Завершив экспедицию и как следует отметив ее окончание, я решил отправиться на Ама-Даблам – гору, в которую влюбился еще в 2012 году, в походе с моим другом и наставником в альпинизме Дордже. Я хотел пройти почти вертикальную «желтую башню» [11]. Выбрав нестандартный маршрут, включавший переход из базового лагеря сразу в лагерь II, то есть без отдыха и акклиматизации в лагере I, я поднялся на одну из сложных гималайских вершин за двадцать три часа.

Но меня не миновали и трагедии. Первым таким известием стала гибель Дордже на Эвересте в 2014 году, когда обрушился серак [12], вызвавший огромную лавину. Цунами из снега и льда обрушилось на ледопад Кхумбу, убив шестнадцать шерпов, случившееся назвали одной из самых больших трагедий на горе. В тот сезон восхождений на Эверест не было – гиды и носильщики отказались работать в память о погибших. Я узнал о смерти Дордже, находясь в зоне боевых действий. Было очень тяжело, но на войне невозможно скорбеть – нельзя позволить себе расслабиться, нужно продолжать работать, будто ничего не случилось.

Несколькими месяцами позже командование объявило, что наше подразделение будет участвовать в спецоперации в мае 2015 года, то есть как раз тогда, когда должно было состояться восхождение гуркхов на Эверест. Это означало автоматическое исключение меня из числа восходителей, и я был очень разочарован. Вся работа, вся подготовка к экспедиции, в том числе восхождения на Дхаулагири, Ама-Даблам и Денали, оказались напрасными. Мои тело и разум были нацелены на подъем на Эверест, но пришлось забыть о разочаровании. Ведь я не профессиональный альпинист, а спецназовец и должен действовать на поле боя, а не роптать и печалиться. Но, оглядываясь назад, думаю, что судьба уберегла меня.

Когда экспедиция гуркхов собралась в базовом лагере Эвереста, в регионе произошло землетрясение магнитудой 8,1. Огромная лавина вновь обрушилась на базовый лагерь, и на этот раз погибло еще больше людей, чем годом ранее, – двадцать два человека. Из гуркхской команды, к счастью, никто сильно не пострадал, однако восхождение пришлось отложить, потому что в тот год отменили все экспедиции. Я узнал об этом, неся дежурство на отдаленной военной базе, – новости о землетрясении несколько дней не сходили с первых страниц газет. Новую попытку восхождения гуркхов решили предпринять в мае 2017 года, и у меня появилась надежда все же попасть в экспедицию.

Разумеется, никто не мог гарантировать, что удастся взойти и в 2017-м. За два года могло произойти все, что угодно, в том числе начаться очередная военная операция, и в этом случае пришлось бы вновь пожертвовать альпинистскими амбициями. Так что я постарался забыть об Эвересте, однако не забывал об альпинистских тренировках, чтобы набраться опыта и к назначенной дате быть в хорошей форме. А потом неожиданно появилась возможность взойти на высочайшую гору мира на год раньше.

У командования изменились планы. В течение полугода я тренировался на секретной базе, готовясь отправиться на специальное задание, и вдруг выяснилось, что вместо запланированного задания придется отправиться на другое и совсем в другое место.

– Нам сейчас нужны там такие опытные, как ты, – сказал сержант-майор.

– Черт! Я же приехал оттуда всего полгода назад! – ответил я.

Однако новое назначение уже утвердили, и деваться было некуда. Но нет худа без добра.

– Слушай, Нимс, давай мы дадим тебе четыре недели отпуска вместо трех положенных, как тебе такая мысль? – спросил сержант.

С одной стороны, это хорошее предложение. Я уже обещал жене, что в следующий отпуск поеду с ней куда-нибудь на море – хотелось немного восстановиться. Плохо то, что я знал, что не выдержу четырех недель пляжного отдыха и ничегонеделания. Валяться в шезлонге, слушать музыку, смотреть на море и загорать – уже через пять минут мне станет скучно. И тут я понял, что появилась возможность…

Смогу ли я подняться на Эверест?

Это большой риск. Стандартное время восхождения на эту гору около двух месяцев, только за восемь недель можно получить надлежащую акклиматизацию. Но, черт возьми, ведь смог я подняться на Дхаулагири за три недели, почему бы не попробовать и на Эверест за четыре? Беспокоила и финансовая сторона. Стоимость восхождения на Эверест колеблется в пределах от пятидесяти до шестидесяти тысяч фунтов стерлингов, это баснословная сумма. Поначалу жене идея не понравилась, но когда я объяснил ей, что никто не гарантирует мое участие в гуркхской экспедиции годом позже, она изменила свое мнение. Но понимая, что такая возможность, скорее всего, больше не представится, я подумал: ну и что? И отправился в банк за кредитом.

– На что планируете потратить деньги, мистер Пурджа? – спросил клерк.

– Хочу купить машину, – солгал я.

Получив пятнадцать тысяч фунтов и добавив к этой сумме свои сбережения, я забронировал рейс до Катманду.

Однако частичное решение финансового вопроса – лишь полдела. Вылетев из Англии, я прикинул, что большинство восходителей в этом сезоне уже находятся в районе лагеря III и получили соответствующую акклиматизацию, чтобы продолжить подъем через открытое всем ветрам Южное седло – перемычку, соединяющую Эверест с другим восьмитысячником – Лхоцзе. С помощью шерпов можно быстро добраться из аэродрома в Лукле до базового лагеря, а затем и подняться в верхние лагеря, но я хотел совершить восхождение без помощи шерпов.

Я собирался подняться на Эверест в одиночку.

