– Уходим, живо!

Дэвид схватил мой карабин, и я, спотыкаясь, поспешила за ним, вниз, вниз по той же дороге, по которой мы поднимались, и двигаясь при этом со всей возможной быстротой. В этом хаосе я потеряла ледоруб, что еще сильнее осложнило дело, но теперь я двигалась на чистом адреналине. Солнце поднималось все выше, и мы слышали, как позади нас трещат и смещаются сераки.

Было уже за полдень, когда мы вернулись в базовый лагерь Эвереста. В палатке медпункта врач экспедиции надел мне на палец прищепку пульсоксиметра, чтобы измерить уровень содержания кислорода в крови. Как правило, этот показатель должен быть до 89 %, вернее, норма составляет 95 % для большинства здоровых взрослых. Цифры меняются при подъеме в горы, но мы-то были еще в базовом лагере, а у меня содержание кислорода в крови около 50 %, что указывало на риск гипоксии, критического дефицита кислорода, поступающего в ткани моего тела. Врач дал какое-то лекарство, от которого меня тут же вырвало в ведро. Шатаясь от тошноты и дрожа как осиновый лист, я ничего больше не хотела глотать, но понимала, что надо пить воду, чтобы восполнить нехватку жидкости. Каждый стук сердца ощущался, как удар кувалдой по затылку, но прошло два часа, прежде чем диамокс подействовал.

Диамокс разработан для лечения глаукомы и эпилепсии, но он помогает и при высотной болезни, снимая самый очевидный ее симптом: жесточайшую головную боль, сравнимую как с худшим похмельем, так и ощущениями на концерте группы Metallica. С того дня я всегда принимаю его малыми дозами, опасаясь потенциального побочного эффекта – образования камней в почках, но в тот момент все, чего мне хотелось – возможности закрыть глаза и проснуться без головной боли. Кадры обвала, очевидицей которого я стала, прокручивались и прокручивались перед глазами, чередуясь с гневным перечнем претензий, которые я собиралась высказать Дэвиду с самого дня знакомст-ва с ним в Катманду. Он встретил нас, страдая вирусным заболеванием, переносчиком которого мог стать; с перевала Конгма Ла он повел нас кружным путем, прибавив лишние километры; он позволил менеджеру базового лагеря Эвереста отрабатывать с нами навыки, что означало, что каждому альпинисту требовалось больше времени на прохождение вдоль веревок; и он привез в команду врача, который не имел никакого опыта лечения высотной болезни и явно был с нами ради бесплатной поездки. Список претензий все не заканчивался, а я погружалась в беспокойный сон, вслушиваясь в оживленный диалог между моими ангелами-хранителями. Думай о перспективе. Сохраняй спокойствие. Сосредоточься на цели.

Я очнулась от давления пульсоксиметра на палец. Врач посмотрел сверху вниз и поинтересовался.

– Ну, как вы себя чувствуете?

– Лучше, – сказала я, приподнимаясь на больничной койке.

– Вижу, вы восполнили недостаток жидкости после обезвоживания. Пульсоксиметр тоже радует.

Он оглянулся через плечо на Дэвида, который стоял, откинувшись назад и скрестив руки в жесте, который я мгновенно узнала. За свою карьеру я уволила достаточно работников, так что заранее знала, когда кому-то собираются указать на дверь.

– Мы тут поболтали о твоем состоянии, – начал Дэвид.

– Да неужели? – я знала, что следующими его словами станет завуалированный намек на то, что мне самое время убираться отсюда, и он почти не пытался подсластить пилюлю.

– Мы решили, что лучше завтра же отправиться вниз.

– Но у меня же повышается уровень содержания кислорода, – возразила я.

Они обменялись неловкими взглядами, но ничего не сказали, поэтому, не желая признавать поражение, я прибегла к другой тактике.

– А что если я оплачу консультацию у доктора Моники в лагере Рассела Брайса?

– Не думаю, что это хорошая идея, – сказал Дэвид.

– Я могла бы попробовать принимать виагру. (Нет, серьезно. Оставляя в стороне очевидные кульминационные моменты, сиалис и виагра – препараты высокогорной медицины, которые заметно улучшают кровоснабжение тканей). Или, может, я могла бы…

– Ванесса, ты больна, – сказал Дэвид. – Другие планируют подняться на вершину, и ты можешь их заразить.

– Ты, кстати, тоже! Когда мы встретились в Катманду, это у тебя был такой кашель, словно ты вот-вот выхаркнешь легкие.

Да, это был запрещенный удар ниже пояса, но он только пожал плечами и был вынужден признать, что я права. Они мне не нравились, и я им тоже. Для них я была обузой, а не приоритетом. Компания Дэвида занималась сопровождением альпинистов до вершины Эвереста. Поэтому, мне думается, они бы попытались помочь мне, если бы я тоже планировала подъем на гору, но им было наплевать на того, что пришел, чтобы побывать всего лишь во втором лагере. Мне позволили присоединиться к экспедиции и попытать удачу, однако они не желали рисковать из-за меня.

Дэвид и врач, не владеющий знаниями о высокогорной медицине, вышли из палатки, а я осталась лежать, браня себя за пренебрежение одним из основополагающих принципов хорошего бизнеса: в честной игре обе стороны должны иметь равные ставки. Они должны стремиться к одному и тому же. Или они могут стремиться к противоположным целям, но с равным энтузиазмом, а оба варианта реальны только в том случае, если равны вкладываемые усилия. Я страстно желала попасть во второй лагерь; они страстно желали сопроводить клиентов до вершины.

К обеду уровень содержания кислорода у меня в крови снова стал нормальным, и я изо всех сил старалась казаться бодрой, болтая с другими альпинистами, словно кровяные тельца у меня просто вскипали от кислорода и конгениальности, но позже в тот вечер признаки начинающегося отека легких у меня так и не исчезли. Было решено, что утром я отправлюсь вниз в сопровождении одного из менее нужных в лагере шерп. Выступив на рассвете, мучительно переживая разочарование, гнев и стыд, я за один день прошла все 62 км сложного пути до Луклы. Для шерпы это было не таким уж заметным достижением. Он был рад покончить с этим, и я тоже.

– Вы уверены, что не хотите немного отдохнуть? – время от времени спрашивал он у меня.

– Я в порядке, – отвечала я ему с застывшей улыбкой, которая обычно появляется при передозировке ботокса или слепой приверженности новой религии.

Расстроенная и униженная, я упорно шагала вперед, чередуя гнев и слезы, обдумывая список всех мелочей, которые меня раздражали. Все цепляющие нюансы, которые я пропускала мимо до этого, опять и опять прокручивались у меня в голове. Надо было не молчать, а ответить то-то и то-то. Хуже того, теперь я видела все свои ошибки, все развилки своего пути, где могла бы, должна была бы пойти в другом направлении. Две дороги вели в лес, и я… я выбрала ту из них… что завела меня в тупик.

Мотивационный плейлист, гремящий в наушниках, оказался саркастическим саундтреком моего спуска. Все, что я видела по пути наверх, наблюдала снова по дороге вниз. Весь пережитый опыт последних двух недель разворачивался передо мной в сюрреалистической перемотке. Оказавшись у места, где мы отрабатывали последние часы тренировок в кошках, я увидела со стороны свои неуклюжие попытки поспеть за командой при прохождении ледопада и вынуждена была признать, что мои альпинистские навыки нуждаются в улучшении. Оказавшись около чайной, где я впервые кашляла, пока не заснула, я поняла, что здоровье альпиниста в условиях высокогорья – сто-процентно его собственная ответственность. Я стала понимать, что мне предстоит найти специалистов, которые помогли бы понять, что такое острая высотная болезнь и высотный отек мозга и легких и научиться предотвращать их, имея при себе медицинские препараты и умея их применять. Оказавшись на тропе, где я была настолько глупа, что по собственному желанию вызвалась тащить дополнительный вес, я поняла, что вся мышечная масса, которую я набрала, поглощала из крови кислород, отбирая его у легких и мозга. Мало просто накачаться и быть в хорошей физической форме мне надо было поставить своей целью вполне определенный тип подготовки. Не так важна сила, как выносливость.

В своей «Последней лекции» профессор Рэнди Пауш из Университета Карнеги-Меллона сказал: «Опыт – то, что вы получаете, когда не получаете желаемого». Вернувшись в аэропорт Луклы, я напомнила себе о цели, с которой начала. Я вовсе не планировала достичь вершины; я шла к Эвересту, чтобы получить новый опыт и научиться новому, и я определенно многое освоила, так что в этом смысле достигла успеха. Да, в этой экспедиции я не получила желаемого, но получила то, за чем приехала, и теперь, оглядываясь назад, вижу: это именно то, что мне было нужнее всего. Обучение в ходе работы – в самом лучшем случае – синоним неудачи. Когда ты оказываешься в точке неудачи, начинаешь прокладывать новую тропу, выходя за пределы хорошо проторенного и известного тебе пути, поэтому, начиная все заново, неудачу следует воспринимать как часть правил игры. Успех гладит тебя по головке и советует и дальше делать то, чем ты занят; неудача дает тебе пинка и приказывает встряхнуться, не прекращать усилия и начать исследовать новую территорию. А теперь угадайте, кто из них способен приблизить тебя к долгосрочной цели. Угадайте, кто способен менять мир.

Какой бы ни была ваша гора, она что-то да значит, потому что твердая. Потому что слишком высоки ставки. Ты рискуешь потерпеть неудачу, упасть и оказаться в дурацком положении. Ты рискуешь умереть на горе. Но если останешься дома, то рискуешь умереть, так и не услышав того, что хотела сказать тебе гора. Рискуешь так никогда и не узнать, на что способен. Моя неспособность добраться до второго лагеря означала, что мне следует смирить гордыню и многое переварить, и я с ненавистью глотала каждую крупицу этого горького лекарства, но, вылетая из Луклы, поднимаясь над потрясающим горизонтом Гималаев, я чувствовала себя удивительно спокойной и благодарной. У меня было достаточно времени по дороге домой, чтобы осознать, что именно пошло не так, и спланировать, как я буду действовать в будущем. Я допустила несколько ошибок новичка, но сумела заметить их, пусть и с опозданием. Уверенность мудреца – результат опыта, а не гордыни. Для меня обретение мудрости означало восхождения на новые горы.

Подводя итог тому, что действительно работало на меня, я поняла, что мои деловые навыки – качества лидера, умение управлять рисками, вести переговоры и работать в команде, владение опытом в распределении ресурсов – весьма актуальны. Когда бывалые альпинистыпытались пристыдить меня, напоминая о недостатке опыта, они просто заблуждались. Если бы я решила обратиться к своему деловому опыту в нужный момент, эти навыки, все, чему я научилась до сих пор, стали бы моими помощниками и сослужили хорошую службу. Так же, как упорство и целеустремленность. За прошедшие 20 лет, добиваясь успеха и терпя неудачи в среде, где доминировали мужчины и властвовал жесткий эгоцентризм, я нарастила шкуру, покрепче иного броненосца. Если мое самолюбие страдало, я была готова выжить и идти дальше. Об этом твердили и опыт, и все рэперы в мотивационном плейлисте. Я не сдамся. Только не в этот раз. И не в следующий. Никогда.

Я был полна решимости. Я поднимусь на Эверест.

Глава 5

Не всяк, кто странствует, с пути собьется. Дж. Р. Р. Толкиен «Властелин Колец: Братство Кольца»
В Стране гор расположены 238 пригодных для восхождения вершин выше 6000 м, но только 14 из них восьмитысячники. Это значит, что их абсолютная высота – примерно 8 км (не путать с относительной). В альпинистском мире под абсолютной высотой горы подразумевают расстояние от уровня Мирового океана; говоря же об относительной, имеют в виду высоту горы от подножия до пика. Если сравнивать относительную высоту с абсолютной, получится, что Денали22 на Аляске выше Эвереста, потому что для подъема на Денали надо преодолеть примерно 5500 м от подножия горы до вершины, тогда как у Эвереста относительная высота – 3700, разница составляет больше километра. Высочайшая гора мира, если судить по относительной высоте, Мауна-Кеа на Гавайях; 10 204 м от дна океана до вершины, однако основание горы находится примерно на 6 тыс. м ниже поверхности воды, поэтому его нельзя увидеть.

В мире корпоративного бизнеса и альпинизма игровое поле отличается одинаково пересеченным рельефом, как в Стране гор. Журнал Fortune начал собирать гендерную статистику в среде руководителей лишь в 1998 году, и я с интересом следила за этими цифрами по мере того, как в числе руководителей высшего звена в бизнесе появлялось все больше женщин. Это было похоже на эпическое соревнование черепахи с зайцем. По данным Fortune, количество женщин-генеральных директоров в числе главных 500 руководителей бизнеса мира росло… но так… так… так медленно – и, наконец, достигло 15 к 2000 году. А потом их стало все меньше, и меньше, и к 2011 году осталось только 12. Можете себе представить мой восторг, когда в 2014 году этот показатель вырос до 24? Да, это была весомая победа на то время: 24 женщины среди 500 генеральных директоров. Но это всего лишь 4,8 %. К 2014 году из 3696 альпинистов (не считая шерп), побывавших на Эвересте, женщин было 415. Это 11 %. Таким образом, вероятность того, что женщина-исполнительный директор получит повышение и станет генеральным директором, составляет менее половины от вероятности того, что женщина-альпинистка сумеет подняться на высочайшую гору планеты. И я лишь отчасти шучу, говоря, что женщинам-руководителям необходимы кошки, чтобы добраться до вершины.

