из окна акулу, и, пока мы выступали, она плавала в ванне. Конечно же, она умерла, так как была размером с ванну, а акулам, чтобы дышать, надо двигаться. Оззи принялся ее разделывать. Всюду были кровь и потроха. Он пытался… Даже не знаю, что он пытался сделать.

Номер Билла был через стенку от моего, и его окно было открыто. Я выудил акулу, раскачал на леске и забросил в комнату Билла. Он был сильно удивлен. Не приятно, но удивлен! Увидеть, как в твой номер влетает чертова акула: «А-а-а-а-а-а!»

Он выбросил ее из окна обратно в море, но номер уже успел провонять. На самом деле все номера воняли рыбой. Да и полы не вымоешь, потому что везде лежали ковры. Не знаю, чего они ожидали от гостей, поймавших рыбу.

В другой раз мы привязали леску к одному из светильников. Ушли, а когда вернулись, светильник пропал. Вылетел в окно! Так что пришлось за него счет оплачивать.

Во время последнего тура Sabbath, когда были в Сиэтле, мы с Биллом наведались в этот отель, просто чтобы вспомнить старые времена. Нам показали, как у них сейчас дела: там был номер Zeppelin, кроме того, они также делали и номер Sabbath.

Раньше только определенные гостиницы пускали к себе группы, а все из-за дурной репутации. А сейчас мы постоянно останавливаемся в «Ритц-Карлтонах» и «Четырех сезонах», элитных отелях. И в шестьдесят с лишним лет мы больше не выбрасываем из окон номеров телевизоры.

Мы их и поднять-то уже не в состоянии.

25

Хозяин положения

В Англии Paranoid добрался в хит-параде альбомов до первого места, в Америке он даже еще не был выпущен, а на нас уже оказывали давление и ждали следующего альбома, Master of Reality. Ведь если у вас однажды уже вышел альбом «номер 1», куда дальше? Если снова не будет «номера 1», значит, дела не очень, поэтому нужно написать песни, благодаря которым следующая пластинка будет как минимум такой же популярной.

Менеджеры постоянно отправляли нас на гастроли по странному графику. Иногда мы выступали дважды в день, причем в разных городах. Передышек практически не было. Поскольку с предыдущих студийных сессий песен не осталось, мы пришли на репточку и принялись сочинять. Я придумывал риффы, и, как только мы начали, песни пошли легко. Иногда было довольно сложно собрать достаточно материала на альбом, поскольку требуется время, чтобы обдумать песни и прочувствовать их. А времени не было. Особенно после Paranoid. Если было недостаточно песен, приходилось сочинять прямо в студии. Или мы добавляли немного гитарных партий в песни, слегка их удлиняя. Кроме того, мне еще нравилось придумывать инструментальные гитарные треки, как «Embryo», которая послужила вступлением к «Children Of The Grave» на альбоме Master of Reality. Это небольшое классическое интро создает немного пространства, некоторую игру света и тени. Если вы слушаете пластинку или хотя бы композицию от начала до конца и идет постоянная долбежка по мозгам, то благодаря таким вставкам не чувствуется тяжесть. Вот почему иногда прямо посреди песни я вставляю легкую часть, чтобы рифф звучал тяжелее, когда к нему возвращаешься. Ту же цель преследует «Orchid», предваряющая композицию «Lord Of This World». Я там играю на акустической гитаре – красивое приятное затишье перед бурей – для создания динамического всплеска. Поначалу многие думали, что это как-то странно. Но мы любили экспериментировать. Мы даже не забивали себе голову мыслями о том, что не можем играть на акустике и использовать оркестр, поэтому делали намного больше, чем просто тяжелый материал.

Когда в феврале и марте 1971 года мы записывали Master of Reality, я достаточно проникся процессом, и у меня начали возникать идеи. Мы делали то, чего никогда раньше не пробовали. В «Children Of The Grave», «Lord Of This World» и «Into The Void» мы понизили строй на три полутона. Это была часть эксперимента: всем понизить строй, чтобы звук был объемнее и тяжелее. У большинства групп в те времена были ритм-гитарист и клавишник, а у нас только гитара, бас и ударные, так что мы попытались сделать их настолько «жирными», насколько возможно. Понижение строя, казалось, придает звучанию глубины. Думаю, я был первым, кому пришла в голову эта идея.

Мы просто не боялись сделать что-то неожиданное. Вроде «Solitude», возможно, первой нашей песни о любви. Оззи записал вокал с эффектом задержки[21] и справился довольно хорошо. Его голос отлично подходит для баллад. Я в этой песне еще и на флейте играю. За время записи альбомов я перепробовал кучу различных инструментов, даже если не умел на них играть, а после Jethro Tull подумал, что можно попробовать и флейту. Должен признать, все это было на сильно любительском уровне. Но у меня до сих пор есть та флейта.