Понятно, что идея безумная, особенно с учетом моего всего лишь двухгодичного опыта в больших горах, – я ведь все еще продолжал учиться альпинизму и оттачивал навыки. Однако беспокойство сглаживалось тем, что альпинистский опыт все же имелся. Во-первых, я достаточно разбираюсь в медицине, чтобы помочь себе там, наверху, если что-то случится. Но одного этого, конечно, недостаточно, чтобы уберечься от всех опасностей на восьми тысячах. Ведь моя жизнь напрямую зависит от того, насколько быстро смогу двигаться, работать на экстремальной высоте. К счастью, хорошая скалолазная подготовка на военной службе, а также экспедиции на Дхаулагири, Ама-Даблам и Макалу дали хорошее представление, как выживать в таких условиях.

Что еще важнее, я умел контролировать эмоции в реальном бою, и поэтому почти не чувствовал страха, даже когда оказывался в критической ситуации. Восхождение на гору, на которой погибло бог весть сколько людей, – риск, но я готов был рискнуть. Также было понятно, что, если хочешь попасть в альпинистскую элиту, рано или поздно придется сделать нечто подобное, несмотря на серьезную нагрузку и невысокие шансы на успех. Конечно, восходить, имея за плечами груз в тридцать пять кило – палатку, снаряжение и припасы, – не шутка, но это было в моих силах. Кроме того, я собирался пользоваться кислородом на высоте более 7400 метров. Некоторые альпинисты-высотники относятся к кислородной поддержке неоднозначно. Кислородный баллон только увеличит вес, но его наличие жизненно важно, ведь я шел один.

В целом наибольший риск лежал в психологической плоскости. Я рисковал репутацией: что подумают коллеги-военные, если я облажаюсь? Так что, летя из Англии в Непал, а затем из Катманду в Луклу, я старался не думать о возможной неудаче. Я выполнял поставленную задачу – взойти на высочайшую вершину мира.

* * *

«Да ты блефуешь!»

«Погодное окно» для восхождения в конце мая резко сокращалось, и большинство людей, с которыми я встречался в Лукле, не верили в возможность восхождения за три недели. Такой же точки зрения придерживались члены американской съемочной группы, которые готовы были сорваться в любой момент, чтобы снять документальный фильм под условным названием «Everest Air» о работе спасателей. Американцы следили за спасателями, чтобы успеть заснять эвакуацию с горы какого-нибудь восходителя по медицинским показаниям. С учетом того, насколько опасны восьмитысячники, эти ребята без работы не останутся. Пока же они пытались узнать о моих намерениях и забрасывали вопросами скорее из дружеского участия, в то время как я упаковывал снаряжение. Подобные беседы можно часто услышать, покуда нервничающие альпинисты на адреналине готовятся к восхождению.

– Откуда ты, Нимс?

– Из Англии.

– Далековато забрался. А чем занимаешься по жизни?

– Я медик, работаю в Лондоне.

После экспедиции на Дхаулагири я пришел к выводу, что такая легенда – наилучшая, к тому же отчасти это правда. Если же начинаются дальнейшие расспросы относительно медицинской карьеры, можно уклониться, переведя разговор на лечение травм. Намекнуть как-либо на службу в британском спецназе – об этом не могло быть и речи. Руководитель съемочной группы посмотрел на мой рюкзак и снаряжение и сказал:

– Вроде многовато вещей у тебя. В трекинг собрался? Ведь на Эверест ты уже не успеешь.

– Нет, я приехал на восхождение. И я успею, потому что должен.

Повисла пауза.

– А где тогда остальные твои товарищи?

– Их нет, я иду один, буду подниматься соло.

Теперь уже все смотрели на меня с недоверием, послышался смех.

– Ты шутишь, что ли?

Я помотал головой и пожал плечами. Отношение к жизни по принципу «стакан наполовину пуст» противоречило всему, чему меня учили в спецназе, где жалобы на тяжелую жизнь или сдача позиций не считаются эффективной стратегией. Если возникает проблема, нужно просто найти решение. Я достаточно тренирован, чтобы адаптироваться и выжить. Упаковав последнюю вещь, я постарался выкинуть из головы услышанные язвительные насмешки. Негативное мышление столь же заразительно, сколь и разрушительно.

– Никаких шуток, друг. Я уже это делаю.

Времени на светские беседы не оставалось. План подняться на вершину в сжатые сроки подразумевал делать все быстрее, чем принято, и по возможности не расходуя много энергии.

Я быстро добрался до базового лагеря, затратив на это три дня. Вместо того чтобы отправиться на акклиматизационные выходы по печально известному леднику Кхумбу с его сераками в лагерь I, я сразу отправился в лагерь II на высоту 6400 метров. Восходители сюда обычно поднимались спустя месяц и даже больше после прибытия в базовый лагерь, поскольку нужна адаптация к высоте. Я не мог себе позволить такую роскошь, как отдых и трата лишнего времени, и скоро как следует поплатился за нетерпение.

Миновав палатки первого лагеря, я бодро прошел полпути до лагеря II, но затем заметил первые признаки того, что что-то пошло не так. Я стал выдыхаться. Недостаток акклиматизации сказывался все больше, и так тяжелый рюкзак все сильнее давил на плечи, и каждый шаг в кошках по льду давался теперь с огромным усилием. Кроме того, началось обезвоживание. Солнце стояло высоко, временами казалось, что я таю под его лучами. Пот заливал глаза, почти ничего не было видно, а опасности подстерегали буквально на каждом шагу.

Путь шел по льду Западного цирка, испещренному трещинами. Я, разумеется, пристегнулся к страховочной веревке, но прекрасно понимал, что, если вдруг земля разверзнется под ногами или произойдет срыв при переходе через очередную трещину по дюралевой лестнице, то пройдет не один день, прежде чем меня найдут. Вскоре я уже шел на пределе физических и душевных сил, глаза наполнились слезами. Впервые за многие годы я почувствовал неуверенность в себе.

Черт, мне не хватит сил, чтобы дойти до лагеря II. Но и возвращаться назад не хочется.