Мне не потребовалось много времени, чтобы обнаружить неприятные для женщин недостатки в альпинистском снаряжении. Пока мы тренировались на леднике Фокса и в базовом лагере на Эвересте, взбирались по крутым склонам и стремительно дюльферили вниз, инструкторы показали нам, как прикрепить жумар к неподвижной веревке, как сдвинуть устройство вверх, как потянуть вниз, чтобы проверить натяжение, а потом подтягивать свой вес, грамм за граммом, вверх, чтобы начать подъем.

– Все довольно просто, – говорил инструктор. – Дер-жи жумар, большим пальцем сдвигай вверх, чтобы он зажал веревку, и только потом тяни вниз.

И правда, в теории все достаточно просто, но жумар рассчитан на руку среднего мужчины, а у меня она значительно меньше. Большой палец у меня даже не дотягивался до механизма, не говоря уже о том, чтобы что-то им делать. Приходилось хватать жумар одной рукой, а другой продвигать его. Иными словами, при этом у меня не было свободной руки, которой я могла бы в случае необходимости, выровняться или схватиться за веревку. Вместо того чтобы сделать несложное для мужчин движение большим пальцем, мне приходилось прилагать усилия, чтобы поднять всю руку, а поднимать руку на значительной высоте по усилию равнозначно попытке выжать вес среднего взрослого яка. Если только мужчина-альпинист не будет пытаться подняться, держа одну руку привязанной за спиной, получается, что я, преодолевая каждый сантиметр по вертикали, трачу в два раза больше сил, чем он. Я предложила лоббировать гендиректора компании, выпускающей жумары, и подала идею начать производство жумаров меньшего размера, предназначенных для женщин, однако у представителя компании, которая организовывала сопровождение альпинистов, мое предложение вызвало не больше энтузиазма, чем салат из гусениц.

С самого начала я говорила о том, что хочу, чтобы мой успех можно было точно измерить, однако я никогда не думала ни о чем ином, кроме традиционных критериев, а подобное дело редко удается так просто. За пару поколений до меня, в эпоху моих дедушек и бабушек, можно было, имея в кармане всего лишь диплом средней школы, подняться по карьерной лестнице благодаря своему уму и трудолюбию: надо было лишь показать себя, быть смекалистым и много работать. Позднее, в эпоху моих родителей, если ты мечтал о карьере в серьезной компании, надо было как минимум получить диплом бакалавра. В моем поколении мишень отодвинулась еще дальше; МВА – хорошее начало, но нужна готовность сменить работу и перебраться в другой город или даже в другую страну. Независимо от того, насколько вы сосредоточены на одной цели, надо располагать достаточно широким кругозором, оценивая, как вы планируете ее достичь. Все сводится к Дарвину. Недостаточно быть самым умным или самым сильным; необходима готовность к адаптации.

Я училась в местном колледже в Мичигане, а затем отправилась в Нью-Йорк, чтобы получить степень бакалавра экономики в тамошнем университете. Чтобы содержать себя и оплачивать учебу, я работала офис-менеджером в брокерской компании, которая занималась коммерческой недвижимостью, и там у меня был карт-бланш: я могла вести дела так, как хотела. Я познакомила фирму с ее первым компьютером, стала обрабатывать в электронном виде все коммерческие предложения и составила базу данных всех кредиторов и потенциальных клиентов. Я делала все возможное при каждом удобном случае, поэтому босс и команда любили меня и позволяли устанавливать свой собственный график занятий. На сон и другие маловажные занятия при этом оставалось не так уж много времени, но я знала, что образование – ключ к продвижению в мире бизнеса.

Однажды, вскоре после получения диплома бакалавра, я провела полчаса, выделенные на ланч, на ярмарке вакансий в центре города, разговаривая с представительницей GE Capital, подразделения General Electric в то время. Я ничего не знала о GE, кроме того, что они делают лампочки и холодильники и заставляют работать всякие умные штуки. Моя собеседница оказалась очень знающей, на нее произвело хорошее впечатление, что мне удалось преобразить крошечное агентство недвижимости, пока я училась. Не прошло и недели, как она предложила мне место в программе финансового менеджмента GE. Хотелось бы мне сказать, что это была настоящая вакансия мечты, но это было еще лучше. Предполагалось, что я соглашусь работать за меньшую зарплату, уеду из Нью-Йорка и буду переезжать на новое место каждые полгода в течение 2,5 лет. Элитная учебная программа включала пять сменяющих друг друга заданий, распределенных по двадцати пяти бизнес-филиалам GE Capital, плюс обязательное полугодовое обучение на курсах руководителей в Институте развития менеджмента GE. Составителем этой программы и главным преподавателем был сам Джек Уэлч, и обучение проходило в городе Кротонвилль в штате Нью-Йорк. Это многое для меня значило: книга Джека Уэлча «Мои годы в GE» была настоящей легендой в мире литературы о бизнесе.

– Я подумаю, – ответила я.

И действительно принялась думать, долго и напряженно. Начиная с первого своего места работы, я неуклонно продвигалась вверх. GE пригласила меня на должность с меньшей оплатой, но разве не в этом суть инвестиций? Вы вкладываете что-то, надеясь получить нечто лучшее. Решиться на инвестиции означает проявление оптимизма, особенно когда вы инвестируете в себя. Вы заведомо соглашаетесь на риск, потому что иначе, отказавшись вкладывать в себя, вы окажетесь в тупике.

Для меня, тогда и сейчас, самое главное – принять решение. Список правил принятия решений очень короток: решай, решайся. Прими решение, вот и все. Нерешительность равнозначна утечке личной ответственности, она означает, что у вас что-то не в порядке. Лучше сделать неверный выбор, чем вообще ни на что не отважиться, потому что нерешительность – выбор, позволяющий бездушным ветрам судьбы диктовать вам свои условия. Принимая решение, ты обозначаешь точку отсчета, к которой можно будет вернуться через неделю, месяц или год, когда наступит время количественно оценить результаты и сказать: «Слушай, подруга, а ты молодчина! Поздравляю!» или «Слушай, подруга, ты облажалась, но я все равно в тебя верю». Даже если был сделан неверный выбор, при тебе всегда останутся знания, навыки и опыт, с которых ты начала, плюс то, чему тебя научили ошибки. Этого у тебя никто не отнимет.

Я приняла предложение о работе в GE Capital, обозначила точку отсчета, а затем двинулась по новой, сложной траектории. Успеха никогда не достигнешь, если двигаться по прямой. Такое добровольное крещение огнем было одним из самых мудрых моих решений. Джека Уэлча можно было любить или ненавидеть, но никто не стал бы возражать против того, что он гений. Он решил, что каждый проект GE должен становиться номером один или два в своей нише. Чтобы конкурировать и завоевать этот сегмент рынка, необходимо было очень точно выбрать политику ценообразования и модель действий. Джек Уэлч напоминает мне Роберта Дюваля23 (только в сериале «Одинокий голубь», а не в «Великом Сантини») с его неоспоримым здравым смыслом и умением определять цель. То, что я усвоила в GE – «Быстрота, простота, уверенность в себе», – осталось со мной на всю жизнь и поддерживало во всем, что мне довелось пережить, покинув Кротонвилль.

Почти 20 лет спустя я покидала Эверест, как ребенок, отправленный спать без ужина, но я приняла решение определить новую точку отсчета и инвестировать время и усилия, которые нужны будут, чтобы однажды вернуться и добраться до вершины. Впереди было лето 2010 года, я вступила в местное туристическое общество и начала осваивать пешие маршруты в окрестностях Гонконга, причем некоторые из них был достаточно сложными. Мы с Россом разработали стратегию, основное внимание в которой предстояло уделить аэробным и анаэробным тренировкам в помещении, что помогало не страдать от типичных для Гонконга жары и выматывающей влажности 90 %. Мы беседовали с ним о влиянии большой высоты и о том, как с максимальной пользой использовать каждую драгоценную молекулу кислорода.

– Мне надо быть сильной, – сказала я, – но еще мне нужно быть умной.

– Тогда давай сосредоточимся на кардиотренировках, – согласился он. – Давай запланируем несколько сверхинтенсивных интервальных тренировок, чередуя их с короткими, но существенными анаэробными упражнениями и менее интенсивными периодами восстановления.

– Звучит интересно, – ответила я, преисполнившись энтузиазма и позитива.

Это оказалось ни капельки не интересно. На самом деле, на мой взгляд, весь смысл кардиотренировок в том, чтобы напрочь забыть, что такое удовольствие. Только начнешь радоваться, понимая, что достигнут некий максимум, как надо все менять и начинать заново, просто чтобы не дать телу самодовольно расслабиться или привыкнуть двигаться только в одном комфортном темпе. Ненавижу ощущение, будто в моих переполненных молочной кислотой венах течет не кровь, а едкий «Domestos». Я усердно тренировалась пять дней в неделю, сосредоточившись на кардиотренировках, делая тело более жилистым и крепким, а не тупо набирая мышечную массу. Когда для силовых тренировок я надевала рюкзак с утяжелителями, его вес не превышал 8 кг, примерно столько будет весить кислородный баллон в день восхождения на вершину.

После нескольких недель вынужденного самоограничения почти все становится привычкой. Перестаешь раздумывать, проснувшись, стоит или нет пропустить сегодня тренировку (ну, только разочек, только сегодня), просто поднимаешься и идешь тренироваться. Интересно, неинтересно, больно, приятно, неприятно, об этом больше не задумываешься; это просто твоя жизнь, и ты живешь так день за днем, потому что это работа, которую надо делать. В полном соответствии с планом Росса, постепенно стали возрастать ловкость и выносливость, увеличивался и объем легких. Время от времени я даже испытывала «эйфорию бегуна» – прилив чистейшей животной энергии и ощущение блаженства. Мне нравилось понимать, что тело живет по-настоящему, для меня это и правда очень важно, потому что раньше мое тело никогда мне не нравилось. В детстве я была болезненно застенчива. Бабушка со стороны отца качала головой с нескрываемой неприязнью и говорила: «Фу! Ну и здоровенные же у тебя титьки». Я старалась одеваться так, чтобы грудь казалась незаметной или хотя бы меньше, до того крепко вколотили в меня мысль, что я рождена с неким отвратительным уродством, из-за чего я автоматически считала себя глупее и хуже других девчонок. Я терпеть не могла покупать топики размера 12 и трусики на размер меньше. Когда тебе ничего не подходит на вешалке в магазине, появляется мерзкое, но сильное ощущение, что это ты никуда не годишься.

Когда я была еще подростком, мать помогла мне обратиться в медицинскую страховую компанию и запросить операцию по уменьшению груди по медицинским показаниям, утверждая, что такой груз может создать для меня серьезные проблемы в будущем. Я ждала эту операцию. Мне хотелось, чтобы ее провели поскорее. По-моему, я даже не вполне понимала, чем будет «шрам в форме якоря», который остался у меня после подтяжки сосков выше и смещения полушарий, похожих на два широко гримасничающих смайлика. И конечно же, я не сознавала, что позднее в моей жизни встретятся и парни, и мужчины, которые станут проявлять ко мне такое же отвращение «Фу! Да что с тобой такое?», от чего я снова и снова буду ощущать такой же укол стыда, как от бабушкиных комментариев. Еще одна процедура, проведенная через 5 лет, скорректировала расположение сос-ков и сгладила шрамы, однако, к сожалению, о женщинах судят по-прежнему. Одета ты или раздета, кому-нибудь непременно что-то в тебе не нравится, и по какой-то причине все уверены, что имеют право комментировать.

Английский язык не более дружелюбен к женщинам, чем средний альпинист. У мужчины может быть «жирок на боках» или «пивной животик», а у женщины – «жирная задница» или «толстые ляжки». С годами мне пришлось составить себе новый словарный запас и научиться с любовью смотреть на свое обнаженное и покрытое шрамами тело, не боясь критического взгляда тех, для кого близость была просто еще одной зарубкой на краю постели. Мне предстояло выстроить свою жизнь с кем-то, кто полюбит меня со всеми моими шрамами, видимыми и невидимыми, и им оказался Джонатан.

К концу июня, почти через три месяца после возвращения с Эвереста, я стала сильнее и легче, и горькое лекарство унижения было почти усвоено. Я чувствовала, что готова снова идти вверх. Я осторожно заговорила на эту тему с мужем и увидела, как он тут же перешел в режим максимального напряжения.

– Я изучала логистику для подъема на другие горы, не обязательно на Эверест, – сказала я, – конкретнее, на 13 других восьмитысячников в Гималаях и Каракоруме, на границах Непала, Пакистана и Китая. Это хорошая высота для того, кто пытается понять, как тело работает в таких условиях.

Он сложил руки на груди и сказал:

– Я слушаю.

– Лучший способ научиться – подняться на высоту. Статистика восхождений на Чо-Ойю в Тибете одна из самых хороших.

Я затараторила, как телетайп, подтверждая свои заявления цифрами.

– Шестая по высоте гора в мире, высота 8201 м. Некоторые говорят, что это самый несложный восьмитысячник. Здесь самый низкий уровень смертности: погиб всего сорок один альпинист, что составляет 1,4 % со времени первого восхождения в 1954 году.