Когда записывалась «Sweet Leaf», мы все были обкурены, так как в то время принимали море наркоты. Пока я записывал акустическую гитару к одной из песен, Оззи принес чертовски большой косяк и сказал:

– Пыхни-ка вот это.

– Не, не надо, – ответил я.

Но пыхнул, и меня конкретно накрыло. Я кашлял так, что башка трещала, и этот момент мы и оставили на записи в начале «Sweet Leaf». Как в тему: начать кашлять во вступлении к песне про марихуану… и я выдал свое лучшее вокальное исполнение за всю карьеру!

«Into The Void» – одна из моих любимых песен того состава; еще мне нравится «Sabbath Bloody Sabbath». Структура этих треков поистине хороша, потому что в них есть множество оттенков и разные переходы. В песне «Into The Void» вступительный рифф меняет темп композиции. Мне такое нравится. Я люблю, когда есть интересные партии.

Оззи всегда было непросто вникнуть и правильно спеть тексты, написанные Гизером. И у него определенно были сложности с «Into The Void». Начало в ней в медленном темпе, но, когда вступает Оззи, рифф ускоряется. Оззи должен был петь очень быстро: «Ракетные двигатели быстро сжигают топливо, взмывая в ночное небо», скорострельные слова. Гизер выписал для него все слова.

– Ракетные дигажитотая… что за херня? Не могу я это петь!

Весело было наблюдать за тем, как он пытался это произнести.

Так же, как и в наших предыдущих альбомах, в Master of Reality содержалось несколько спорных моментов. «Sweet Leaf» многих расстроила, потому что в ней затрагивалась тема наркотиков. Также расстроила и «After Forever», благодаря ироничной строчке Гизера: «Хотели бы вы папу римского увидеть в петле?» И обложка снова получилась необычной: на этот раз были только пурпурно-черные слова на черном фоне. Напоминает фильм Spinal Tap[22], правда, его еще в помине не было. Кроме того, теперь нам дали на запись альбома две недели, снова с продюсером Роджером Бейном и звукоинженером Томом Алломом, так что в музыкальном плане Master of Reality стал продолжением Paranoid. Тогда мне казалось, что звук мог быть немного лучше. Это главная головная боль музыканта: хочется, чтобы все звучало определенным образом, поэтому тяжело доверять эту работу другим. Когда за процесс берется кто-то еще, больше не можешь контролировать ситуацию, и результат, как правило, получается совершенно не таким, как ты ожидал. Вот почему после первых альбомов я все больше и больше начинал вникать в технологии записи.

26

Благородный поступок

Когда мы записали Paranoid, я все еще жил c родителями. Предки купили другой дом в Кингстэндинге, недалеко от Бирмингема. Они планировали перебраться туда, как только избавятся от магазина. Мама хотела от него отделаться. Это была пустая трата времени и сил. Встаешь утром и открываешь магазинчик, а после того как закрываешь его, ложишься спать. Они никуда не могли уехать. Мы никогда не ездили в отпуск семьей, они ни разу не были за границей.

Я гордился новым домом. До того, как они туда въехали, у меня были ключи, и если я встречался с девушкой, то приглашал ее туда: «Это наш новый дом!»

В конце концов, не мог же я приводить девушек в нашу старую каморку: «Вот, заходи и садись на ящик с бобами, а я тебе сейчас выпить налью».

Мне и в голову бы такое не пришло.

Но настало время искать собственное жилье. Поначалу не было на это денег, а когда они появились, я все время был на гастролях. В любом случае первый крупный чек ушел на спортивную тачку. Как только я стал зарабатывать серьезные деньги, тут же купил себе «Ламборгини». Так и стоял этот «Ламборгини» у дома на Эндхилл-роуд в Кингстэндинге. Предки купили дом за 5000 фунтов, а машина стоила в пять раз больше. Мы в те дни перегибали палку. Все были повернуты на тачках. Гизер всегда повторял: «Как сдам на права, куплю себе “Роллс-Ройс”».

Однажды я пришел домой, а снаружи дома на Эндхилл-роуд припаркован этот «Роллс». Я подумал: вот черт, он это сделал! Гизер сдал на права! Билл тоже купил «Роллс-Ройс». В книжке владельца значились Фрэнк Митчелл, знаменитый «Безумный лесоруб», убивший множество людей, сэр Ральф Ричардсон, известный актер, а затем Билл Уорд! В багажнике Билл возил ящики с сидром, прямо бар на колесах. У Оззи водительских прав не было, но он все равно купил «Роллс» – у меня. Водила его жена, и они приезжали ко мне домой со всем своим выводком собак на заднем сиденье. Продал я ему безукоризненно чистую машину, и в каком она была состоянии, когда он на ней приехал? Засрана собаками и вся в царапинах.