Возникший внутренний диалог надо быстро прекращать, потому что негативные мысли ни к чему хорошему не приводят. Когда доводилось ранее оказываться в критических ситуациях, я использовал образ Сучи, чтобы вновь сосредоточиться и обрести решимость. Я думал о ней во время перестрелок, находясь под огнем противника, эти положительные эмоции служили топливом, с их помощью удавалось быстро «перезагрузиться» и сосредоточиться на выполняемой задаче. И теперь я снова прибег к этому способу и подумал о жене, о том, как она ждет, что я вернусь домой. Пошарив по карманам, я нашел смартфон и записал короткое видеосообщение. «Слушай, любимая, сейчас приходится сильно пахать, но я сделаю это…» Я не отправил видео, просто надо было выговориться и зафиксировать это. Затем постоял и подумал, можно ли как-то скорректировать дальнейший путь.

Давай же, черт побери, сделаем это!

Я постарался собраться, сделал несколько глубоких вдохов, и стало полегче. Короткий «разговор» с женой вывел из мрачного состояния, и я почувствовал прилив сил. Прохождение Западного цирка само по себе не особо сложное, подъем не крутой, лишь в нескольких местах требуются альпинистские навыки, в остальном же можно идти без особых усилий, перестегиваясь по перильным веревкам. Лишь пару раз стоило отклониться от маршрута, чтобы обойти трещины [13].

Я надел рюкзак и отправился дальше к лагерю II, где можно было отдохнуть в безопасности.

Бум! Бум! Бум! Я вновь нашел свой ритм, и каждый шаг теперь ощущался как победа. Бум! Бум! Бум! С каждым пройденным метром я приближался к цели.

Опыт на Дхаулагири показал, что на высоте можно быстро «сгореть», но я еще ни разу не сталкивался с последствиями такого выгорания. Это все еще было впереди. А пока я установил палатку во втором лагере и вновь чувствовал себя нормально. Перекусив, я поболтал с парой друзей-шерпов, а затем поднялся еще на сто пятьдесят метров, прежде чем вернуться в палатку на отдых.

Я рассчитывал, что эти сто пятьдесят метров дадут возможность лучше акклиматизироваться, и не начнутся головные боли, которые иногда возникали у меня на большой высоте во время сна.

Но я забрался слишком высоко. И вскоре, когда лежал в палатке, послышалось бульканье в груди – верный признак начавшегося отека легких, при котором в легочной ткани скапливается жидкость, начинает синеть кожа, а сердце колотится, словно в бочке. Без срочного надлежащего лечения были все шансы умереть.

Я лежал и прислушивался к своему дыханию и чувствовал нарастающее разочарование. Какая глупость! Эти сто пятьдесят метров сломали меня, и теперь каждый вздох давался с трудом.

Нимс, ты же должен понимать. Ты же альпинист и гребаный медик! Ты все знаешь о высотной болезни. Так какого черта?


Экспедиция на Дхаулагири дала ясно понять, что существует весьма тонкая грань между успехом и поражением, так же как в бою. Но я наивно надеялся, что военная подготовка вкупе с имевшимся опытом восхождений позволит избежать проблем на Эвересте. К тому же хотелось проверить свои возможности и подняться как можно выше.

Я ошибался. В высотном альпинизме грань между победой и поражением, наверное, еще тоньше, чем в бою, поскольку ко всему прочему добавляется высота и суровые условия высокогорья. Первые же сутки на Эвересте дали понять, что стоит зайти за черту, и последует катастрофа.

Я спустился в базовый лагерь, чувствуя смущение и неловкость, в надежде посоветоваться с врачом, восстановиться и внимательнее продумать стратегию восхождения. Однако доктор, к которому я обратился за помощью, думал иначе.

– Тебе нельзя наверх, – сказал, он, послушав через стетоскоп бульканье в моей груди. – Судя по всему, серьезный отек.

Однако я вспомнил о своем детстве, о «человеческом антибиотике» и решил, что стоит посоветоваться еще с кем-нибудь.

Что знает тот, кто меня только что обследовал? Я найду другого, кто поймет. Однако диагноз второго врача, к которому я обратился, звучал не менее пессимистично:

– Я не советую идти наверх в вашем состоянии. Будут проблемы. Первый доктор все сказал правильно.

Но и это меня не убедило. Эти ребята перестраховываются и работают так, словно в городской больнице. Но здесь-то базовый лагерь Эвереста! Здесь все рискуют в той или иной степени.

Так что мое мнение не изменилось.

Эти два дурака ошиблись.

Однако стоило окончательно убедиться. Я знал, что в базовом лагере работал знакомый врач, и смог разыскать его в надежде на более точный диагноз, который позволит вернуться на восхождение в течение ближайших суток. Однако вместо обнадеживающих слов последовал третий, окончательный вердикт:

– Нимс, чувак, вали с горы. У тебя отек легких, с этим не стоит шутить.

Вот дерьмо. В конце концов стоило отнестись к своему здоровью серьезнее. Я вернулся в Луклу на вертолете, чтобы провести несколько дней на меньшей высоте и заодно сделать рентген легких, и узнал, что поставленный диагноз может иметь далеко идущие последствия. Согласно медицинским журналам, которые я просматривал, сидя в интернете, отек легких не проходил быстро, а недолеченный имел свойство быстро прогрессировать. Поэтому наилучшим решением было отправиться домой и выздороветь. Если попытаться прямо сейчас вернуться на Эверест, восходить придется совсем в другом темпе, а несколько дней моего отпуска и так уже были потрачены впустую, плюс к этому сезон восхождений в этом году заканчивался.

И все же я по-прежнему хотел совершить восхождение. Я подлечился и стал думать позитивно, сказав себе, что все равно поднимусь без проблем. Сосредоточившись на успехе, я заставил себя поверить в него.