– Всего сорок один погибший альпинист? Это, по-твоему, должно вселять оптимизм?

– Попробуй сравнить с Эверестом, – ответила я. – Полагаю, это как раз то, что нужно для устрашения.

Он предпочел не заметить мой выпад.

– Выходит, ты уже все спланировала?

– Я связалась с американской компанией, предоставляющей проводников, с той самой, с которой так удачно сотрудничал Феликс, когда мы с ним случайно встретились на Эвересте. Тот проводник, что так ему нравился, Дэниел, работает как раз там. Осенью он поведет экспедицию на Чо-Ойю. Мне хотелось бы пойти с ними.

Мы оба понимали, что я не прошу у мужа разрешения, а просто надеюсь на его благословение. Я с уважением относилась к уровню дискомфорта, который вызывала у него эта ситуация. Наш союз заставлял Джонатана балансировать на лестнице без перил, перекинутой между двумя катастрофами: он наблюдал, как мои пенсионные сбережения тают в одной трещине, а шансы дожить до пенсионного возраста исчезают в другой. Все, что я могла сделать – взять его за руку и надеяться, что оно того стоит.

– Ты действительно думаешь, что с этим проводником все будет по-другому?

– Узнаю, если пойду. Одна команда была здорова и счастлива. Другая несчастна. Не я одна уходила оттуда, чувствуя себя полным ничтожеством. Мне еще повезло, что я не чувствовала себя полным ничтожеством от того, что не смогла дойти до вершины. Но в следующий раз я обойдусь без драмы.

– Даже если и так, – сказал Джонатан, – даже лучший из возможных сценариев требует жертв и страданий.

– Горы зовут, и я должна идти, – ответила я.

– Возрадуемся! Мы перешли к цитатам Джона Мьюра, – выражение лица Джонатана было совершенно серьезным. – Если уж ты должна туда идти, хотя бы пообещай, что не станешь рисковать понапрасну.

Я пообещала, и, возможно, хотя бы один из нас в это поверил.

Глава 6

Нельзя путать одну-единственную неудачу с окончательным поражением. Ф. Скотт Фицджеральд «Ночь нежна»
Опыт подобен серпантину, который зигзагами взбегает на склон горы; ты раз за разом возвращаешься к той же параллели, но смотришь на нее с более высокой точки обзора. Забирая свое снаряжение с ленты выдачи багажа Dragonair в Катманду, я чувствовала себя так, словно возвращаюсь в хорошо знакомое место. В этот раз я укладывалась по-другому. Я стала умнее и знала, без каких предметов в списке смогу обойтись, а чему буду безгранично рада, так что мой груз был легче. Еще до землетрясения 2015 года Непал страдал от нищеты и загрязнения окружающей среды. На этот раз я была готова к забитым транспортом улицам и загрязненному воздуху. Я натянула на лицо маску, чтобы защитить легкие, твердо решив избежать самой разрушительной из длинного перечня моих ошибок новичка – раздражения верхних дыхательных путей, которое чуть было не привело к отеку легких.

Когда мы с командой встретились с Дэниелом в ресторане одного из туристических районов Катманду, зал был полон смеха и доброжелательных возгласов, как было и за столом в скромной чайной, где я впервые увидела Дэниела пятью месяцами ранее.

– Ванесса! – он быстро сгреб меня в медвежьи объятия, от него пахло сосновой хвоей и чаем. – Ты выглядишь куда бодрее, чем в последний раз, когда мы с тобой виделись.

– Поздравляю с успешным восхождением на Эверест, – сказала я.

С могучими челюстями, в очках Ray-Ban, Дэниел был первым красавцем за нашим столом и, похоже, привык к этому. Вообразите Дэвида Бекхэма, только чуть повыше и во фланелевом костюме – вот вам Дэниел. Я с облегчением поняла, что он и правда такой дружелюбный и организованный, как рассказывал Феликс. В последующие годы мы с ним вместе поднимались на множество вершин, делили друг с другом еду, байки и крошечные двухместные палатки. Между нами не всегда царило согласие. Он категорически не любит рисковать, что меня иногда до крайности бесило. Но что я могла поделать? Кто не рискует, живет дольше. Я научилась ценить его суховатый юмор и застенчиво-стратегический образ мысли.

Нас было 12: пятеро американцев (в том числе три женщины), канадец, полицейский из Австралии, британец из известной семьи исследователей, немец, два швейцарца и итальянец. Так что, если взять сухой остаток, по сравнению с первым опытом альпинизма, это была намного более интересная команда. Эта экспедиция открыла мне глаза на разнообразие мира международного альпинизма, чего я так и не увидела во время своего первого путешествия к Эвересту. Мне нравится наблюдать огромный диапазон возрастов, культур, языков, обычаев и уровней опыта. Альпинисты – выходцы из самых разных социально-экономических слоев общества, имеющие различный образовательный уровень. За одним столом сидят и студенты, и отошедшие от дел пенсионеры, и те, чья карьера находится на промежуточном уровне. Меня восхищают различия в их мотивации, причины, по которым люди идут в горы, и различия в том, как они применяют динамику восхождения в своей повседневной жизни. Нас объединяет общая цель, жертва, которую каждый из нас принес ради нее, и понимание того, что, по мнению большинства, мы окончательно лишись рассудка.

Женщины составляют меньшинство, их примерно 20 % от числа всех альпинистов, поэтому я всегда радуюсь, когда оказываюсь не одна. За ужином я завела непринужденную беседу с другими альпинистками: Ким была опытной спортсменкой из Коннектикута, а Лола из Арканзаса обладала меньшим опытом, но была столь же увлечена. У них обеих были дети школьного возраста, и, как и я, Ким решила идти на Чо-Ойю перед тем, как отправиться на Эверест.

– Я собираюсь пойти на вершину в 2011 году, – сказала она. – Тогда «Семь вершин» будут у меня в кармане.

Мне и раньше доводилось слышать о том, как другие альпинисты заканчивают серию «Семь вершин» – восхождения на высочайшие пики всех континентов – даже бегло просматривала статистику, но все же мой взгляд был твердо обращен на Эверест. Я не была готова думать о том, что будет дальше, и, конечно, не была готова подкинуть подобную идею Джонатану, но меня интересовало мнение Ким о каждой из этих вершин. Среди нас троих ее голосом вещал опыт. До сих пор единственной в моей копилке была гора Килиманджаро, а у Лолы – Денали.

Ранним утром следующего дня микроавтобус забрал нас из гостевого дома, и мы несколько часов мчались по изрытой колеями грунтовке, пожалуй, мы пересчитали все ямы и ухабы от Катманду до границы с Тибетом. Мы вышли из автобуса в Непале, поставили печати в паспортах и пешком пересекли Мост китайско-непальской дружбы, чтобы встретиться с китайским перевозчиком.

– Никаких фотографий на мосту, – предостерег Дэниел и напомнил нам о длинном списке правил, которыми мы были связаны: никаких тибетских книг о путешествиях, никаких фотографий Далай-ламы и прочее, и прочее.

Другие туристы были менее подготовлены, поэтому вооруженные охранники на переправе конфисковали книги и удалили фото с телефонов и камер. Я не могла отделаться от ощущения, что передвижение на автомобиле – не лучший способ акклиматизации, но c’est la vie24. Я решила, что уже отработала свое, беря на себя дополнительную нагрузку по пути в Базовый лагерь Эвереста. Первую ночь мы провели в городе Чжанму, а вторую – в Ньяламе. На третий день, по пути в Тингри, мы подъехали к Лалунг Ле, высокогорному перевалу, где на ветру развевались сотни молитвенных флагов. Мы вышли, чтобы сфотографироваться, улыбаясь чистому горному бризу. Другие остановки были менее приятными. По дороге в Тингри тощие коровы жевали картонки, а бродячие собаки рылись по краям широких площадок с гниющим мусором. Надворные постройки отравляли окрестности неописуемым зловонием. Лола пихнула меня локтем и протянула ладонь, прося побрызгать санитайзером, который был у меня с собой.

По плану, нам предстояло остановиться в Тингри на две ночевки в отеле с земляными полами, кишащем мухами. Парочка европейцев, благослови их Господь, перебежала через узкий мостик, чтобы провести разведку, пока мы с Лолой и Ким оставались снаружи приюта, нервно представляя себе путешествие в загаженный уличный туалет в темноте. Через 20 мин европейцы вернулись, шагая намного бодрее и веселее.

– Там дальше по дороге есть еще один приют, – сказал один из швейцарских альпинистов. – Пятнадцать долларов за ночь, и там есть туалеты внутри.

Я ощутила прилив надежды: «Пожалуйста, скажи мне, что у тебя не галлюцинации из-за высоты».

– Менеджер провел нас по комнатам, – рассказал он. – Чистые номера, никаких земляных полов, водопровод и ванные комнаты.

– Переезжаем, – ответила я без колебаний, и все согласились, но, как только дело дошло до такой мелочи, как уведомить об этом Дэниела, начались всякие препирательства.

Я понимала правила этикета, но мне не хотелось подвергать риску свое здоровье и упускать шанс дойти до вершины. Помощник Дэниела, альпинист Алекс, уже маялся сильнейшей диареей. Решайте, народ, решайте! Я для себя уже все решила и подошла постучать в дверь Дэниела. Мне ответил Алекс, он сказал, что Дэниел разговаривает по спутниковому телефону со своей девушкой (он познакомился с ней во время своей предыдущей экспедиции на Чо-Ойю). Я могла только догадываться о том, что она, видимо, еще жива, так как явно отказалась ночевать в этом отеле.

– Это очень важно. Я подожду, – сказала я и подумала: «Тик-так, Ромео!»

Даниэл вышел и оказался лицом к лицу с нашей взбунтовавшейся командой, объединенной решительным настроем. После небольшого спора с его возражениями и нашими доводами было решено, что команда переместится в другой приют, но, поскольку в китайской культуре очень было важно сохранить лицо, Дэниел с Алексом останутся тут. Трудно сказать, почему Ассоциация альпинистов Китая, которая организовала наше проживание, не выбрала для ночлега более здоровый вариант.

– Я хочу, чтобы вы все пришли на ужин и завт-рак, – сказал Дэниел, и мы поняли, почему это было необходимо.

Через два дня, ощущая, что в наших венах вовсю тру-дятся новенькие красные кровяные тельца, образовавшиеся благодаря акклиматизации, мы погрузились в автобус и поехали из Тингри по низинам, поросшим красноватым кустарником, к базовому лагерю Чо-Ойю. Оттуда мы прошли чуть больше 32 км по тропам серпантинов к передовому базовому лагерю на высоте около 5700 м, чуть выше базового лагеря Эвереста. Гора возвышалась прямо над нами, но вершина была густо окутана серебристыми облаками. Ярко-желтые палатки усеивали скалистый склон. За лагерем виднелся широкий заснеженный провал, а дальше Непал. Чо-Ойю находится всего в 29 км от Эвереста, так что пейзаж несколько похож, но до сих пор обе мои экспедиции были похожи друг на друга не больше, чем день и ночь.

Я чувствовала себя прекрасно, не терпелось отправиться на гору, но здравый смысл подсказывал, что надо следовать инструкциям и отдыхать, пока организм приспосабливается к новой высоте. У меня был Kindle с подборкой книг и планшет с фильмами, а на случай, если кому-то хотелось общения, в палатке-столовой можно было поиграть в джин-рамми или в покер. В основном я спала и делала все возможное, чтобы оставаться здоровой, что казалось почти невозможным. Желудочно-кишечные заболевания распространяются в лагере через зараженную воду и грязные продукты питания, вызывая расстройст-во стула и обезвоживание. Холодный сухой воздух способствует развитию бронхита, пневмонии и отека легких. Головная боль является естественной спутницей акклиматизации, но также может сигнализировать о развитии высотной болезни. Один из американцев почувствовал себя плохо и решил отправиться вниз. Я была твердо настроена не следовать его примеру.

Поднимайся повыше, устраивайся на ночлег пониже. Помните, я уже упоминала это золотое правило акклиматизации, поэтому после трех дней в передовом базовом лагере мы отправились в первый лагерь. Следующие несколько недель мы провели, то поднимаясь на гору, то с пускаясь с нее, разбивая лагеря и работая с нашими шерпами, которые переносили снаряжение в один из трех высотных лагерей. Я возненавидела маршрут по каменистой морене, отделявшей передовой базовый лагерь от первого лагеря. Вначале морена была довольно плоской, но через несколько километров резко уходила вверх. Гладкие серые камни сначала были размером с коробку от хлопьев, а потом превращались в нагромождение обледеневших валунов, каждый размером с холодильник. Когда передвижение по камням начинает напоминать прохождение игры-аркады Frogger, где надо прыгать с бревна на бревно, я рано или поздно «сдуваюсь». Было чуть проще идти след в след за шерпой, который был примерно моего роста. Повторяя его движения и шагая с той же скоростью и точностью, я не отставала и двигалась в хорошем темпе, но терпения редко хватало больше, чем на 15 мин.