Гизер тоже не умел ухаживать за тачкой. Это было время обуви на высокой платформе, а у Гизера платформы были очень высокими. И как только он умудрялся в них ездить, не представляю. Он как-то ехал по Девону, где холмы достаточно крутые, и остановился у магазина на вершине одного из таких холмов. Припарковал машину, зашел внутрь на своих платформах, и кто-то в магазине вдруг воскликнул: «Смотрите! Там тачка с холма скатывается. И это “Роллс-Ройс!”»

Гизер в ответ: «О боже!»

Выбежал, прихрамывая из-за туфлей, и пытался скорее догнать машину, открыть дверь и остановить. Естественно, ему это не удалось, и тачка слетела с холма и проломила ограду, врезавшись прямо в дерево. По пути домой он проезжал мимо моего дома, и я слышал, как из машины раздавалось «кххх, кххх, кххх», звук скрежета вентилятора о радиатор. «Морда» была совершенно смята, и Гизер сказал мне: «Теперь видишь, почему эти тачки назвали “Роллами”[23]…»

Свой первый дом я купил в 1972 году в Стаффорде, к северу от Бирмингема. Это был участок в три акра с бассейном. Вскоре я заметил, что прямо за ним строится современный дом. Я подумал: черт, это же прямо за моим бассейном. И я решил отдать этот дом предкам. Они переехали туда из Кингстэндинга. Это было милое здание, абсолютно новое, все в коврах, современные ванные комнаты, полный набор. Отец отгородил кусок участка, где разводил кур, так что ему там очень нравилось. Но мама чувствовала себя в какой-то глуши, далеко от города. Я был очень рад, что купил родителям их первый дом, но он им не понравился, поэтому я сильно расстроился. И сказал: «Хорошо, найдите себе дом, который вам нравится, и я не буду вмешиваться. Назовете адрес, и я его куплю».

Так они и сделали. Нашли дом на аукционе. В тот момент я был в Америке, поэтому послал одного парня делать ставки. И кто с ним торговался? Моя тетя, которая тоже пыталась заполучить этот дом. Я поверить не мог! Лишь потом понял, что ставки делали только они вдвоем. Но в конце концов мы его получили, и предки были абсолютно счастливы. Папа разводил лошадей и кур, так что находился в своей стихии. Все это произошло уже поздновато, так как его начали мучить болезни, а в таком состоянии уже не до наслаждений, но несколько счастливых лет он все же там провел.

Я старался присматривать за ним, но это было нелегко. Раньше, еще когда мы жили в Кингстэндинге, я видел, как на улице отец пытался завести старой ручной крутилкой свою машину, и подумал: «О боже, каждое утро он занимается этим во дворе, с сигаретой в зубах, ужас просто, мы же не нищие!» Так что я купил ему «Роллс-Ройс». Мама сказала:

– Ему не понравится!

– Еще как понравится! – уверенно ответил я.

Отправился в автосалон и купил ему на день рождения «Роллс-Ройс». Машину доставили к дому с ящиком шампанского на заднем сиденье. Отец начал: «Это что такое? Мне этого не надо! Представь, что я поеду на ней на работу. Что все скажут? А соседи что подумают? Я на “Роллс-Ройсе”!»

Черт побери. Пришлось позвонить в компанию и сообщить:

– Он ему не нужен!

– Как не нужен? Это же «Роллс-Ройс»!

– Да, но он в него даже не сядет.

Так что они приехали и забрали машину. Я спросил папу:

– А что ты тогда хочешь?

– Ничего не хочу.

– Ну, может, тебе подойдет другая машина? Как насчет «Ягуара»?

– Ну, это еще куда ни шло.

И я купил ему «Ягуар» 3,4 классической модели с красивой отделкой под дерево, переключателями и всякими наворотами. Он и на нем ездить не хотел, но я сказал: «Пап, тебе придется ее принять. Деньги мне уже не вернут. Я купил машину; они ее так просто назад не возьмут – придется взять что-то другое».

Он на ней немного поездил, но каждый раз приходилось его уговаривать. Черт бы меня побрал! Я ему помочь пытаюсь, а в ответ: «Не нужна мне эта хрень».

Отец умер в 1982 году, ему было всего шестьдесят пять. Мать пережила его почти на пятнадцать лет. Он был упрямым, очень гордым и никогда не жаловался. Просто тянул свою лямку. Пахал всю жизнь. Верил только в работу. И не прекращал курить. Чем себя и погубил. Папа умер из-за коллапса легкого и эмфиземы.

Однажды я заметил, что он выглядит очень больным. Поскольку Sabbath принимали участие в благотворительных акциях для больницы в Бирмингеме, я встретился с местными специалистами, рассказал про отца, и они попросили его привезти.

Папа ненавидел врачей, поэтому я сказал: «Он ни за что не приедет в больницу. Не могли бы вы приехать к нему домой и осмотреть?»

Они приехали, и он пришел в бешенство. Вышел из себя и завопил: «Чтобы я больше никогда их здесь не видел!»

Они его все-таки осмотрели и сказали, что он в плохом состоянии.