Была и еще одна отрезвляющая мысль о том, что восхождение в одиночку вряд ли осуществимо. Нужен был шерп, который бы помог, но даже и в этом случае подъем на вершину не становился легкой прогулкой. Когда дошло до выбора помощника, я постарался выбрать наименее опытного парня. Во-первых, потому, что еще оставалась надежда на серьезное испытание, во-вторых, шерпы – недооцененные работники, им недоплачивают. Альпинисты на Эвересте поднимаются налегке, тогда как их носильщики-шерпы тащат по тридцать-сорок килограммов груза: веревки, снаряжение, еду. Но зарабатывают они таким тяжелым трудом очень немного и не получают никакой известности. Однако стоит неопытному шерпу побывать на вершине Эвереста, как его услуги сразу начинают цениться гораздо выше, и я хотел дать кому-нибудь возможность подзаработать.

Существовало и еще одно соображение. Я был достаточно опытен, чтобы подняться на Эверест, однако хотелось быть на горе максимально самостоятельным. Если вдруг снова начнется отек легких, то не придется вызывать спасателей – шерп поможет спуститься. И когда я случайно познакомился в базовом лагере с Пасангом, поработавшим носильщиком в экспедиции на Макалу и не имевшим опыта восхождения на Эверест, стало понятно, что это идеальный кандидат для рискованного приключения. Пасанг был совершенно неподготовлен, у него при себе был лишь старый комбинезон для восхождений да пара потрепанных ботинок.

– Нимс, это здорово, – говорил Пасанг, надевая термобелье, перчатки и другие вещи, которые я ему дал. – Если сумею довести тебя до вершины, то смогу получать за работу втрое больше, чем сейчас.

Мы понимали, что это восхождение навсегда изменит наши жизни, и пошли на гору, надеясь только на успех и стараясь не думать о возможном поражении.


* * *

Мы без проблем миновали ледопад Кхумбу и Западный цирк. Затем начался ветер, идти стало гораздо труднее, но наша команда смогла выйти из лагеря II, добраться до третьего лагеря и поставить палатку. Здесь мы переночевали, потому что погода продолжала ухудшаться. Я чувствовал себя хорошо, легкие не давали повода для беспокойства, а ситуация с отеком уже даже как будто подзабылась. Когда мы вышли на штурм вершины той же ночью, я внимательно следил за своим состоянием и за погодой. От подъема в темноте было несколько не по себе – однажды уже довелось почувствовать дыхание смерти, и повторять этот опыт не хотелось.

Думая о вершине, я начал подниматься по веревочным перилам и к четырем утра прошел ступень Хиллари – 12-метровый технически сложный скальный участок маршрута, с которым приходится сталкиваться каждому альпинисту, идущему на Эверест со стороны Непала. (Во время землетрясения в 2015 году ступень претерпела изменения – ее самый большой фрагмент откололся и упал, но все равно она остается основной вехой на маршруте.) И тут я почувствовал возбуждение. Похоже, я все же сделаю это! Мы показывали отличное время, солнце вот-вот должно было взойти. Но когда мы оказались на 8848 метрах и я замер, наслаждаясь моментом, Пасанг забеспокоился. И так сильный ветер продолжал усиливаться, и в какой-то момент уже стало трудно стоять на ногах.

– Нимс, пора уходить, – сказал он.

– Да мы только поднялись!

– Становится опасно. Многие погибают на спуске, потому что потратили слишком много времени на вершине, а погода портится.

Он был прав. Известно много историй о тех, кто решил сделать селфи на вершине или развернуть флаг своей страны и забыл, что восхождение лишь половина пути и что самое главное в любой альпинистской экспедиции – вовремя спуститься живым и здоровым. Порою в шторм скорость ветра на высшей точке планеты может достигать ста шестидесяти километров в час.

Я проверил уровень кислорода в баллоне. Я чувствовал себя хорошо и полагал, что времени на безопасный спуск достаточно. Подумалось, что, быть может, Пасанг запаниковал из-за того, что он не знал как следует рельеф, по которому предстояло спускаться. Поэтому вернуться в базовый лагерь стало его основной целью.

– Послушай, я рискнул всем, чтобы оказаться тут, чувствую себя нормально и никуда не уйду, пока не увижу восход солнца, – сказал я.

– Нет, Нимс! Нет, нет, нет!

– Я смогу спуститься, все в порядке, – сказал я твердо и разрешил Пасангу уходить.

Он пожал плечами и начал спуск. Было видно, что он расстроен, но я был счастлив остаться один. Я смотрел, как шерп медленно идет вниз по склону, а солнце тем временем поднималось все выше, снежные вершины гор окрашивались оранжевым и розовым, а тонкие облака внизу словно загорались. Сейчас я был выше всех на Земле, и чтобы прочувствовать это событие как следует, я снял очки – хотелось почувствовать холодный ветер на глазах. Виды вокруг были совершенно безумные – я правильно поступил, что решил дождаться рассвета, но задерживаться не стоило.

На такой высоте владение ситуацией – одна из составляющих спецназовца – так же важно, как высотный костюм или высотные ботинки. Я в последний раз взглянул на мир внизу с вершины и начал спуск, представив бутылку пива в базовом лагере, чтобы отпраздновать восхождение. Несколько дней назад отек легких надавал мне по заднице, и все же я смог взойти на высочайшую гору мира. Моя уверенность в себе не знала границ.

От подъема в темноте было несколько не по себе – однажды уже довелось почувствовать дыхание смерти, и повторять этот опыт не хотелось.


В какой-то момент ниже по склону я увидел человека. Он был один – товарищи бросили его на горе умирать, потому что что-то пошло не так, и тут стало понятно, что потребуется вся моя уверенность в себе, до последней капли.

Поначалу я даже не мог определить, жив этот альпинист или нет. Это оказалась женщина, она лежала на склоне и, казалось, не могла даже двинуться. Очков на ней не было – я осмотрелся, но так и не увидел их. Возможно, ей уже было так плохо от горной болезни, что она отбросила их, не понимая, что делает, либо потеряла. Женщина находилась в полубессознательном состоянии и почти не могла говорить, пульс едва прощупывался. Спуститься она смогла бы только с посторонней помощью, но и это надо было делать быстро.