После нескольких километров медленного подъема мы подошли к участку, который я бы назвала Холм Кошкины фекалии: 460 м по вертикали, все сплошь ненадежные откосы, покрытые рыхлыми осыпями – крошечными камушками размером и консистенцией точь-в-точь, как кошачий помет. Холм крутой и неприятный для подъема, даже горный козел не смог бы вскарабкаться на него по прямой. Единственный способ забраться на холм – идти по нему то вверх, то вниз. Серпантин тропы, казалось, никогда не закончится, а перед первым лагерем есть по крайней мере три ложные вершины. В этой игре традиционно участвует каждая гора – дразнит рассудок, обманывает зрение оптической иллюзией, заставляющей верить, что вершина ближе, чем на самом деле. Фиксируешь взгляд на заметной издалека точке, но стоит подумать, что ты уже наверху, как забираешься на очередной гребень или карабкаешься на валун, и вдруг обнаруживаешь впереди еще целый новый гребень, который невозможно было заметить снизу. Если нацеливаешься на такую ложную вершину, веря, что это и есть конец пути, разочарование здорово выпивает энергию.

Я забиралась на Кошкины фекалии с таким чувством, будто каждый раз начинаю подъем заново. И еще раз. И снова. Словно боги гор бросали кубик и отправляли меня на три клетки назад на игровом поле Монополии, как бывает, когда тащишь карточку Шанс. Это было чистое мучение: ползешь, выкладываешься на полную, отдаешь все силы, и только ради того, чтобы снова и снова впадать в уныние, однако это кое-чему меня научило, и я смогла забрать это знание с собой в будущие восхождения. Я перестала цепляться взглядом за обманчивый гребень впереди. Если будешь думать, что гора уходит вверх бесконечно, истинная вершина становится чудесным сюрпризом.

Мы преодолели подъем с 40-градусным уклоном и увидели ярко-оранжевые палатки первого лагеря на высоте чуть более 6300 м. Привязанные к скалам на небольшой, относительно ровной площадке, палатки трепетали на ветру, пугающе близко к отвесному обрыву. После недолгого отдыха, перекуса и горячего чая мы отправились обратно в передовой базовый лагерь, вниз по серпантину через Кошкины фекалии и по каменистой морене. Когда же мы снова поднялись, чтобы устроиться на ночевку уже в первом лагере, было что отпраздновать, но на следующее утро, спускаясь вниз, я услышала, как вскрикнула Лола. Я подбежала к ней, и лишь спустя мгновение осознала, что смотрю на человеческую руку с переломанным предплечьем. Кости были белыми, как кварц. Лохмотья мяса торчали поверх волокнистых мышц. Остатки кожи были покрыты синими и серыми пятнами, но больше всего в тот долгий момент, пока я стояла там и таращилась, меня поразили ногти на пальцах – они были совершенно целые, даже кутикула была не повреждена. Пальцы были сжаты, но не в кулак. Скорее, как бывает, когда кто-нибудь кладет тебе что-то мелкое на ладонь, а ты сгибаешь пальцы, чтобы удержать. Так я приняла от Джонатана медальон Святого Христофора, который муж вложил мне в руку в тот вечер в Гонконге. Я не могла заставить себя прикоснуться к этой руке в серых пятнах, но мне хотелось верить, что она сжимала что-то очень ценное.

На 38-й день экспедиции (хотя по ощущениям это был 138-й, никак не меньше) мы вернулись в передовой базовый лагерь, преследуемые завывающей нам вслед метелью. Мы оказались заперты в палатках, и потянулись унылые и мрачные дни ожидания. Мы играли в карты, обменивались книгами и травили байки. У второго американца начался кашель с мокротой, и он решил спуститься вниз вместе с молодым британцем, который пришел к выводу, что все это чертовски скучно. Остальные невесело ждали. После долгих часов, проведенных вместе в палатке-столовой, неизбежны были конфликты из-за тесноты и постоянного вынужденного общения. Напряжение вспыхивало и спадало. Люди ссорились и сидели, дуясь друг на друга, по разным углам. Я старалась сохранять нейтралитет, держа свои взгляды при себе, особенно, когда споры касались таких щекотливых вопросов, как политика и религия.

Наконец погода переменилась, и девять оставшихся в экспедиции членов команды поползли на Кошкины фекалии, направляясь в первый лагерь на отметке примерно 6300 м. Там мы переночевали, мечтая о походе до второго лагеря, что располагается на 700 м выше. На следующее утро мы вернулись в передовой базовый лагерь, а наши шерпы двинулись вверх, чтобы обустроить второй лагерь. Согласно плану, мы должны были последовать за ними на другой день, и все хотели проявить себя с самой лучшей стороны, но наблюдать, как Дэниел быстро поднимается по камням, было все равно, что просматривать ускоренную видеозапись. Я никак не могла угнаться за ним: он двигался быстро, делая большие шаги своими длинными ногами, поэтому я решила держаться в конце цепочки, стараясь выработать свой собственный темп. Когда мы остановились передохнуть на вершине Кошкиных фекалий, я увидела, что палатки первого лагеря все покрыты льдом, источенным ледяными ветрами. Без кошек мы поскальзывались и оступались на заснеженных камнях, но все же добрались до лагеря.

Устраиваясь на ночь в палатках, слушали тревожный радиообмен и болтовню. Шерпы возвращались из второго лагеря и тащили на руках двоих: у одного человека были сильно повреждены ноги, а у другого сломаны ребра. Они попали под лавину, пока устанавливали веревки. В течение следующих нескольких часов вернулись и другие шерпы, раненые и потрясенные, у одного были напрочь разбиты очки. Мы изо всех сил старались помочь проводникам, а потом Дэниел отправил их в передовой базовый лагерь. Я смотрела им вслед, ощущая их боль, как свою, и страшилась того, что это может означать для экспедиции.

– Расходитесь по палаткам, – велел Дэниел. – Пейте воду. Отдыхайте. Утром поговорим.

В палатке мы с Ким обсудили ситуацию. Я была подавлена, беспокоилась о раненых шерпах, нервничала из-за погоды в ближайшие дни и пыталась убедить себя, что это восхождение все равно очень важно для меня, ведь я физически в порядке и готова идти дальше.

– По моему опыту, – заметила Ким, – лавины обычно означают конец подъема.

На следующее утро Дэниел сообщил нам, что экспедиция закончена. Разъяренная, дьявольски расстроенная, я запихнула свое снаряжение в рюкзак и быстрым шагом ринулась вниз, уходя с горы и повторяя на каждом шагу: «Черт! Черт! Черт!» На этот раз злиться было не на кого. Просто не повезло.

Чо-Ойю на тибетском языке означает «Бирюзовая богиня». Спускаясь, я смотрела вверх, на гору, и понимала, откуда взялось такое название. Гора возвышалась над нами, окутанная снегами и льдами, в которых отражалось синее небо. С тех пор, как я впервые увидела ее, Чо-Ойю постаралась преподать мне два важных урока. Сначала я была слишком занята и расстроена, но позже сумела расслышать, что же именно ветер шептал мне на ухо. Первым уроком было терпение. Второй урок заключался в том, что гора всегда контролирует происходящее на ней. Мы ползем вверх, прихватив электронику и альпинистское снаряжение, думая «О да, на этот раз я все предусмотрел», но, сколько бы нам ни казалось, что все схвачено, это не более, чем иллюзия. Я решила, что буду уделять все свое внимание только тому, что сама могу контролировать. Осознание этого оказалось настоящим подарком: в самом деле, ведь я могу контролировать лишь то, что в моих силах. Вместе с этим пришло понимание, что это же касается и остальной моей жизни. Бремя ответственности, которое я взвалила на себя в детстве, все, за что я пыталась удержаться, пока семья разваливалась, было мне не по силам. Как сказал Будда, отпусти то, что не принадлежит тебе.

Всю свою жизнь я боролась за то, чтобы контролировать все вокруг в моем маленьком мире. Вот самое раннее воспоминание: я сижу, съежившись под столом и обнимаю младшего брата. Я полна решимости защитить Бена от скандалов и насилия, пока наши родители пили, кричали, дрались и с криками швыряли друг в друга вещи через всю комнату – это была настоящая буря бесцельной ярости. Я реагировала на такое прошлое желанием работать, за что-то хвататься, на что-то нацеливаться и утешать себя иллюзией, что при достаточном упорст-ве и настойчивости я смогу сделать свой мир таким, как хочу. Каждый раз, терпя неудачу, я заставляла себя забыть об уязвленном самолюбии и работать дальше.

«Возвращайся», – сказала мне Чо-Ойю, – «возвращайся, когда расстанешься со своей гордыней».

Глава 7

Единственное место, где успех идет раньше работы, – составленный по алфавиту словарь. Джон Вуден, тренер по баскетболу
– Ты в хорошей форме, – сказал Дэниел, когда мы покидали Чо-Ойю. – Есть смысл подумать об Эвересте.

Не радуйтесь за меня прежде времени. Он сказал это не мне. Я сидела и плавилась в едком соусе разочарования, приправленном хлопьями красного перца жгучей зависти, пока Дэниел и полицейский из Австралии оживленно обсуждали, как и когда лучше отправляться на Эверест. «Почему он, а не я?» – с горечью повторяла я про себя риторический вопрос. Я всерьез хотела узнать, что такое особенное увидел в этом парне Дэниел, раз заговорил о реализации мечты не со мной, а с ним.

Честно говоря, я была не в восторге от того, как показала себя на Чо-Ойю. Да, я была сильнее, чем когда-либо прежде, но все же не так сильна, как другие альпинисты. Я вползала в высотные лагеря последней, мертвая от усталости, жадно захлебываясь ветром, и чувствовала себя так, словно ноги превратились в окорочка. Я понимала, что это означает только одно: дыхание и кардиовыносливость у меня не соответствуют уровню физической нагрузки. Таким образом, очевидно, что первым шагом будет усиление тренировок и наращивание объема легких (с расчетом на максимальное количество кислорода, которое организм использует во время интенсивных упражнений). Все заново. Я боялась этого процесса каждой молекулой подрагивающих мышц на ногах. У меня совершенно не подходящий для высотного альпинизма тип телосложения: фигура, хоть и достаточно мускулистая, но невысокая и коренастая, а для альпинизма надо быть высокой и худощавой. Мать-природа препятствовала мне сразу несколькими способами. Мне нужно было правильно использовать свои данные и положиться на то, чем наделила природа: у меня крепкие кости, я настойчива и сильна задним умом.

Домой я возвращалась с твердым намерением уж на этот-то раз сделать все правильно. На обратном пути в Гонконг я перемотала назад события последних 6 месяцев, фильтруя впечатления той частью мозга, что еще не забыла о полученном дипломе МВА. Кротонвилль, тренировочные курсы руководителей высшего звена General Electric, упор на soft skills, в том числе многозадачность, сознание цели и эгалитаризм. Мозговой штурм бушевал в учебном классе, как циклон: желание, реализованное методом; метод, питаемый логикой; логика, подкрепленная исследованием; исследование, вызванное желанием. Пережитое тогда дало мне инструменты, с помощью которых удалось привести в порядок амбиции. Я научилась реализовывать идеи, выстраивая на доске над столом целую историю из заметок на отдельных листках, так выстраивался фундамент, который делает вас сознающим все риски специалистом, а не импульсивным говнюком. На горе ставки выше, но голос Джека Уэлча по-прежнему звучал где-то в моем подсознании, и все, что он говорил, как прежде, имело смысл. «Представьте себе желаемое, сформулируйте его образ, страстно владейте этим представлением и неустанно трудитесь, чтобы реализовать свой замысел».

Как только я вернулась домой с Чо-Ойю, я написала Дэниелу по электронной почте, благодаря его за отличную работу. И напрямую спросила, что нужно, чтобы я смогла подняться на Эверест? Его ответ был доброжелательным: «Так ты и правда хочешь подняться на Эверест? Ну ладно. Вот что тебе надо сделать…» Он прислал целый перечень рекомендаций, чтобы оптимизировать мое тело и подготовить мой разум, кроме этого, он приблизительно оценил затраты на подобную подготовку и составил список вершин, на которые мне желательно было подняться прежде, чем я снова соберусь отправиться на Эверест. Я просмотрела список, попутно отыскивая вершины в программе Google Earth. Интересно. Он отправлял меня вниз перед тем, как послать повыше. Гора Вашингтон в Нью-Гэмпшире, гора Рейнир в штате Вашингтон, Чо-Ойю или Шишабангма в Гималаях.

Новая стратегия моих тренировок была направлена на то, чтобы оставаться сильной, не усердствуя с весами. Я добавила пилатес для развития мышц, продолжила высокоинтенсивные интервальные кардиотренировки и подключила йогу для растяжки. Во многих отношениях подготовка к экспедиции сложнее самой экспедиции. Она требует терпения, а этим качеством я от природы обделена, и надо поддерживать интенсивность тренировок в течение более длительного периода, не позволяя себе никакого расслабления. Нет никакой реальной или воображаемой финишной черты, где можно было бы сказать: «Готово. Этого достаточно». Так что для меня никакого «достаточно» просто нет. Я всегда чувствую, что могла бы сделать больше.

Когда Джонатан сказал, что ему предложили работу в Бостоне, это было равносильно удару. Он просил меня оставить поддерживавших меня друзей, мое тесное маленькое племя сторонников, и тренировочные ресурсы, которыми я обзавелась в Гонконге. Я уже 15 лет не жила в Соединенных Штатах. А сам Джонатан не жил там никогда.