Но отец был слишком гордым и не хотел принять помощь.

Он не принимал ни дом, ни машину… и здоровье посадил.

27

Белые дорожки и белые костюмы

В Англии было полно гашиша, дури и колес, но когда осенью 1971-го мы выступали хедлайнерами в лос-анджелесском «Форуме», я попробовал кокаин. Я сказал одному из техников:

– Как-то я себя очень устало чувствую.

– А чего бы тебе не занюхать дорожку кокса?

– Не, не хочу я ничего нюхать.

Он был американцем, так что был в теме и сказал:

– Ты будешь в порядке. Просто вдохни порошочка перед выходом.

Я нюхнул и подумал: как здорово! А теперь пойдем на сцену и сыграем! И было супер. На сцене я чувствовал себя охренительно, и, конечно же, перед следующим концертом у меня уже был порошок. А потом, как это обычно бывает, я стал нюхать все чаще и чаще.

Чтобы предпринять нечто особенное во время выступления в Whisky a Go Go на бульваре Сансет-Стрип, Патрик Миэн предложил: «Почему бы не надеть что-то другое? Выйдите в белых костюмах, цилиндрах и с тростями!»

Мы арендовали белые костюмы, и буквально через несколько минут они были в грязи. Большинство клиентов возвращают такие вещи полностью чистыми, на вешалках, так что в прокате, наверное, подумали: «Какие свиньи это носили?»

В тот вечер на нас пришли посмотреть Beach Boys, но я понятия не имел, как они выглядят. Я выходил из гримерки, кто-то подошел ко мне и спросил:

– Можно зайти и увидеть остальных ребят?

– Нет, посторонним в гримерку нельзя.

Узнав позже, что это был парень из Beach Boys, я испытал неловкость.

Лос-Анджелес, кинозвезды, солнышко – все это произвело на нас огромное впечатление. Мы оказывались на пышных богатых вечеринках, где присутствовали звезды кино вроде Тони Кёртиса и Оливии Ньютон-Джон. Мы всегда были под коксом. Впрочем, как и многие из них, слонявшиеся там…

Думаю, это было в конце третьего американского турне, когда мы впервые выступали в Hollywood Bowl. Я мало что помню о том концерте, потому что под конец меня вырубило. Грохнулся в обморок из-за упадка сил. Помню только последнюю песню, и все – темнота в глазах. Доктор, осмотревший меня, сказал: «Садись на первый же самолет до Англии и прямиком домой, просто отдохни».

Я был на грани нервного срыва, поэтому мне прописали валиум в больших дозах. Я целыми днями чувствовал себя сраным зомби. Мне действительно было необходимо просто отдохнуть. Все из-за нашего образа жизни – постоянные гастроли и никакого сна. Да и наркота сказалась. У Билла диагностировали гепатит, и он загремел в больницу. Он постоянно таскал с собой ржавый нож и, когда вскрывал им моллюсков, порезал руку. Он говорит, что порезался или ножом, или о раковину. Будучи вегетарианцем, Гизер не мог достать и половины еды, которая ему была нужна, – к тому же, постоянно употребляя наркотики, он превратился в ходячий скелет. У него образовались камни в почках, и он тоже оказался в больнице. Все мы разваливались на части. Оззи, наверное, вел самый нездоровый образ жизни, но его ничто не брало.

Все мы очутились в нокдауне, а Оззи? Он был здоров, как бык!

28

Самолет Элвиса

1972 год мы начали с девятнадцатидневного британского турне с группой Гленна Корника Wild Turkey. Они были у нас на разогреве, поскольку Патрик Миэн объединился с Брайаном Лейном и они вместе управляли делами группы. Лейн был менеджером Yes, вот почему в следующем туре они оказались с нами в одной обойме; тридцать два выступления по Штатам и Канаде, начиная с марта – тур назвали Iron Man («Железный человек»). Мы и Yes – очень странная комбинация. Они нас ненавидели, потому что, я уверен, считали себя искусными музыкантами, а нас – отбросами из рабочего класса. Иногда они с нами разговаривали, а в другой раз могли, не замечая, пройти мимо. Очень странные. Годы спустя мы наладили отношения, но прошло какое-то время. А на сцене они вели себя забавно. Если кто-то сбивался, сразу же ловил на себе недовольные взгляды остальных. Мы думали: что это с ними? Музыка, кто-то слажал, и что? Хорошо, что они были не в нашей группе. Мы лажали каждые две минуты. Но они-то как раз выступали у нас на разогреве, выходили со своим виртуозным материалом, а потом мы начинали свои «бу-у-у-у», «кланннн», «з-з-з-з-з». Они, небось, задавались вопросом: «Бля, что мы здесь забыли?»

Их клавишник, Рик Уэйкман, не особо с ними дружил, поэтому ездил по возможности с нами. Рик нам нравился. Думаю, ему было бы интересно с нами поиграть, но наша музыка была бы для него слишком примитивной – простое «ду-ду-ду». Это совсем не было похоже на музыку Yes.