К счастью, я чувствовал себя достаточно сильным, чтобы дотащить ее до лагеря IV, где, как я надеялся, ей помогут. Но пока время работало против нас. (Я также помнил о своем далеко не идеальном состоянии после проблем с легкими, кроме того, акклиматизироваться надлежащим образом так и не удалось.) Если не найдутся очки до момента, как солнце начнет светить в полную силу, у пострадавшей может начаться снежная слепота. Это ожог сетчатки вследствие интенсивного солнечного излучения – очень болезненное состояние, человеку кажется, будто ему в глаза насыпали песок. Я нащупал вентиль кислородного баллона, который был у женщины, и увеличил подачу кислорода.

– Эй, с тобой все будет в порядке, – крикнул я и легонько встряхнул ее. – Как тебя зовут?

Она стала что-то бормотать, и я придвинулся ближе, чтобы расслышать.

– Сима…

Это уже кое-что. Сима. Если получится ее разговорить, есть шанс на спасение.

– Откуда ты?

– Индия, – прошептала она.

– Хорошо, Сима, я помогу тебе добраться домой.

Она как будто кивнула и снова что-то неразборчиво заговорила. Я не мог понять, бредит она или пытается что-то сообщить. Связавшись по рации с лагерем IV, где отдыхала команда спасателей, работавшая с членами съемочной группы Everest Air, которая недавно спасла человека на склоне, я сказал:

– Ребята, это Нимс. Здесь наверху женщина, Сима. Вы можете помочь?

Ответили сразу:

– Нимс, ты же в курсе, вчера ночью мы спускали альпиниста с Южной вершины и смертельно устали. Тебе удастся спустить ее в четвертый лагерь? Отсюда мы сможем ее вытащить. Но если кто-то из нас снова полезет наверх, это закончится гибелью.

– Конечно, нет проблем, – ответил я.

В данных обстоятельствах ребята были правы. Такова жестокая реальность. На высоте восьми километров человеческие отношения предстают в истинном свете. Здесь каждый сам за себя. Человек поднимается на гору, что-то начинает идти не так, и он погибает. Получивший тяжелую травму в какой-то момент осознает, что его смерть неизбежна и что те, кто рядом с ним, это понимают. Альпиниста может доконать истощение сил, или из-за начавшегося отека мозга он перестает адекватно мыслить и критически оценивать ситуацию. Бывает, что в таких ситуациях восходитель вдруг чувствует жар и начинает раздеваться. Но стоит оставить ненадолго открытое тело на морозе, и смерть неизбежна.

Я также слышал о том, как альпинист может оторваться от группы, думая, что он уже недалеко от лагеря, а затем следует срыв. Порой альпинистские экспедиции становятся похожи на зону боевых действий. Многие восходители не хотят оставлять погибающих друзей. Это нормальная человеческая реакция – не бросать товарища, чтобы в последние минуты он чувствовал, что с ним рядом кто-то есть. Однако часто на такой шаг люди идут, не осознавая, что сами истощены или что заканчивается кислород, и в этом случае задерживаться рядом с умирающим – самое плохое, что только можно придумать. С каждой минутой шансы выжить становятся меньше, и вот вместо одной смерти будут две, или три, или больше. Поскольку один погибший всегда лучше, чем два, самое правильное, что можно сделать, – оставить умирающего. Звучит ужасно, но если один человек не способен спасти другого, самое лучшее – спуститься и попросить о помощи по рации. Быть может, выше на горе есть достаточно сильный альпинист, способный помочь, либо спасательная команда сможет добраться до пострадавшего снизу. Я предположил, что в случае с Симой так и случилось – ее оставили.

До лагеря IV было примерно 450 метров по вертикали. Там состояние Симы можно будет оценить точнее, поскольку все же кислорода там чуть больше. Кроме того, у команды Everest Air имелся запас искусственного кислорода. Если бы она могла идти с помощью или хотя бы более-менее держалась на ногах, я бы смог спустить ее до базового лагеря.

Как вариант, можно передать ее спасателям в лагере IV, а самому поторопиться со спуском в базовый лагерь, пока у меня не закончился запас кислорода. Однако дотащить Симу до лагеря оказалось весьма непростой задачей. Но я кое-что придумал. Конечно, этот способ не самый удобный ни для пострадавшей, ни для меня, но зато наиболее эффективный и быстрый.

Увидев старые веревочные перила, я отцепил веревку и завязал ее на талии Симы, крепко стянув. Затем потащил индианку за собой по склону вниз, к лагерю. С каждым толчком Сима стонала от боли.

– Знаю, знаю, – кричал я ей через плечо, – это тяжело, но поверь, это наилучший способ безопасно спуститься. Если мы не сделаем это сейчас, будет поздно.

Так мы двигались где-то около часа, я протащил ее порядка двухсот метров, и потом стало понятно, что Сима может держаться на ногах. Я потянул за веревку, побуждая Симу сделать несколько шагов, затем еще несколько, и так мы продолжили двигаться вниз. Спуск давался тяжело.

Наконец, когда до лагеря осталось не более двадцати пяти метров, стало понятно, что Сима больше идти не в состоянии. Я тоже едва держался на ногах, что неудивительно, так как мы преодолели весь путь примерно за полтора часа. Навалилась усталость, адреналин, вызванный успешным восхождением, закончился. Я упал на колени и попросил помощи по рации. Из ближайшей палатки появились несколько шерпов. Они быстро поднялись и довели нас до палаток. Укрывшись от леденящего ветра, я собрался с силами и связался с базовым лагерем.