– Не назову это кошмаром, – ответила я, – но это может потребовать достаточно серьезной проработки, начиная с электроники.

Переход из Лондона в Гонконг прошел довольно гладко: в обоих городах напряжение в сети 220 вольт. Неудобство перехода на американские розетки и другое напряжение казалось мне символическим. Впишусь ли я туда снова? С другой стороны, я понимала, что Бостон находится в трех часах езды от горы Вашингтон, которая теперь числилась под номером один в моем списке «Вершин для восхождения», так что…

– Ладно, мистер О’Брайен, поехали. Посмотрим, что у нас получится.

Через несколько месяцев мы поселились в новом доме, постепенно заводили новых друзей и привыкали к еде. Я почти забыла, что в Америке всегда подают такие порции, словно за столом сидят оголодавшие лесорубы, а в каждом супермаркете полки забиты продуктами, содержащими тонны переработанного сахара. Я искала место для новых тренировок, и Дэниел соединил меня с проводником по имени Джон Крейг, который был готов помочь мне подняться на гору Вашингтон.

Честно говоря, я закатила глаза, впервые прочитав название этого пригорка в списке, что прислал мне Дэниел. Высота 1917 м, но это самая большая вершина к востоку от Миссисипи, и она печально известна своими скверными погодными условиями: там дуют свирепые ветры в сочетании со слепящими альпинистов снежными бурями, причем сильные метели разыгрываются столь внезапно, что при их начале все вынуждены останавливаться. На момент написания этой книги гора Вашингтон по-прежнему удерживает рекорд максимальной скорости приземного ветра, если не считать торнадо. На вершине пересекаются два воздушных потока, усугубляемые восходящими ветрами, они взбивают атмосферу, приводя слои воздуха в движение и вызывая бури.

Рассуждая о том, что многие альпинисты недооценивают этот «пригорок», Николас Хоу, автор книги «Не без опасности», тактично замечает, что «неверные суждения имеют печальную тенденцию множиться». За последние 170 лет при подъеме на эту гору погибли 150 человек – почти половина от числа погибших при восхождении на Эверест. Через четыре года после того, как я поднялась на гору Вашингтон, там погибла подруга моей знакомой, изнуренная сильнейшим морозом, который усугубился ветром, по силе переплюнувшим ураган Сэнди. К этой горе нельзя относиться легкомысленно.

Когда мы с Крейгом поднялись на гору Вашингтон в марте, через полгода после моего возвращения с Чо-Ойю, я начала понимать, почему коренные жители Америки называли ее раньше «Агиочук», скрытой вершиной, Домом Великого Духа. Мы пробивались наверх в почти сплошном белом мареве – нулевая видимость, метель такая, что я не видела собственных ботинок, шагая по снегу, и ветер, который выл и ревел, как целый стадион любителей тяжелого рока. Очки примерзали к лицу. Руки и ноги коченели и превращались в деревяшки. Не знаю как, но мы все-таки поднялись. Каждая гора – это мастер-класс. Гора Вашингтон научила меня уважению к вершинам. Она взяла с меня плату за урок, но принесла мне удачу. Вниз я неслась чуть не вприпрыжку, как Тигра из мультфильма про Винни-Пуха. Как только на экране мобильника появился устойчивый сигнал связи, я набрала Джонатана.

– Дни неудачных возвращений позади, муж! Да здравствует серия побед!

– Поздравляю, – отозвался он, – хотя не уверен, что одна взятая вершина сойдет за серию побед.

– Понимаю, тебе нужны цифры. Ладно, давай назовем это точкой отсчета.

– Конечно. Возвращайся живой и здоровой, и мы продолжим наш спор. А фотографии будут?

– Целая куча, – ответила я, – только все будто сделаны внутри блендера.

Следующим пунктом в списке Дэниела была гора Орей в ледовом природном парке в горах Сан-Хуан на юго-западе Колорадо. Я провела там четыре дня, оттачивая навыки ледолазания вместе с Селки, новозеландкой, которая до этого мало занималась альпинизмом, но была крепкой и доброжелательной. Она сразу почувствовала себя на льду, как дома, словно белая медведица. Я была осторожнее, много думала, старалась обращать внимание на правильную технику ледолазания, постоянно следила за тем, чтобы тело образовывало треугольник, для этого ноги надо было ставить пошире, а верхнюю часть туловища не напрягать (она то и дело перевешивала, особенно, когда я повисала на скале или льду). Я подметила огромную разницу между начинающими альпинистами, которые по многу раз долбили склон ледорубом, стараясь зафиксировать его, и умелыми профессионалами, которым удавалось загнать лезвие в склон одним надежным и точным движением. Я усердно работала, стремясь усовершенствовать такой меткий замах, и научилась дер-жать пятки вниз, используя ноги для поддержки, а не просто повисать, цепляясь изо всех сил за ледоруб. По дороге домой я рассказала Селки о своих планах подняться на гору Рейнир – она была следующим пунктом в списке Дэниела.

– Я записалась в экспедицию на хребет Свободы, – сказала я. – Они берут только четырех альпинистов, но это считается самым трудным из четырех основных маршрутов, и проводник, с которым я пойду на Эверест, порекомендовал мне именно его. Ледник Каутца – преж-де всего альпинизм, а хребет Свободы – в основном ледолазание.

Думаю, я говорила с таким энтузиазмом, что мне позавидовал бы любой агент по продажам. Спустя неделю компания, организовывавшая восхождение, предложила мне перейти в команду, которой предстояло двигаться через ледник Каутца, видимо, чтобы Селки могла отправиться через хребет Свободы. Она горела желанием участвовать в экспедиции по тем же причинам, что и я. Подозреваю, компания – организатор восхождения решила не упускать возможности заполучить двух клиенток вместо меня одной. Я не стесняюсь пытаться получить то, что хочу, поэтому я и получаю это. Все по-честному, верно? Но до этого момента я испытывала в мире альпинизма только дружескую конкуренцию, ничего подобного со мной еще не случалось, так что я просто взбесилась. Я составила остроумное и язвительное послание в компанию, у которой заказала восхождение, желая дать им понять, что не оценила их предложение, не попалась на приманку и требую, чтобы они работали со мной, ведь это я тренируюсь и трачу у них деньги, чтобы потом подняться на Эверест, а вовсе не другая клиентка, которая не ставит перед собой долгосрочные цели, в отличие от меня, собравшейся идти с ними на Эверест.

– Выскажи свой гнев на экране, сохрани файл и забудь об этом, – посоветовал Джонатан, – только не отправляй это письмо, если собираешься снова подниматься с ними. Судя по всему, мир альпинизма довольно тесен.

Мне показалось, что я заглотила костяшку домино и вот-вот подавлюсь, но я понимала, что он прав. Надо учиться выбирать битвы, в которых стоит участвовать, и это сражение я вполне могла проиграть. Я промолчала, и разочарование подогревало мои тренировки в течение нескольких дней, зато я занялась изучением ледника Каутца. Из-за глубокого снега маршрут в том году был особенно сложным. До 2011 года никому не удавалось подняться на вершину по этому маршруту. Это не пугало, ведь в активе у меня уже было одно успешное восхождение, начало победной серии.

Поднимаясь, чтобы присоединиться к команде, идущей на ледник Каутца, я миновала лагерь IMG, где увидала Селки: она готовилась выступить на хребет Свободы. Мы поприветствовали друг друга сдержанными улыбками и договорились поужинать вместе после восхождений. Я также увидела Крейга, моего проводника на горе Вашингтон. Он замахал руками и вприпрыжку направился ко мне.

– Эй, О’Брайен! Вот так встреча!

– И правда, мир тесен.

Ноль-один в пользу мужа. Мир альпинизма действительно невелик, поэтому альпинисты постоянно борются за свои позиции и соперничают за спонсорские доллары, но в конце концов мы держимся вместе и тесно контактируем, противоборствуя враждебной стихии. Трения неизбежны, но они заставляют тебя усерднее работать над умением поддерживать отношения и общаться, ощущая свою связь с другими людьми.

– Это ты поведешь команду на ледник Крутца? – спросила я Крейга.

– Нет, Джессика, – ответил он, – но я буду поддер-живать с вами связь по радио.

– Джессика?

Ну, не то, чтобы я почувствовала себя так, словно рядом со мной пролетел и приземлился на стол для пикника сказочный грифон, но Джессика была первой женщиной-проводником, с которой я пересеклась, и это было нечто потрясающее. Все-таки из женщин получаются самые лучшие руководители. И ничего тут больше не скажешь. А Джессика просто мегакрута, она невероятно сильна физически и суперпрофи с технической стороны. Позже я видела ее в деле, наблюдала, как она устанавливает веревки, удерживая равновесие на сияющем льду отвесно уходящего вверх ледника. Она с тремя помощниками должна была сопровождать команду из восьми альпинистов, где было пятеро американцев, итальянец, американка по имени Рут и я.

Согласно заведенному порядку, при восхождении на Рейнир, снаряжение группы, включая продукты питания и прочие припасы, распределяется таким образом, чтобы рюкзак каждого весил не больше 22 кг. Такое распределение багажа на всю группу – палка о двух концах, потому что в какой-то момент срабатывает закон округления чисел, и предельным весом продуктов или питания какого-то отдельно взятого альпиниста приходится пренебречь, в то время, как экономию усилий стоит ставить превыше всего, ведь в состав группы входит несколько человек, способных разделить лишний груз. Я надеялась, что компании-организатору заранее известно, сколько человек входит в группу, и что в соответствии с этим числом и будет рассчитан вес каждого рюкзака в нашей команде.

Я знаю, что это прозвучит как заявление колониалиста, но пока, имея некоторый опыт восхождений в Гималаях, я ни разу не носила на себе чужое снаряжение. В длительных экспедициях переноской грузов занимаются шерпы, а в Гималаях почти все экспедиции длительные, поскольку горы там огромные. Шерпы более опытны в высотном альпинизме, и для многих из них них такая работа – способ заработать на жизнь и традиция. До тех пор, пока эталоном сотрудничества служат взаимное уважение и справедливая оплата, это всех устраивает, особенно тех, кто придерживается правила путешествовать налегке. Среди альпинистов ходят шуточки о том, что нам приходится подстригать щетинки на зубных щетках, лишь бы только хоть как-то уменьшить вес багажа. В базовом лагере у меня всегда хранился «семейный» тюбик зубной пасты и запасная зубная щетка на случай, если кто-то забыл взять свою. Рут, например, приехала вообще без альпинистского снаряжения, ей нужно было все брать в аренду, тогда как остальные прибыли, экипированные очень даже неплохо.

Я была сильна после всех своих тренировок и не возражала против того, чтобы впрячься в поклажу, как гужевая лошадь. Рут приехала с небольшим опозданием, так что из всей кучи группового снаряжения осталась только одна единица груза: громадный котелок, наполненный едой. Остальные посмотрели на меня, потом на Рут – ее рост, как и мой, около метра шестидесяти с небольшим – а потом перевели глаза на колоссальных размеров котелок. Вот только мы не знали, что Рут имеет звание майора и работает директором отделения хирургии основания черепа в Национальном военно-медицинском центре имени Уолтера Рида. Она способна самостоятельно установить палатку и провести в ней операцию на черепе и шейном отделе. Котелок, должно быть, весил больше половины ее веса, но она подхватила его, как пушинку, и мы зашагали ко входу в национальный парк.

Мы рассчитывали совершить восхождение за 4,5 дня. Джессика с самого начала уточнила, что не стоит питать напрасных иллюзий.

– В этом сезоне еще никто не поднимался на вершину, идя по этому маршруту. Скорее всего, наверху глубокий снег и сильный ветер.

Перед этой экспедицией я проделала немалую работу, изучая информацию. По данным Службы национальных парков, в период с 2006 по 2010 год по маршруту через ледник Каутца поднимается в среднем 381 альпинист в год. При этом доля успешных восхождений составляла на 2010 год всего 60 % при условии умеренного ветра и снега. Теперь же толстый слой снега скрывал глубокие трещины, а завывание ветра мешало расслышать, как падают камни. В первый день мы пересекли открытые альпийские луга с благоухающими травами, но через несколько часов уже прокладывали тропу через снежные поля и пересекали ледник Нисквалли, медленно, но неуклонно продвигаясь к нашему первому лагерю на высоте 2134 м. Мы с Рут поселились в одной палатке, она за несколько минут установила хитрую конструкцию и растянула ее так туго, что стенки гудели, как барабан, пока я разгребала и утаптывала снег, чтобы выровнять площадку для лагеря. Мы заползли внутрь, и Рут включила какую-то успокаивающую музыку. У организаторов она взяла напрокат пару двухслойных пластиковых ботинок, они были водонепроницаемые и теплые, к тому же к ним легко крепились кошки, однако такая обувь жутко натирала ноги. Я заметила, что она обрабатывает мозоли без всяких жалоб.

– Меня можно вымотать физически, но им никогда не измотать меня морально, – она постучала себя по виску. – Все, что нужно для победы, у меня тут.

– Вас понял, майор, – я отбила ее кулачок, и мы закопались в спальники.