Во время предыдущего тура на одну ночь Элвис остановился в том же отеле, что и мы. Мы видели, как он входит со своей охраной и поднимается на последний этаж. Нас пригласили на его выступление. Я в тот вечер был с телкой, поэтому идти отказался.

Потом пожалел, что не пошел, поскольку так и не увидел Элвиса на сцене.

В этом турне мы летели из Лос-Анджелеса в Вегас и обратно на самолете Элвиса. Очень странный салон: все сиденья покрыты шкурами леопарда, блеск и шик. Стюардессы вышли с тарелками разноцветных сэндвичей. Я воскликнул:

– Вашу ж мать, а это еще что такое?

– Ну, это разноцветный хлеб.

– А-а-а!

Должно быть, Элвису такое нравилось. Но самолет был отличный. Мы летели на нем, но вели себя прилично, оставили все в целости и сохранности, ведь мы уважали этого парня. Это же был Элвис!

29

Ослепленные снежком[24]

На написание и отработку материала для альбома Volume 4 у нас ушло достаточно много времени. Не то чтобы стало сложно придумывать песни, просто кабак был всего в полутора километрах, поэтому мы начинали предлагать идеи, а в ответ было: «А-а-а, о-о-о…»

А затем все уходили в пивную пропустить «по стаканчику».

Я говорил себе: не пойду, останусь, посижу и попробую придумать что-нибудь. Я играл немного, пару часов, они возвращались в стельку пьяные и спрашивали: «Придумал что-нибудь?»

Отлично устроились! Я ощущал настоящее давление.

Когда нам предложили поехать и записаться в Штатах, идея всем пришлась по душе. Таким образом можно было избежать английских налогов, да и расценки в студиях были лучше и дешевле. Но важнее то, что мы хотели уехать куда-нибудь и попытаться найти другую атмосферу. В мае 1972-го мы отправились в Лос-Анджелес. Патрик Миэн был знаком с Джоном Дюпоном из Dupont Company – осветители, краски и прочее. Большая – огромная – компания. Мы арендовали его дом в Бел-Эйре. Это было отличное местечко с чуть ли не бальным залом, выходящим на бассейн. С волшебным видом на Лос-Анджелес, всюду были произведения искусства. Жили мы все вместе – группа, Миэн и две девушки-француженки, которые жили в семье и проходили практику по изучению английского языка.

Обстановка в Америке была замечательная. Record Plant, где мы записывались, – это новейшая студия и намного лучше того, к чему мы привыкли. Мы решили, что сами выступим продюсерами альбома Volume 4. Не потому, что были сыты Роджером Бейном, – у меня к нему претензий не было. Но к тому времени мы столько проработали в студии, что, казалось, сами знаем, как что делается. Я слышал, что Роджер исчез и с тех пор ни с кем не разговаривает. Я такого не понимаю. Хотелось бы знать причину.

Патрик Миэн тоже возомнил себя продюсером. Не знаю, с чего вдруг. Но он сидел в комнате с микшерным пультом и, полагаю, думал, как здорово было бы добавить свою фамилию. Пару раз он, возможно, сказал: «А что, если мы попробуем…?», и это весь его вклад в работу.

Самостоятельное продюсирование сводилось к тому, что каждый начинал говорить: «Хочу, чтобы бас сделали громче», или «хочу это», «хочу то», но мы были за демократию. Лишь позже, начиная c альбома Sabbath Bloody Sabbath, я начал совать свой нос в процесс.

Запись заняла шесть недель, может, даже два месяца. Во время этого процесса мы установили кое-какую аппаратуру в доме в Бел-Эйре, где и написали последние песни. Там была другая атмосфера, все были на позитиве, и стояла задача добить пластинку.

Мы все еще страдали херней и прикалывались, как идиоты, но идеи и песни рождались быстро. Может, этому также способствовали и горы кокаина. А этого добра у нас было навалом. Его привезли в запечатанной коробке размером с колонку, набитой пакетами, покрытыми воском. Сдираешь воск, а внутри чистый, качественный порошок, целые горы. Как у Тони Монтаны в фильме «Лицо со шрамом». Вываливаешь кучу на стол, разрезаешь и нюхаешь немного – ну, вообще-то, довольно много. Молва разошлась, и вскоре другие музыканты, много женщин и новых «друзей» приходили к нам в дом, и все пудрили носы.

Однажды в солнечный день мы сидели в гостиной вокруг стола с вываленным на него кокаином, а также травкой. В доме повсюду были установлены кнопочки. Билл решил, что они для вызова прислуги, и нажал, но это была тревожная кнопка для вызова чертовой полиции Бел-Эйра. Всего несколько минут спустя я встал, выглянул в окно и увидел возле ворот около семи или восьми полицейских машин. Я заорал:

– Шухер, полиция!