– Это Нимс. Я в лагере IV с Симой. Она в плохом состоянии, но сейчас ею занялись спасатели…

На том конце поначалу слышался лишь треск от помех в эфире. Затем я услышал, как один из приятелей Симы закричал, потом послышались голоса других – люди собрались возле рации.

– Нимс, это потрясающе! Спасибо! Ты сам как, в порядке?

А у меня как раз наступал переломный момент. Кислород подходил к концу, и задержаться на высоте означало верную смерть. У Симы оставалось достаточно кислорода в баллоне, кроме того, без помощи ее не оставят. Я сделал все, что мог.

– Ребят, если просижу тут еще немного, то вам придется спасать меня. Я иду вниз.

Через несколько часов я добрался до базового лагеря, уже еле передвигая ноги, забрался в палатку и тут же провалился в сон. Проснувшись на следующее утро, получил хорошие новости – Сима жива, ее спустили с горы. По мере того как об этом узнавали люди в базовом лагере, всем хотелось выяснить, кто спас ее. Руководители экспедиций, любопытствующие, даже члены семьи Симы пытались понять, кто я и откуда.

В какой-то момент даже поступил запрос от СМИ – журналист захотел взять интервью. Однако я не мог ничего сообщить, поскольку состоял на службе в спецназе, кроме того, мое начальство не знало, чем я занимаюсь во время отпуска. Чтобы избежать нежелательного внимания за пределами Гималаев, оставалось лишь немного рассказать о себе сейчас и попросить не распространять информацию.

– Я служу в спецназе Великобритании и потеряю работу, если эта история всплывет, – сказал я журналисту. – Пожалуйста, не сообщай ничего.

После истории с Симой стало понятно, что спасение удалось только потому, что я шел с кислородом. Будь это бескислородное восхождение, шансов не было бы. Поэтому отныне я всегда на восьмитысячниках имел при себе баллон на больших высотах, несмотря на то что некоторые альпинисты не считают такое восхождение полноценным. Ну и что с того? Никто не может диктовать мне, где и как восходить, равно как и я не имею права указывать другим.

Я взошел на Эверест не ради славы и не для повышения репутации гуркхов. И хотя я в тот момент не служил непосредственно в гуркхском полку, тем не менее я оказался единственным гуркхом, побывавшим на высочайшей вершине. Если об этом напишут в газетах, не исключено, что тогда гуркхскую экспедицию на Эверест отменят. Необходимо было сохранить все в тайне, и я обязал родных и близких друзей, кто знал о восхождении, хранить молчание.

В течение недели я внимательно просматривал все газеты – не случилось ли утечки информации о спасработах на Эвересте, но мое имя нигде не упоминалось. Так что анонимность сохранить удалось. Через несколько дней я вернулся к жене, счастливый оттого, что и на гору ходил, и никто не узнал об этом. И вскоре вновь началась работа: я вышибал двери, обезвреживал плохих парней, считая дни до нового восхождения.

6

Плавание на Луну

Май 2017 года наступил неожиданно быстро, однако на этот раз планы не сорвались, и меня назначили инструктором в экспедицию гуркхов на Эверест. И не пришлось брать кредит в банке – экспедиция финансировалась британской армией, все расходы оплачивались, и я намеревался получить максимум удовольствия от этого приключения.

Возникла мысль сходить на Эверест, а затем на соседний пик Лхоцзе. А после подняться и на близлежащий Макалу. На все про все две недели времени. Точнее, несмотря на то что все три эти горы – восьмитысячники, я предполагал, что управлюсь за неделю после подъема на Эверест. Но тут требовалось действовать без ошибок и задержек.

Экспедиция состояла примерно из двадцати человек, помимо собственно гуркхов была пара представителей элитных воинских подразделений, а также армейские офицеры, один из которых являлся руководителем.

Если я доберусь благополучно до вершины Эвереста в этот раз, то потом придется оторваться от группы, чтобы быстро спуститься на Южное седло [14]. Оттуда я мог бы в хорошем темпе сходить на Лхоцзе, вернуться в базовый лагерь и отметить успех с моими братьями-гуркхами в Катманду. А уже после отправиться к Макалу. Я был готов к этому. Имевшиеся в активе восхождения на Дхаулагири и Эверест укрепили в мысли о том, что я сильный высотник. Но дело не только в физической составляющей, я и думал иначе, чем другие альпинисты. Мне казалось, что я значительно более целеустремлен, нежели большинство восходителей, с которыми доводилось встречаться. Возникает вопрос, что, быть может, дело в целеполагании? В моем понимании в альпинисты, как и в военные, идут не для того, чтобы потешить честолюбие или заработать славу. Это служение.

На спецоперациях я постоянно помнил о своих обязательствах перед гуркхами, британским спецназом и Соединенным Королевством. Я обязан делать так, чтобы ими гордились. Более всего я боялся испортить их имидж тем, что провалю задание. То же и в экспедициях. Если взойду на три восьмитысячника, репутация всех организаций, с которыми я связан, станет лучше, и это задаст новую планку тем, кто в них работает. Кроме того, хотелось узнать собственные пределы, подобно бегуну, который утром собирается пробежать пять километров, но пробегает десять просто потому, что может. И сейчас есть три горы, на которые нужно подняться. Хватит ли у меня сил сделать это?

Перед началом гуркхской экспедиции я сказал своему командиру:

– Хочу взойти на Эверест, Лхоцзе и Макалу, пока будем в Непале, и для этого не понадобится отпуск. Я схожу на остальные два восьмитысячника, пока ребята будут отмечать успех в Катманду, и вернусь с ними на одном самолете.

– Вряд ли это получится, Нимс, – безапелляционно возразил он, – звучит нереально.

Пессимизм командира нисколько не обескуражил, и я продолжил готовиться к восхождениям.

Я должен сделать все возможное, чтобы получилось.