На следующий день мы с трудом пробирались через сугробы, шаг за шагом, направляясь к Верхнему лагерю на высоте 3048 м. Снег теперь был нам по колено, и половина группы изрядно измучилась. Обустроив лагерь, мы немного постояли, глядя вдаль. Ошеломляющий вид стоил мучительного подъема. Мы находились над толстымслоем похожих на вату облаков. Заходящее солнце создало множество оттенков синего, желтого и оранжевого цвета и зажгло каждую частицу льда на горе. Ледник искрился и сиял, подсвеченный изнутри, а потом, наконец, потускнел и стал серебристо-голубоватым. Когда мы устроились в Верхнем лагере, один из помощников Джессики, нашего проводника, объявил, что он намерен остаться с двумя альпинистами, которые решили не идти дальше. Мне было понятно их решение, но я радовалась тому, что могу продолжать. Переговариваясь с Крейгом по радио, я получила дополнительный заряд уверенности, а затем вновь присоединилась к собравшимся за кружками горячего чая.

– Внимание, – начала Джессика, – у меня есть хорошие и плохие новости, и нам надо принять решение. Погода на нашей стороне, но дело в том, что мы движемся слишком медленно, чтобы добраться до вершины завтра. Поэтому мне нужно знать ваше мнение. Хотите, можем попробовать дойти всей группой. Посмотрим, что у нас получится. Или кто-нибудь хочет остаться тут, пока остальные попытаются дойти до вершины?

Я оглядела сидевших в кружок людей. Никто не смотрел мне в глаза. Никому не хотелось говорить первым. Я услышала, как голос Джека Уэлча произнес мне на ухо «Управляй своей судьбой, или за тебя это сделает кто-то другой».

– Мне бы хотелось, чтобы хоть кто-то дошел до вершины, – заговорила я. – Мне бы даже хотелось, чтобы туда добрались несколько человек, надо же совершить первое восхождение в сезоне. Это лучше, чем если мы всей кучей попробуем подняться немного выше, а в итоге до вершины не доберется никто, – я попыталась издать не кашель, а смешок. – Это будет вроде восхождений на Эверест на старый лад, в духе Тенцинга и Хиллари. Пусть до вершины дойдет хоть кто-то, так?

Я не пыталась подсластить горькую пилюлю и не упомянула о том, что до вершины не дойдут те, кому это не по силам. Будь я на их месте, я была бы не готова услышать такое. Несколько мгновений стояла тишина, только ветер шумел и свистел. Затем нестройный хор голосов едко возразил мне: «Эй, мы же все тут в одной лодке». Но большинство поддержали высказанное мной мнение.

– Хорошо. – Джессика оглядела наш кружок, никого не называя по имени. Вместо того чтобы попросить добровольцев остаться, она поинтересовалась: – Зная, что завтра самый трудный день, кто чувствует, что у него остались силы двигаться в темпе, в котором мы пойдем, чтобы подняться на вершину?

Мы с Рут тут же подняли руки. Итальянец поднял руку, за ним один из американцев. Вот и все. Джессика ждала, по очереди глядя каждому в глаза, пристально всматриваясь в лица. Ей тоже было нелегко.

– Тогда договорились, – сказала она. – Вы четверо завтра утром пойдете на вершину со мной и вторым проводником. Остальные останутся здесь с третьим проводником и будут ждать нас, а потом мы спустимся всей командой.

В этом и состоит разница между типичным мужским лидерством и редчайшим из единорогов – женщиной, возглавляющей дело, в котором традиционно доминируют мужчины. По моему опыту, проводник-мужчина выбрал бы один из двух подходов. А) осторожный. Мы слишком медленно идем к вершине. Поэтому мы все сейчас отправимся вниз. Или Б) авторитетный. Ты, ты, и ты, вы идете слишком медленно. Вы останетесь. Все остальные, готовьтесь к восхождению. Если бы женщина произнесла те же слова тем же тоном, ей бы тут же сказали, что она или А) слабачка, или Б) стерва. Подход Джессики с использованием soft skills – двусторонняя дискуссия, которая позволила нам проявить себя с лучшей стороны и принять всей группой решение в духе эгалитаризма – стал примером того, как женщина-руководитель работает более компетентно и с использованием коммуникации.

В ту ночь ветер был неумолим. Нам пришлось использовать ледорубы для крепления палаток. Под утро, хотя спали мы немного, второй американец тоже передумал. Он наступил на свое самолюбие и принял решение остаться в лагере, пока Джессика и остальные члены команды пробирались по глубокому снегу к леднику Каутца и направлялись вверх, готовясь штурмовать обдуваемую свистящими вихрями вершину. Изо всех сил пытаясь удержаться на ногах, мы с Рут цеплялись друг в друга, широко улыбаясь под баффами. Утреннее солн-це освещало серебристую полосу льда внизу и горный хребет Каскадных гор вокруг. Древние вулканы отбрасывали смутные тени, отчего долины казались темными и влажными. Там, внизу, было холодно и тихо – полная противоположность неистовству и свистопляске стихии, царящим в этом священном месте.

В лагере той ночью я записала в своем телефоне: 16 июня 2011 года, 11:30. Я поднялась на вершину горы Рейнир, 4392 м, маршрут через ледник Краутца.

Мой первый действующий вулкан. Мой первый подъем с групповым снаряжением и женщиной-проводником. Мне не хватало поэтических слов, чтобы описать всю древность, святость и величие этой горы – Такомы, Матери вод, и мне слишком хотелось спать, чтобы окоченевшими пальцами набирать какие-то детали, кроме самых важных цифр. Мои мысли уже были заняты Гималаями.

Часть II

Восхождение и наказание

Глава 8

Верите ли вы, что способны на что-то, или нет, вы все равно правы. Генри Форд
– Чтобы быть готовой к Эвересту, – обратилась я к Джонатану в июле, – мне нужно подняться выше 8000 м, и единственное разумное время для попыток такого восхождения весна и осень. Если я ничего не сделаю сейчас, упущу возможность испытать себя на большой высоте перед ответственным походом.

– Так что ты планируешь? – спросил он. – Вернуться на Чо-Ойю?

– Она тоже в списке, но… Черт, это все деморализует.

У меня сжимались кулаки при мысли об том, что опять придется топать по Кошкиным фекалиям то вверх, то вниз. И ноги у меня от таких воспоминаний тоже начинали ныть.

– Будет еще одна экспедиция, на Шишабангму, единственный восьмитысячник, расположенный на территории Тибета. Я тут подумала, что свяжусь с Дэниелом и спрошу, что он об этом думает.

– Тогда Шишабангма, – кивнул муж.

Да! Очередные разговоры с возможными претензиями, и все обошлось. Когда я спросила Дэниела об экспедиции на Шишабангму, он ответил:

– Я там никогда не бывал, но за эти годы мне несколько раз поступали запросы от альпинистов, которые уже побывали на Чо-Ойю и подыскивают другие варианты.

Ух ты, а вот интересно, почему?

– Так что теоретически, – сказала я, – можно было бы организовать нечто вроде разведывательной вылазки, чтобы посмотреть, выгодно ли будет IMG добавлять Шишабангму в свой список.

– Теоретически. Я знаю одного шерпу, который бывал там. Дай мне кое с кем связаться, я хочу посмотреть, интересно ли это кому-то еще, чтобы можно было говорить об отдельной экспедиции.

Я ухватилась за его слова об «отдельной экспедиции» и начала планировать следующий шаг, бросив Дэниелу следующий мяч.

– Поскольку мы уже пройдем акклиматизацию, почему бы не воспользоваться образовавшимися у нас клетками крови и не пойти прямо сразу на Чо-Ойю после восхождения на Шишабангму? Я тут почитала, это проделали многие альпинисты. Знаешь, есть один швейцарец, Ули Штек25…

– Ули Штек, говоришь? Ну-ну! – сердито хохотнул в ответ Дэниел.

Я сообразила, что ляпнула что-то не то, и быстренько сунулась в Google, после чего смекнула, что говорить альпинисту про Ули Штека было все равно, что заявить: «Знаешь, есть один британец, Пол Маккартни…»

Черт.

Отправляя свой второй платеж в IMG, я снова высказала ту же идею. Мне было известно, что я – не единственная, кто в среде альпинистов конкретного возраста вбухивает свои пенсионные накопления в подобные экспедиции. Поход на две вершины сразу поможет сэкономить не только красные кровяные тельца; это означает, что удастся существенно ужать расходы. Лучше профинансировать одну экспедицию длительностью от 8 до 10 недель, чем две по 6–8 недель каждая. Ответ пришел быстро.

– Никаких гарантий. Но если я приму на себя всю ответственность, то подобный план интересен еще одному человеку. Нам вдвоем следует объединить ресурсы и предоставить 30 тыс. долларов, необходимых для обеспечения базового лагеря, который уже есть у компании. Если все сложится удачно, мы сумеем совершить восхождения на две вершины за одну экспедицию.

Я вылетела в Гонконг, повидалась с подругами во время короткой остановки там, а затем отправилась в Катманду. В городе я встретила несколько знакомых, в их числе был Крейг, проводник, с которым я так удачно поднялась на гору Вашингтон. Он теперь работал в паре с Алексом, вторым проводником во время моей предыдущей неудачной попытки восхождения на Чо-Ойю. Они вели группу на Чо-Ойю, а Дэниел, без проводника-помощника, планировал повести нашу команду на Шишабангму. Команде, направлявшейся на Чо-Ойю, предстояло ехать вместе с нами до Тингри, там были две женщины-альпинистки.

– Хайди Занд26 из Германии и Эмма из Соединенных Штатов. Обе они имели альпинистский опыт и надеялись в один прекрасный день подняться на Эверест.

В Катманду большинство альпинистов выбирают для размещения отель Tibet, где очень доброжелательно к ним относятся, либо же селятся в Yak & Yeti. Я нашла свое любимое местечко, гостиницу Dwarika’s Hotel, которая в 2006 году был удостоена премии ЮНЕСКО за сохранение культурного наследия. Стены отеля покрыты замысловатой резьбой и увешаны музыкальными инструментами. В баре висит черно-белая фотография встречи двух королей – короля Непала Махендры с Элвисом, и этим все сказано. Огромные усилия были вложены в реализацию проекта, который с уважением сохранил лелеемое прошлое и при этом обеспечил зданию самое светлое будущее. Это место отлично подходит для окончания любой долгой экспедиции, и превосходная постель вполне компенсирует неудобства и дискомфорт предыдущих восьми недель.

На следующее утро я встретилась с Дэниелом и остальными членами команды: Чарльзом, учителем из Калифорнии; Клиффом, опытным адвокатом из Техаса, который уже поднялся на несколько восьмитысячников; и Норманом, водопроводчиком из Чикаго. Поначалу все были общительны и дружелюбны, и я была настроена оптимистично. Похоже, это и правда была команда крутых альпинистов, способных пройти намеченный маршрут, поддерживая друг друга.

Чарльз раньше не бывал в Катманду, поэтому я устро-ила ему грандиозную экскурсию. Мы осмотрели архитектурные чудеса старого города. На площади Дурбар мы мельком увидели Кумари Деви, молодую девушку, которую почитают как земное воплощение богини Непала, пока она не достигнет возраста начала менструации. Мы посетили Будханатх, священное место, богатое историей и символикой, где паломники вращают молитвенные колеса и покупают масло яка и тсампу, обжаренную ячменную муку, для церемонии пуджи. Мы молча сидели на берегу священной реки Багмати и смотрели, как на деревянные помосты укладывают для кремации тела умерших. Обезьяны в Храме Обезьян, Сваямбхунатхе, рылись у меня в карманах в поисках арахиса и стащили мою бутылку с водой, пока я отвлеклась на великолепный вид раскинувшегося внизу оживленного города. Мы присели на углу улицы, чтобы наши лица раскрасили в знак благословения, и я объяснила Чарльзу:

– Неважно, сработает это или нет. Нам надо заручиться всеми пожеланиями удачи и успеха, какие только мы сможем получить сегодня.

На следующий день в Тамеле я зашла в книжный магазин Pilgrims, где можно найти все на свете книги по скалолазанию и альпинизму – новые, подержанные, редкие и даже кое-какие первые издания с автографами, а также множество крутых безделушек для альпинистов вроде игральных карт с видами всех восьмитысячников на рубашке или вязаных шапок в виде разных животных с длинными ушками. Я накупила шапочек на всех альпинистов, гидов и шерп и раздарила их в тот же вечер за ужином. Дэниела увенчали шапочкой с петушиным гребнем, после чего на него посыпался целых град острот на соответствующую тему.

– Давайте познакомимся со всеми, кто сидит за этим столом, – предложил Дэниел, и первым рассказал о своем внушительном опыте альпинистских восхождений.

Клифф надел свою шапочку с волчьими ушками и сразил нас своим рассказом. Возможно, именно тогда я впервые услышала термин Большой шлем исследователей27.

– Кроме подъемов на несколько восьмитысячников, – сказал он, – я выполнил условия Большого шлема исследователей, который включает в себя Семь вершин, а также добрался до Северного и Южного полюсов.

– Я не поднимался выше 6096 м, – сказал Чарльз, которому досталась зеленая шапочка в виде лягушки, – но я провел немало времени, занимаясь вопросами безопасности в Йосемити.

– Меня зовут Ванесса, – заговорила я. – Я тоже практически новичок в альпинизме. И я очень рада быть здесь. Сделаю все, что в моих силах, чтобы не быть обузой.