Все начали ржать:

– Ну да, конечно!

– Я серьезно, это полиция!

Они снова закатились смехом.

Я буквально взял в охапку одного из них и сказал:

– Смотри!

И наконец они среагировали:

– О-ой, это же полиция!

Мы живо сгребли со стола весь кокс и дурь. У каждого в комнате были свои заначки, так что мы ломанулись туда занюхать как можно больше, перед тем как смыть остатки в унитаз. После чего сказали одной из гувернанток: «Быстрее, открывай им дверь!»

Так она и сделала, и, конечно же, полиция зашла внутрь. Мы сидели в зале, притихшие, с широко раскрытыми глазами. Они спросили:

– Что тут происходит?

– М-м-м, да ничего… А что?

Можно смело сказать, что мы были не в адеквате. Они захотели узнать, что мы тут делаем, и мы рассказали, что сняли дом и живем здесь. Это был сущий ад. Если бы нас обыскали, закончилось бы все очень печально. Но мы объяснили им, что Билл ошибся, и они ушли.

Смыли мы до хрена. Естественно, после этого все сразу начали: «Вот черт! Ни хера не осталось! Скорее звоните этому парнишке. Пусть приезжает!»

Но в студии Record Plant мы вели себя серьезнее. Контролируя процесс в студии, мы могли больше экспериментировать. Первые три альбома были все как под копирку, а на Volume 4 мы начали внедрять что-то другое. В зале дома я обнаружил пианино и поигрывал на нем, занюхав миллионы дорожек. Я никогда раньше не играл на пианино, и вдруг мне приспичило научиться. Представьте себе, я всю ночь не спал, занюхивал дорожку, немного играл, другую дорожку, снова играл, и так, наверное, недель шесть. Таким образом я придумал «Changes». Оззи вошел и сказал: «О, мне нравится», и принялся петь. У нас был меллотрон[25], и Гизер начал на нем играть в качестве аккомпанемента, что-то вроде оркестровки. Вот так и получилось: песню решили записать. Звучало очень странно. Я не мог поверить, что это мы. Я был сильно смущен, потому что, когда мы записывали ее на Record Plant, пришел Рик Уэйкман и спросил:

– А на пианино кто играет?

Я подумал: о нет, сейчас скажет, что полная хрень.

Но ему понравилось.

Полагаю, мы могли попросить кого-то вроде него сыграть на клавишных, но мы с Гизером хотели сделать это сами. Мы оба всему учились, так что для нас это был вызов.

Если композиция «Changes» была необычной, то «FX» звучала крайне странно. Мы записывали ее, будучи почти голышом. Когда торчишь в студии четыре часа и куришь дурь, едет крыша. Мы принялись играть, пританцовывая, полураздевшись, – просто валяли дурака. Я ударил о гитару крестом, и был звук: «бумм!», и мы подумали: «О-о-о!»

– Бумм!

– А-а-а!

Все, танцуя, проходили мимо гитары, ударяя по ней. Мы просто дурачились. Мы и не думали использовать этот трек, но его записали с эффектом задержки, нам понравилось, и мы решили включить его в пластинку. Я всегда вкладываю в каждую песню много труда, вношу различные изменения, а тут был трек, получившийся совершенно случайно, потому что парочка обдолбанных идиотов била по моей гитаре, и песня попала на альбом. Настоящий прикол! Ох, жаль, у нас не было камеры!

Или не жаль.

«Laguna Sunrise» была написана под вдохновением от восхода солнца над Лагуной-Бич[26]. Я был там со Споком, одним из наших техников, который к тому же был отличным гитаристом. Мы провели там всю ночь, и я просто начал бренчать на акустической гитаре и придумал эту идею. Мы также пытались добавить в нее оркестровых элементов. Я такого раньше никогда не делал, поскольку мы никогда еще не использовали оркестр. Я не умел записывать музыку на бумагу, а Спок умел, так что мы попытались переложить все на ноты, чтобы оркестр мог сыграть: «Это что за точка? Хорошо, оставь ее».

Мы пришли в студию, и, конечно же, оркестр не принял нашу писанину. Им нужно было, чтобы все партии были прописаны правильно, и, когда мы нашли того, кто смог это сделать, получилось великолепно. В концовке «Snowblind» мы также использовали оркестровки, а потом и в «Spiral Architect» на Sabbath Bloody Sabbath. И в «Supertzar» на Sabotage я играю партию тяжелой гитары вместе с хором и арфистом. Таким образом я хотел привнести в нашу музыку другое звучание.

Билл рисковал не дожить до завершения процесса записи. Однажды вечером мы рыскали по дому и в гараже нашли краску Дюпона. Прихватили с собой тюбики-распылители золотой краски и прозрачного лака. Вернулись в дом, а там Билл лежит на полу пьяный в стельку. Мы спросили:

– Можно мы на тебя побрызгаем?