Команда прибыла в Непал в апреле, в базовом лагере всех участников поделили на две группы. В мои обязанности сначала входило руководить одной из групп – нужно было совершить акклиматизационные выходы. Этот процесс проходит постепенно, сначала вы отправляетесь в лагерь I, затем через Западный цирк в лагеря II и III. После этого следует спуск в базовый лагерь на отдых. К этому моменту все участники должны быть физически готовы к штурму вершины.

По сравнению с моей первой попыткой в этот раз все выглядело продуманным, тактически правильным, да и я чувствовал себя прекрасно. Уверенность в себе росла как на дрожжах, чему способствовало то, что некоторые члены моей группы очень хорошо работали на большой высоте, были целеустремленны и физически подготовлены. Однако у некоторых все получалось не настолько хорошо, а несколько восходителей, в том числе офицеры, выглядели не очень, когда мы первый раз дошли до первого лагеря. Они медленно привыкали к высоте, что заставило меня задуматься, как у них получится руководить, если они оказались позади на сравнительно простом акклиматизационном выходе [15].

Так как было очевидно, кто из членов команды делает успехи, а у кого проблемы, я решил взять наиболее сильных в лагерь II, а затем подняться с ними в лагерь III, в то время как остальные задержались в лагере I, чтобы лучше акклиматизироваться.

После этих выходов обе группы спустились на пару дней в селение Намче-Базар, перед тем как вернуться в базовый лагерь для финального инструктажа. Здесь произошло окончательное распределение.

Согласно плану, группа А поднимается первой. Группа Б начнет восхождение, когда члены первой группы окажутся на вершине. Однако тут же выяснилось, что в первую группу включили наиболее медленных, то есть офицерский состав. (Мне это показалось несколько странным, потому что многие офицеры, с которыми довелось служить в спецназе, ставили интересы своих подчиненных выше своих личных.) Во второй же группе по неизвестной причине оказались наиболее сильные участники, в том числе и я. Нас попросту отодвинули в конец, хотя мы заслужили право быть впереди. И я разозлился.

– Почему самые сильные должны идти в хвосте? – спросил я, когда инструктаж подошел к концу. – Ведь цель, которую поставило британское правительство, в том, чтобы гуркхи поднялись на вершину.

Воцарилась тишина, поскольку возразить было нечего. Все прекрасно понимали, почему так поделили членов экспедиции. Это было политическое решение – команда состояла из наиболее медленных лидеров экспедиции и лишь нескольких гуркхов. Один из членов группы А попытался положить конец спору, заявив, что теперь все получили достаточную акклиматизацию и находятся в равном положении. Но это меня не убедило.

– Я видел всех участников в лагере I во время акклиматизационного выхода, – сказал я. – И вы были измотаны и старались изо всех сил, чтобы не отстать. Как вы поведете за собой более сильных участников, если вы идете медленнее их? А что будет, если на горе начнутся проблемы?

Я очень разозлился тогда и добавил:

– Если хотите играть в политику – играйте. Это не моя битва. Удачи!

В ближайшие несколько дней напряжение росло, поскольку росла неуверенность в том, что удастся совершить восхождение. На Эвересте установилась плохая погода. Выше лагеря II бушевал сильный ветер, и в течение недели ожидалась серия штормов. Затем за сутки до штурма вершины выяснилось, что команда, занимавшаяся провешиванием веревочных перил, не смогла обработать участок маршрута – их провесили только до балкона – небольшого выступа, который находится на высоте 8400 метров [16].

По всей видимости, погода ухудшилась настолько, что провесить перила выше стало невозможно. Как следствие, наша экспедиция оказалась под угрозой срыва. Настроение у всех упало, особенно с учетом того, что это была уже вторая попытка подъема на Эверест после 2015 года. Если и на этот раз ничего не выйдет, не исключено, что шансов больше не представится. Будучи гуркхом, я знал, что не смогу жить, если мы не покорим гору, которая тем более находится у нас дома.

Проанализировав ситуацию, я пришел к выводу, что являюсь единственным в данный момент человеком на Эвересте, способным взять ответственность и обработать оставшийся участок маршрута. Многие опытные альпинисты решили отменить восхождение, собирались и уезжали домой. Так что самым сильным высотником на горе оказался я – имел опыт и мог работать при низких температурах, а будучи спецназовцем, обладал запасом прочности и упорством, чтобы справиться с задачей. Плюс к этому я пер вперед, как локомотив.

На кого еще могли положиться мои товарищи по команде?

– Я пойду наверх и провешу перила, – сказал я, когда стало известно, что маршрут не обработан.

Большинство ребят считали, что экспедицию придется завершить, и потому были приятно удивлены, хотя уже все знали, что я побывал на двух восьмитысячниках, в том числе на Эвересте, и спас человека.

В военных операциях моя роль сводится к тому, чтобы выполнить поставленную задачу, не задавая лишних вопросов, при этом личные планы и политические соображения всегда отодвигаются на второй план.


И в этой ситуации – в гуркхской экспедиции я занял такую же позицию, игнорируя любой негатив.

– Доверьтесь мне, я могу это сделать.

В конце концов руководители экспедиции согласились с предложенным планом: я возглавляю группу из двух спецназовцев-гуркхов и восьми шерпов, которая провесит перила; график восхождения также меняется – если мы вопреки всему сумеем обработать маршрут, большинство восходителей войдут в группу А, а группа Б будет ждать в базовом лагере и отправится на восхождение, только когда первая группа достигнет вершины.

Ответственность была большая, но я чувствовал себя уверенным и стабильно поднимался, тропя, чему научился на Дхаулагири. Мы без проблем добрались до лагеря II, где заночевали, а потом двинулись к лагерю IV. Немного передохнув там, вышли на штурм вершины. Желая подать пример, я в одиночку рванул вперед и быстро прошел 450 метров до балкона. Важно было, чтобы товарищи поняли, что тяжелая работа мне в радость и что я не стану просить гида-шерпа идти впереди. Именно в таких ситуациях зарабатываются уважение и авторитет.