Согласно общему мнению, мне досталась шапочка в виде тигра.

– Я много занимался скалолазанием, – сказал Норман, который выбрал себе шапочку медведя. – Сейчас как раз раздумываю и навожу справки. Может статься, я задержусь в Катманду или даже поселюсь тут.

Люди приходят в альпинизм из всех слоев общества. Экстраординарные вещи редко совершают те, кто придерживается «нормальных» правил (нет, такому тут не место) и стандартов в стиле «делай все, как положено» (освященный временем боевой клич статуса-кво), по-этому я всецело поддерживаю тех, кому хватает смелости и свободы быть самими собой. И все же заявление Нормана несколько встревожило меня; не подразумевал ли он, что находится сейчас в подвешенном состоянии и что ему нечего терять. По моему опыту, величайшие из искателей приключений всегда ощущают крепкую связь с людьми или местами, которые дороги им. Попробуйте представить себе Одиссея без Пенелопы или Дороти, которой некуда было возвращаться. Я подарила мальчикам Пиппы карту, чтобы они могли следить за моими приключениями, и каждый раз, когда я думала о разноцветных линиях, связывающих меня с моей названой семьей, становилось тепло на душе.

Пока Дэниел рассказывал нам о различных этапах предстоящей экспедиции, я мысленно представляла себе каждую веху. Вот Мост китайско-непальской дружбы, кофейни, даже те же мысли «Дождаться не могу, когда же мы уберемся отсюда подальше» в городке Тингри. Мне не терпелось поскорее оказаться на той развилке на дороге.

Ранним утром следующего дня мы со своими баулами набились в микроавтобус, и он затрясся и заскакал по ухабистой дороге. Я уже позабыла обо всех этих ямах и колдобинах, но, как оказалось, у ягодиц моих память отменная. Извиваясь, я приняла самую удобную позу для сна в автобусе: осела вниз, подбородок прижала к груди, шею постаралась обложить так, чтобы поменьше трясло, ноги поставила на рюкзак, а в наушниках включила колыбельную. Примерно через час я открыла глаза и обнаружила, что рядом присел Дэниел. Он кивнул на окно и одними губами произнес: «Там паук». Я мгновенно превратилась в корчащийся, бьющийся в судорожных попытках выпрямиться сгусток адреналина, но потом увидела, что все смеются, и сообразила, что он меня разыгрывает.

– Придурок, – я попыталась улыбнуться, стараясь прийти в себя.

Последняя миля изрытой колеями дороги, ведущей к Мосту дружбы, была забита автобусами и прочими транспортными средствами. Как раз перед тем, как нам предстояло пешком дойти до границы, шерпы пошли ставить печати в наших паспортах, а мы остановились на обед. На мне был оливково-зеленый головной убор – копия знаменитой кепки Великого Мао, и Дэниел многозначительно уставился на нее, прежде чем мы вошли в ресторан.

– Интересный выбор.

– Я купила ее еще во Вьетнаме, – ответила я.

– Найдутся те, кто сочтет это политическим заявлением, – заметил Клифф.

– Я шучу. Пограничники не обратят на нее внимания, в отличие от тебя. Сам увидишь. Это все равно, что крикнуть: «Эй, я тебя вижу, и мне не страшно». Все мы люди, – я коснулась козырька выгоревшей кепки, – нам всем в глаза светит одно и то же солнце.

Конечно, никому в Китае дела не было до моей кепки, когда мы перешли границу и направились в Чжанму. Наша гостиница находилась совсем рядом, до нее можно было дойти пешком, но мне все равно показалось, что до номера не меньше трехсот этажей. От стен пахло плесенью, лампочки мигали и жужжали, словно в них собрался целый блошиный цирк, но там была ванная, и постельное белье казалось относительно чистым. Правда, один из альпинистов нашел у себя на подушке свежие фекалии. Он заговорил об этом с администратором, а тот ответил: «Это ничего, ничего, просто кошка».

Следующую остановку мы сделали в Ньялами, где я накупила столько бананов, сколько мы с товарищами-альпинистами могли умять до отъезда. Я понимала, что в ближайшие два месяца нам не видать свежих фруктов, поэтому была рада поделиться с другими. Облопавшись фруктами, мы сделали групповой снимок в причудливых китайских одеяниях, которыми закупились в гостинице, а затем отправились в Тингри. Городок ничуть не изменился. Те же магазинчики и ресторанчики по обеим сторонам грунтовки, днем по ней бродили жующие картон коровы, а ночью бегали собаки. Та же вонь нечистот висела над сточными канавами. Я практически слышала, как бактерии кишат на всех поверхностях, включая грязный бетонный пол моего номера.

– Ни к чему не прикасайтесь, – посоветовала я Хайди и Эмме. – И все дезинфицируйте.

Возможности позвонить Джонатану у меня не было. Что только я ни пробовала – меняла симки, пыталась подключить международный роуминг, – все равно Wi-Fi покрытие было не лучше, чем работа сотовой связи в седьмом круге Дантова ада, если только в руках у вас не было спутникового телефона. А вот его-то у меня и не было.

Наступило время расставания с командой, уходившей на Чо-Ойю. Крепко обняв каждого, я попрощалась с ними и пожелала удачного восхождения на вершину. Меня охватило сочувствие при мысли, что им предстоят бесконечные подъемы и спуски в выматывающих тренировочных походах на Кошкины фекалии. Я радовалась, что сейчас у меня есть возможность перехитрить Чо-Ойю и подобраться к ней уже акклиматизированной, со свежим запасом красных кровяных телец. С другой стороны, на Чо-Ойю совершено уже более 3 тыс. восхождений, а на Шишабангму лишь 302, и тому было немало причин. Единственный способ разобраться, почему число восхождений на две вершины различается практически в десять раз, состоял в том, чтобы самой побывать на них.

Мне нравилось ощущать себя участницей разведывательной экспедиции, направляющейся в сторону от привычных троп. Из нас всех на эту гору раньше поднимался только Анг Чхиринг (Ками) Шерпа. Для остальных, в том числе и для Дэниела, это была неведомая территория. Он становился совсем другим человеком, когда не работал на автопилоте, когда не знал, что ждет впереди. Ему приходилось обращать внимание на все вокруг и полагаться на свой опыт. Благодаря этому он был неизменно бодр и бдителен.

Мы разбили базовый лагерь рядом с прекрасным маленьким ледниковым ручьем, установив все палатки на траве с видом на гору в 32 км от нас. Пока мы работали, налетела великолепная гроза, и Шишабангма исчезла в зеленовато-серых тучах. Я выбрала палатку поближе к воде, гадая, водятся ли на такой высоте пауки. Теперь мы находились на отметке 5029 м и планировали акклиматизироваться здесь по крайней мере три дня, пока не разберемся со своим снаряжением. Шерпы с несколькими яками ушли вперед, чтобы обустроить лагерь выше, а мы тем временем совершали однодневные походы к близлежащим склонам, забираясь выше 6096 м и спускаясь обратно. Затем пришлось вспомнить, что следует «подниматься повыше, а устраиваться на ночлег пониже», пока не пришло время двигаться дальше, к передовому базовому лагерю.

– Не убирайте далеко шлепанцы, – посоветовал Дэниел. – Нам предстоит перейти как минимум один ручей.

Когда мы подошли к ледяной воде, я сняла ботинки с носками и зашла в воду. Через несколько минут ноги онемели от холода, но я сумела перебраться на другую сторону по гнилым бревнам и скользким камням. Некоторое время мы шли вдоль потока, потом пересекли равнину и поднялись на холмы. В передовом базовом лагере Шишабангмы (5600 м), которому предстояло стать нашим домом на ближайшие 4 недели, я выбрала палатку, включила музыку и разложила снаряжение: спальник, перекус, слои одежды, Kindle, обвязку и самое главное приспособление, благодаря которому можно было удобно и гигиенично писать ночью в бутылку, стоя на коленях в углу палатки, а не мучиться от холода на улице. Передовой базовый лагерь был этаким замкнутым мирком, оживленной деревушкой: команды альпинистов то приходили, то уходили, причем в их числе были представители всех континентов, рас и религий. У двух альпинистов из Норвегии – школьного учителя и полицейского – были длинные волосы, бороды и черные рубашки-сеточки. По-моему, только норвежцы и могут щеголять в таком виде. Ну и еще музыканты группы ABBA. Множество альпинистов заходили к нам в гости, мы собирались в палатке-столовой, много смеялись, рассказывали истории, травили байки и делились премудростями акклиматизации.

– Жду не дождусь, как снова поднимусь выше 6096 м, – сказала я. – Уж там точно нет пауков.

Эти гаденыши живут даже на высоте 5334 м, так что, пока не окажусь в первом лагере, лучше не буду загадывать. Каждый вечер, прежде чем погасить свет, я внимательно осматриваю свою палатку. Я могу точно вспомнить момент, с которого началась арахнофобия. Мне было 7 лет. Стояло лето. Моя мать разожгла барбекю, а я, вооруженная водным пистолетом, должна была следить, чтобы огонь никуда не перекинулся. Я шаталась поблизости, обрызгивая все, на что падал взгляд, – черных муравьев-древоточцев или свисающие сверху листья, и вдруг я ощутила странную легкую щекотку на плече. Большущий паук упал мне на руку и побежал к шее. Поскольку он был совсем рядом с моим лицом, он показался огромным, как грецкий орех. Я замахала руками, издавая жуткие утробные вопли человека, которого сжигают заживо. Именно об этом прежде всего подумала моя мать и заковыляла со второго этажа мне на помощь. Она спускалась медленно и появилась не сразу, потому что передвигалась на костылях.

Это тогда я впервые осознала, что она уже никогда не станет прежней. Насколько мне было известно, они с отцом отправились на охоту, и мама почему-то оперлась себе на ногу заряженным ружьем, а оно почему-то выстрелило, в результате ей ампутировали стопу. Мысленно прокручивая раз за разом эту историю, в попытках найти объяснение своей боязни пауков, я ни разу не представляла себе мать раненой. Должно быть, это было страшно, столько крови, такая ужасная травма, но я никогда ясно не видела это в памяти. Вероятно, сработал какой-то защитный механизм, но ни разу жуткая картина не всплывала у меня перед глазами. И тот же механизм перекрывает моему воображению доступ к чудовищному видению упавшего с ледника исковерканного тела.

Я никогда не задумывалась над тем, что привело к увечью матери, вспоминая лишь о последствиях: синевато-белую культю, на которую она обычно надевала жесткий протез телесного цвета. Я никогда не видела, чтобы она проявляла какие-либо эмоции по поводу утраты части своего тела или любых других физических повреждений, которые она получила. Она не была стоиком, когда дело доходило до горя – последовавшая вскоре утрата была для нее настоящим ударом, но она знала, как надо справляться с физическими страданиями. И она стойко держалась, не изменила свою манеру одеваться, не допуская никаких послаблений в безукоризненно выдержанном загородном стиле одежды, лишь неохотно отказалась от высоких каблуков. Мы с Беном даже выиграли от того, что теперь у нас был доступ к парковкам для инвалидов: для нас это было настоящей привилегией, потому что мы никогда не считали мать инвалидом и были слишком малы, чтобы разбираться в жизни. От детства у меня осталось совсем мало по-настоящему ярких воспоминаний, и это происшествие с пауком было самым ранним, что мне запомнилось.

Ежевечерняя проверка, нет ли в палатке пауков – мой маленький ритуал, позволяющий спокойно спать по ночам, а благодаря обостренному, как у Человека-паука, слуху я отлично ощущаю любое шевеление в темных углах палатки, освещенной подвесным фонарем. В передовом базовом лагере Шишабангмы не было ни тараканов, ни многоножек, но однажды ночью меня посетила маленькая горная полевка. Услышав, как я топаю в палатке, разговаривая сама с собой, Чарльз пришел на помощь и поймал мерзавку, обернув руку пластиковым пакетом. Он пытался спасти ее от казни и был, похоже, немного обижен, когда полевка вместо благодарности цапнула его острыми, как иглы, зубами.

Первая вылазка из передового базового лагеря с целью акклиматизации и выработки новых клеток крови была сущим учением: словно персонажи игры Frogger, мы вынуждены были перепрыгивать с одного валуна на другой. Я завидовала Дэниелу: он был ловок, как горный козел, тогда как я постоянно поскальзывалась, чудом избегая катастрофы. Около полудня мы добрались до nieves penitentes28, образований из снега и льда высотой до 15 м. Их название переводится как «кающиеся снега», потому что некоторые исследователи сочли их похожими на со-бравшихся на покаяние прихожан, но мне эта местность показалась обратной копией ледопада Кхумбу: тут к синему небу вздымались огромные белые лезвия, вместо синих трещин, рассекающих белый снег. Даже издалека я поражалась размерами массы крутых ледовых башен, которые стояли, высокие и безмолвные, облаченные в синее, и словно охраняли гору от незваных гостей.