Конечно же, он согласился.

Сорвали с него всю одежду, обрызгали его, и он полностью покрылся позолотой. Мы взялись за лак и покрыли им Билла. Было чертовски смешно. Билл лежал, весь сияющий, а потом начал издавать странные отрывистые звуки. А затем его начало тошнить, и он задергался в сильном припадке.

Ой, твою ж мать!

Мы позвонили в скорую и думали, как, черт возьми, объяснить, что тут происходит.

– Что с ним не так?

– Ну… он типа лежит тут, и он… весь в золоте.

И потом, чтобы выглядеть серьезными, мы добавили:

– И ему очень плохо.

– Извините, так что с ним не так?

– Гм… его обрызгали золотой краской, и он лежит на полу, голый.

Они приехали и устроили нам взбучку:

– Идиоты. Вы хоть понимаете, что могли его убить?

Он весь был в золоте: задница, борода, полный набор. Очевидно, что все поры были забиты, и он мог от этого умереть. Нас заставили показать флаконы от краски, которой мы его обрызгали, и от лака тоже. Перепугавшись не на шутку, они прочли надписи, а потом что-то ему вкололи. А мы тем временем стояли, как нашкодившие мальчишки, и спрашивали:

– С ним все будет в порядке?

Мы умотали обратно в гараж, нашли какой-то растворитель и попытались как можно быстрее смыть с Билла позолоту. Пришлось потрудиться. Хотели повеселиться, а вышло все куда серьезнее.

Запись Volume 4 прошла замечательно. У нас был дом Дюпона, светило солнце, рядом – бассейн, женщины, все что угодно. И кокс, горы кокса. Мы настолько кайфовали, что не хотелось, чтобы это заканчивалось.

Ближе к концу нашего пребывания там мы как-то раз излишне перестарались с вечеринкой. Были дома и стали валять дурака. Начали кое-что швырять, а закончилось все шлангом от оросительной системы, из которого мы брызгали друг в друга. Оззи окрасился в разные цвета, устроив настоящий хаос. А потом позвонили в дверь. Это был владелец дома, Джон Дюпон. Оззи открыл, весь мокрый, с лицом в краске. Дюпон начал:

– Какого черта тут происходит?

Джон вошел и увидел полный бардак. Я стоял со шлангом и выдал:

– А! Приветствую. Как поживаете?

Он наехал на Патрика Миэна, и пришлось ему заплатить. Все решили деньги. Но Джону Дюпону вечно было мало.

Однако все эти безумства мы творили, потому что находиться там было в кайф. Днем репетировали, придумывали идеи, сочиняли песни, а на ночь глядя уходили в бар Rainbow или куда-то еще и отрывались.

Этим периодом мы наслаждались так, как больше никогда в жизни, и песни вроде «Snowblind» наглядно свидетельствуют, что на это повлиял и определенный наркотик. Вот почему в буклете альбома мы написали: «Спасибо замечательной компании “КОКСА-кола”».

Просто небольшая благодарность тем, кто подгонял товар. Пару лет назад, когда мы работали над песней «The Devil You Know» с альбома Heaven and Hell, я снимал дом в Бел-Эйре. Дом Дюпона находился на Страделла-роуд, и поскольку я часто ходил гулять, каждое утро проходил мимо. Очевидно, сейчас он принадлежит Жаклин Смит из «Ангелов Чарли», и раньше я всматривался внутрь, пытаясь хоть мельком на нее взглянуть.

Но так и не увидел.

30

Пристегните ремни! Наш пилот – Оззи

Во время летнего тура по Америке 1972 года мы путешествовали на частном самолете. Летели куда-нибудь, останавливались на пару дней дать концерт, а затем летели куда-то еще и делали то же самое. При малейшей возможности останавливались во Флориде, чтобы поваляться денек на пляже. Полеты на частных самолетах были идеей Миэна. Мы уже пользовались ими в 1971 году во время тура в поддержку Paranoid. В марте того года мы гастролировали по Штатам с Fleetwood Mac, и они летели с нами. Оззи сидел спереди, а мы болтали в хвосте салона. Неожиданно самолет нырнул вниз с резким звуком: «Вру-у-у-ум!»

Оззи взялся за управление. Не знаю, с какого перепугу пилот позволил ему это сделать! Я чуть в штаны не наложил. Твою же мать! А Оззи, конечно же, решил, что это уморительно. Все кричали и орали, а он взял и снова устроил нам встряску.

А Билл и так боялся летать. Он приходил в ужас и, чтобы сесть в самолет, принимал валиум. Вскоре он пересел на автотранспорт. У него был дом на колесах GMC, и брат Джим возил его с одного концерта на другой. Время от времени им приходилось останавливаться возле помоек, выбрасывая содержимое туалета. Однажды Джим нажал на кнопку, которая, как предполагалось, должна была запустить сброс всего дерьма, но ничего не произошло, поэтому Билл решил залезть под днище и взглянуть, что не так. У него был радиопередатчик, как у дальнобойщиков, он и на сцену с ним выходил: «Прием, 1–9, я Бульдог, 10–4, как слышно?» Так что Билл копался под фургоном и выдавал: «Дерьма не наблюдаю, Джим. Не наблюдаю дерьма. Ничего нет, все чисто».