Я нацепила кошки и быстро поняла, насколько ослабели мои навыки ледолазания. Техника передвижения в кошках очень важна: или она у тебя есть, или ты окажешься проигравшим. Чем круче склон горы, тем более горизонтально следует располагать стопы, если только речь не идет о французской технике, в этом случае обе стопы должны быть параллельно склону, и идти следует по косой линии вверх, перенося одну ногу через другую и направляя их в одну сторону. Когда склон почти отвесный, можно попробовать передвигаться «в лоб», загоняя передние зубья кошек в лед или снег, но делать это надо экономно, чтобы не убить икры и голени. Измученная тем, насколько тяжело мне было поначалу, я попыталась успокоиться, пока все остальные бодро ушли вперед. Помучившись некоторое время, я подняла голову и ощутила отвратительный приступ паники. Я осталась одна. Белые «кающиеся» образования, как призраки, толпились вокруг меня, склонив, будто в молитве зазубренные головы, исходя капелью и шепча.

– Эй! – крикнула я. – Эй, народ, вы где?

Ужасающее молчание, прерываемое лишь унылым завыванием ветра. Ответа не было. Потом появился Дэниел. Он помахал рукой с вершины, до которого мне, похоже, предстояло добираться несколько километров.

– Эй! – я замахала в ответ и постаралась говорить так, чтобы голос не дрожал. – Подождите меня!

Он показал мне большой палец и снова исчез.

«Сохраняйте спокойствие и продолжайте двигаться»29. Известная мотивация, адаптированная мною для альпинизма. В голове пронеслось несколько мини-мантр. «Я Сцилла, я – скала, я выдержу любую боль» – как в фильме «Марафонец».

Мы повторили это на следующий день и еще через день. Через валуны и через «кающиеся снега», потом поворот, и обратно тем же путем. К концу третьего дня ко мне вернулась уверенность, я больше не отставала от команды, но не слишком усердствовала. Самый первый день научил меня смирению. Наверное, я молилась усерд-нее, чем «кающиеся».

К нам пришел местный лама, чтобы провести церемонию пуджи, и как только ритуал был завершен, шерпы были готовы подниматься. Однако на следующее утро в Индии, недалеко от непальской границы, произошло землетрясение магнитудой 6,9 балла, и оно оказалось настолько сильным, что мы почувствовали его и в Тибете. Дэниел отправился на разведку к первому лагерю на высоте 6400 м и обнаружил, что ландшафт сильно изменился. Он созвал руководителей других экспедиций на совещание, чтобы каждый мог поделиться геологической и метеорологической информацией, которую все получали от синоптиков по всему миру. У каждой команды был свой взгляд на эту неточную науку, но Дэниел сумел сплотить всех вокруг общего стремления к вершине. Они сравнили записи, провели инвентаризацию альпинистских ресурсов и попытались определить общую готовность каждой команды к восхождению. Цель состояла в том, чтобы понять, кто и с чем готов принять участие: это касалось как людских ресурсов, так и снаряжения.

Мы поднялись в первый лагерь, планируя акклиматизироваться в течение пары дней, однако погода неуклонно ухудшалась.

– Мне нужно возвращаться, – сказал Чарльз, мой сосед по палатке в первом лагере и, безусловно, самый хладнокровный из всей нашей команды. – Все это слишком затягивается, а у меня нет времени.

Я испытала разочарование, но не удивилась. Состав экспедиций иногда напоминает уменьшающийся от действия к действию список персонажей в детективе Агаты Кристи. Переворачиваешь страницы и гадаешь, с кем следующим разделается преступник. Многие из тех, кто остался в передовом базовом лагере, укладывали вещи. Те, кто принял решение остаться, объединили ресурсы. Мы провели там 5 недель. Подземные толчки, сильнейшие ветра, снежные бури, и люди начинали уставать. Это был не Непал. Мы находились в Тибете. У Китая нет крепких отношений с Соединенными Штатами, как у Непала, поэтому, если бы возникла какая-то проблема, в нашем распоряжении не было бы ни спасательных ресурсов, ни доступа к медицинским консультациям, ни эвакуации.

Оставшись одна в палатке, я читала об Алексе Лоу, известном альпинисте, погибшем на Шишабангме в 1999 году. Он отправился на вершину с двумя друзьями, Конрадом Анкером и Дэвидом Бриджесом, надеясь, что они станут первыми из американцев, кто спустится на лыжах с восьмитысячника. В нескольких сотнях метрах над ними обломился серак, и начался сход лавины шириной около 150 м. Они стояли и смотрели. Они даже фотографировали. Мой надежный механизм самозащиты не позволял представить себе момент, когда они осознали истинные масштабы и скорость схода лавины. Анкера нашли искалеченным, но живым. Тела Лоу и Бриджеса не могли отыскать целых 16 лет, пока Ули Штек и Давид Геттлер не заметили желтые ботинки фирмы Koflach. Это были они.

Я лежала в спальнике, приказывая мыслям замедлить свой бег и желая сосредоточиться на погоде. Сплетен и пересудов всегда много, а уж тем более в горах, где командам приходится работать вместе, поэтому все постоянно делятся информацией и сравнивают свои данные. Шерпы также осторожно и взвешенно высказывают свои мнения на основе практического опыта, который временами позволяет судить более верно, чем далекие от конкретного места метеорологи, которые все на свете знают о погодных системах и поведении атмосферы, но далеко не всегда умеют дать точно рассчитать прогноз. Каждая команда, как правило, предвзято относится к метеорологической службе, прогнозы которой получает, а наши синоптики предупредили о сильном ветре и опасности обморожения на открытом гребне, ведущем к вершине. Именно скорость ветра определяет, сможете ли вы двигаться в полный рост или будете вынуждены ползти по гребню на четвереньках. Я находилась в палатке-столовой, со мной были Пертемба Шерпа и Норман, когда Дэниел связался с нами по рации из первого лагеря.

– Передовой базовый, какой прогноз по ветру? Прием.

– Привет, Дэниел, это Ванесса. Мы готовы идти. Прием, – заговорила я.

– Нет-нет, Дэниел, не совсем, – между мной и рацией влез Норман. – Прогноз по ветру 40 миль в час. Мне кажется, нам не стоит подниматься.

Я заколебалась. Являясь фактически новичком в альпинизме, я не была уверена в себе, но как член команды, обладала твердой уверенностью, которую наработала за годы работы в GE. Я умею понимать то, что мне говорят.

– Нет… По-моему, это неверно, – сказала я. – Прогноз по ветру 40 км в час. Повторяю, первый лагерь, прогноз по ветру 40 км в час. Это не более 25 миль в час. Прием.

– Передовой базовый, так что там? – запросил Дэниел, – 40 миль или километров в час?

Норман засверкал на меня глазами так яростно, будто я только что наплевала ему в миску со спортивным питанием Wheaties.

– Первый лагерь, она сама не знает, что говорит. Скорость ветра 40 миль в час. Никаких восхождений.

– Нет, прогноз по ветру дают обычно в километрах в…

Норман начал возражать так бурно, что за три секунды его бледное лицо побагровело.

– Так, первый лагерь, не отключайтесь, – попросила я. – Еще буквально секунду. Вот идет Пертемба. Он слушал прогноз вместе с нами.

Избегая гневных взоров Нормана, Пертемба Шерпа заговорил:

– Босс, завтра мы идем вверх. Ветер 40 км в час. Все нормально.

Как только мы закончили разговор, условившись, что выступим в 5 часов утра, Норман скрестил руки на груди и вперил в меня разъяренный взгляд. Пертемба Шерпа поспешил ускользнуть из палатки-столовой, и я заторопилась было за ним, но Норман загородил выход, нависая надо мной так низко, что я ощутила его несвежее дыхание с примесью кофе.

– Ты чертова стерва, – выплюнул он. – Смотри, как бы с тобой ничего не случилось.

Он вышел, оставив меня стоять там, застывшую и ошеломленную. Несколько секунд я не смела ни пошевелиться, ни вздохнуть. Сердце бешено колотилось. И руки тряслись.

– Какого… какого хрена?

Первой и основной моей реакцией был гнев, за которым последовало замешательство, а затем мурашки предчувствия опасности. Я читала о том, как на значительной высоте люди теряют самообладание. В 1902 году на К2 гремели выстрелы, в 2007 году, там же, в четвертом лагере была кража кошек. На протяжении всей истории восхождений бывали случаи, когда альпинисты ломались из-за экстремального стресса в чрезвычайных обстоятельствах. Что мне известно об этом парне? Только то, что видела собственными г лазами, и увиденное несколько мгновений назад напугало меня.

В ту ночь я лежала у себя в палатке, раз за разом прокручивая в голове этот короткий эпизод. Ты чертова стерва. Смотри, как бы с тобой ничего не случилось. На что способны люди, слетевшие с катушек? И на что способен именно он? Если бы он отвечал за кипяток, возможно, он мог бы подать мне непригодную для питья воду, испортив ее. Мог что-нибудь сделать с моими кошками или припрятать мою обвязку. А еще? Что еще? Я резко проснулась от звука будильника. Натянула одежду и направилась в палатку-столовую на завтрак, где меня грубо разбудили еще раз.

– А где Норман? – спросил Клифф.

– Ушел, – ответил повар. – Решил подниматься в одиночку. Пошел в первый лагерь час назад.

Я ушам своим не поверила! Этот ублюдок встал пораньше и отбился от группы. Теперь меня охватила настоящая паника. Мысли завертелись вокруг альпинистского снаряжения, которое мы подготовили для восхождения: кошки, беседки, каски, жумары… Все это хранилось в свободном доступе в незапертой складской палатке ближе к penitentes на дальней стороне огромной каменистой осыпи. Если он и правда направился в первый лагерь, он должен был непременно задержаться там, и ему наверняка ничего не стоило испортить мое снаряжение. Достаточно всего лишь повредить или припрятать мои кошки, и с моими попытками восхождения на Шишабангму или Чо-Ойю будет покончено. Я сунула в рот несколько кусочков омлета, допила горячий чай, стараясь не обжечь язык и одновременно торопя остальных побыстрее убраться из столовой так, чтобы они не догадались о снедающем меня беспокойстве. Норман был более опытным альпинистом, чем я, но я перешла в режим выживания, эндорфины бушевали в крови. Он был один. А со мной был Дасонам Шерпа.

– Давай попробуем догнать Нормана, – предложила я, пытаясь превратить это в подобие игры.

– Конечно, диди, – согласился он. («Диди» по-непальски значит «старшая сестра».)

Мы с ним были примерно одного роста, так что, пересекая предательски неприятную каменистую осыпь, мы шли шаг в шаг. Дасонам Шерпа, как всегда, ступал быстро и уверенно, а я прыгала следом за ним, стараясь повторять его движения и приземляться там же, где и он. Мне припомнились слова Сунь-цзы из его трактата «Искусство войны»: «Двигайся быстро, как ветер, будь крепок, как дерево. Наступай, как огонь, и будь неподвижен, как гора». Примерно через час мы увидели Нормана далеко впереди. Как нарочно, в ту же секунду я поскользнулась на осыпи, от чего вниз по склону с шумом посыпался целый град камней. Норман дернулся и оглянулся.

– Эй, там, наверху, привет! – приветливо замахал ему Дасонам Шерпа.

Я почувствовала на себе взгляд Нормана, пока старалась собраться и больше не оступаться, затем увидела, как он, ускоряясь, рванул вверх. Еще целый час мы шли следом за ним. Дасонам указал на проем между крупными валунами.

– Будет нелегко, – сказал он мне, – но я знаю короткий путь.

– Идем туда, – кивнула я.

Когда Норман дошел до складской палатки со снаряжением, мы с Дасонамом уже сидели там, с наслаждением прихлебывая горячий чай. Вскоре появился Клифф и поинтересовался:

– А что за спешка? Сегодня все куда-то жутко торопятся.

Мы сложили походные ботинки и прочие не слишком важные вещи в палатке и двинулись в сторону penitents. Норман рванул с места почти галопом, и у меня упало сердце. Может быть, ему не хотелось, чтобы женщина раньше него добралась до первого лагеря. Или, может быть, он хотел попасть туда раньше, чтобы сделать негодным мой запас воды. Или, может быть, он попытается поговорить обо мне с Дэниелом и представить все так, будто, когда пришло время отправляться на вершину, я стала обузой. Поверьте, я отлично понимаю, что все эти предположения смахивают на паранойю. Тем не менее на основе собственного горького опыта отвечу, что женщины становятся параноиками лишь после того, как мужчины ведут себя подло, мерзко, неадекватно, проявляя, не обязательно в открытую, оскорбительную агрессию и заставляя нас ощущать дискомфорт. Все начинается еще на детской площадке, где мальчик может пихнуть девочку в сугроб, а ей объяснят, что, мол, все дело в том, ты ему понравилась. По словам Нормана, мне следует быть осторожнее, чтобы ничего не случилось. Еще в дет-стве я хорошо усвоила: если мужчина угрожает насилием, он способен на это насилие. Если мой отец заявлял: «Смотри, как бы с тобой ничего не случилось, стерва», это означало лишь одно: не пройдет и минуты, как он швырнет мою мать на пол.

Я пробиралась через penitentes, заставляя себя сосредоточиться на предстоящей задаче. Это было непросто. Я знала, что если буду отставать от Нормана, мне ни за что не удастся наверстать упущенное время на льду. Взобравшись на один из обледеневших пиков, я увидела, как на дальней стороне ледопада он поднимается вверх по пологому снежному скату с 20-градусным уклоном. Я стояла, тяжело переводя дыхание, и дрожала от нервов и физического напряжения.

– Дасонам, надо догонять его. Давай поторопимся.

– Хорошо, диди, – пожал он плечами.