Он там усердно копался, а потом его брат снова нажал кнопку, и все дерьмо и нечистоты вылились прямо на Билла.

Чва-арк!

Билл лишь сказал: «Вижу дерьмо, Джим. Дерьмо вижу».

Джим проехал чуть вперед, а позади – очертания Билла на земле и куча дерьма вокруг. Вся морда в говне, а выглядел он как тварь из «Черной лагуны»[27]. Это был один из типичных случаев.

Билл в своем репертуаре.

31

Все в белом

Моей первой женой была Сьюзен Сноудон. Мы познакомились в лондонском офисе Патрика Миэна. Сам Миэн был из весьма зажиточной семьи. Вращался в высших кругах, носил костюм и ездил на «Роллсе». Предполагаю, там он и познакомился с Сьюзен. Она хотела спеть, и я пообещал, что напишу ей песню.

Конечно же, я этого не сделал. Однажды она пришла ко мне домой, и вышло немного неловко. Я обнаружил, что она совсем не умеет петь, а она узнала, что я не написал для нее песню. Но мы сходили поужинать, и с этого все и началось.

Мы были полными противоположностями. Родители Сьюзен и ее семья были еще ничего, но некоторые ее друзья, черт бы их побрал… «Ну и чем ты занимаешься? Играешь на… этой… как ее… деревяшке?»

Очень высокомерно. Не хотелось иметь с ними ничего общего. Сьюзен почти таким же образом реагировала на моих друзей, как я – на ее, так что она тусовалась со своими друзьями, а я – со своими. Звучит как не очень прочная база для отношений, но они длились восемь лет, довольно долго. Конечно, большую часть времени я провел на гастролях. У нас были достаточно необычные отношения. Она всегда была для меня чересчур светской.

Мы запланировали свадьбу на 3 ноября 1973 года. Перед тем как жениться на Сьюзен, мне нужно было познакомиться с ее предками в их огромном поместье и попросить у ее отца руки дочери. Приехав к ним, я очень нервничал. Они накрыли стол, поставили пирожные, чайник и блюдца, и я думал: о господи, только бы ничего не перевернуть. Но ее предки оказались довольно приземленными, уважаемыми людьми. Я отлично с ними поладил. Естественно, свадебный прием должен был пройти в их доме. Я прикинул, черт побери, что же будет, когда они увидят моих друзей?

Но для начала нужно было пережить мальчишник. Были только Джон Бонэм, я да водитель. Мы шлялись по клубам Бирмингема, и последним, куда мы попали прямо перед закрытием, был Sloopy на Корпорэйшн-стрит. Джон сказал:

– Давай зайдем и дернем по последней.

Ага, по последней… по его заказу чертова барная стойка была заставлена двенадцатью бутылками шампанского и двенадцатью бокалами, и он попросил бармена:

– Разливай все!

Я думал, он собирается угостить всех присутствующих в баре, но он произнес:

– Это тебе.

– Иди на хер, Джон, я утром женюсь. Если я все это выпью, на свадьбе ты меня не увидишь!

– Ну тогда я выпью.

Что он и сделал. Разумеется, через полтора часа он уже на ногах не стоял и блеял, как козел.

Хуже того, клуб закрывался, и нам нужно было убираться оттуда. Бар располагался на втором этаже, а ступеньки довольно крутые. Когда мы выходили на улицу, Джон схватил за шею хозяина клуба, и парень, конечно же, упал и скатился по лестнице. Он ушибся и был явно недоволен. Нам с водителем наконец-то удалось вытащить Бонэма из клуба и впихнуть в машину, после чего мы сначала завезли его домой. Когда добрались до дома Джона, у него не оказалось ключей. Было четыре утра. Я нажал на дверной звонок: тишина. Нажал еще раз: опять ничего. Потом зажегся свет наверху. Пэт, его жена, открыла окно и заорала:

– Я его не впущу!

Я взмолился:

– Пэт, пожалуйста, впусти его. У меня утром свадьба, и он должен там появиться.

– Не впущу!

– Пожалуйста!

В конце концов она сжалилась:

– Ладно, но наверх не пущу! Если заходит, пусть спит внизу!

– Хорошо.

Она спустилась, открыла дверь и тут же убежала наверх. Мы внесли Джона в гостиную, усадили напротив батареи, и я спросил его:

– Ты ведь не придешь, да?

Он поднял большой палец и промычал:

– Еще как приду!

Водитель отвез меня домой, и я подумал: черт побери, Джон ни за что не очухается к утру, и я останусь без шафера.