Начался рассвет. Пока мы обрабатывали маршрут на Южной вершине и выше – на ступени Хиллари, – невозможно было не любоваться открывавшимися видами Непала и Тибета. Однако времени созерцать было не так много. Будучи лидером команды, я прекрасно понимал, что, если не удастся провесить остающиеся веревки, экспедиция окажется под угрозой срыва. Из сеансов связи мы знали, что группа А уже подошла к лагерю IV. Если мы сейчас развернемся, то придется идти в базовый лагерь, так как запас кислорода и продуктов в нижних лагерях ограничен. И тогда нужно будет вновь поднимать во все лагеря все необходимое и потратить много времени и физических усилий. А с учетом того, что весенний сезон подходил к концу и другого «погодного окна» не предвиделось, вся экспедиция зависела от нас.

К счастью, сил у меня хватило. Не доходя примерно десяти метров до вершины, я остановился, чтобы подождать остальных ребят, которые поднимались чуть медленнее. «Братья, – подумал я про себя, – мы идем на Эверест вместе, мы – команда». И когда все собрались, мы добрались до вершины, обняв друг друга за плечи. Мы вошли в историю. Мы обработали маршрут до самого верха, и тринадцать гуркхов из нашего полка наконец побывали на Эвересте (а перилами пользовались другие экспедиции до конца сезона). Для некоторых товарищей по команде это стало наивысшим достижением, которое ничем не перекрыть. Куда им еще идти? Однако для меня все только начиналось. Я смотрел на горные хребты с вершины и знал, что впереди новые приключения. Начало было положено.

* * *

Я был готов. Однако, чтобы взойти на Лхоцзе, а затем снова на Эверест – вместе с группой Б, для которой я тоже являлся единственным инструктором, требовалась помощь. На каждом из этих восхождений я шел в сопровождении шерпа, и на обоих пиках для меня оставили запас кислорода [17]. Однако вскоре все пошло прахом. Когда я готовился отправиться вверх по склону Лхоцзе с Южного седла, пришла новость о том, что маршрут к вершине тоже обработан не до конца. В условиях плохой погоды те, кто провешивал перила, не поднялись выше лагеря IV. Мало того, шерп, который должен был сопровождать меня, заболел и, как оказалось, уже спускался в базовый лагерь. Я переходил из палатки в палатку, пытаясь убедить хотя бы одного гида отправиться на вершину, но никто не соглашался лезть на вторую гору за такой короткий отрезок времени.

Я был разочарован и зол. Вероятно, мне не удастся подняться на Лхоцзе в одиночку, а неудачная попытка наверняка негативно повлияет на возможность группы Б попасть на вершину Эвереста. Ребята сидели в базовом лагере и ждали меня – инструктора, который поведет их наверх. Подводить их было нельзя. И я собрал вещи и отправился вниз.

К моменту, когда я проснулся в лагере II на следующее утро, стало известно, что группа А поднялась на вершину. Это произошло примерно через восемнадцать часов после моего восхождения. Радость от того, что ребята смогли, тут же была омрачена известием о том, что экспедицию решили свернуть. Несколько гуркхов побывали на вершине, и руководители считали, что этого достаточно. А парням, сидевшим в базовом лагере в ожидании команды на восхождение, которые пожертвовали своим временем, а кое-кто еще и деньги заплатил, вместо исполнения мечты пришлось отправиться домой. Это был чистой воды эгоизм. Когда я спустился в базовый лагерь, картина была просто душераздирающей: некоторые ребята даже плакали.

Почему с ними так поступили? Кто-то может возразить, мол, стоит ли рисковать жизнью еще нескольких человек, если цель экспедиции достигнута? Но гуркхи из группы Б пусть были не самыми быстрыми, но, во всяком случае, сильнее многих альпинистов, побывавших в тот сезон на вершине. И они прекрасно осознавали риск, которому подвергались на восхождении.

Но потом меня осенило, что все происходило согласно плану. Если бы команда шерпов обработала маршрут до вершины и группа А совершила бы восхождение, то моя роль в группе Б тоже свелась бы к тому, чтобы быть дублером, и я бы застрял вместе с остальными.

Пару дней спустя мы праздновали в Катманду успех экспедиции. Однако парням, которые так и не побывали на вершине, веселиться не хотелось. Они, понятное дело, были в ярости, экспедиция закончилась на печальной ноте. Я пил пиво – бокал за бокалом, и в голове постоянно крутился один вопрос: можно ли достичь большего? Да, можешь ли ты сделать больше, брат? Первая попытка восхождения на Лхоцзе не удалась, но уже в Катманду я узнал, что веревочные перила все-таки провесили до вершины. Это означало, что план подняться на три восьмитысячника за две недели по-прежнему осуществим, хотя временные рамки теперь были очень жесткими. (Получалось, что вновь надо подниматься на Эверест, но я подумал: какого черта?) Я спланировал все три восхождения с учетом того, что повезет с погодой, – это позволило бы не выбиться из расписания. Можно пойти сразу на Лхоцзе, затем спуститься на Южное седло, взойти на Эверест, а затем отправиться в базовый лагерь Макалу на вертолете.

Это серьезное испытание на выносливость, но с логистикой зато никаких проблем: кислородные баллоны уже занесены в верхние лагеря, и я мог просто подниматься на гору, зная, что кислород будет под рукой. Кроме того, шерпы, которых я нанял для первой попытки, по-прежнему горели желанием сходить на гору. Конечно, я уже немного отставал от расписания, но на паре восьмитысячников побывать довелось, и опыт показывал, что много времени на восстановление после очередного восхождения мне не требуется. Поэтому, двигаясь быстро, я бы вошел в график. Все, что нужно, – это вера в себя.

А затем случилась катастрофа.

Целую книгу можно посвятить случившемуся. Прибыв к подножию Эвереста, я увидел кучу пустых использованных кислородных баллонов нашей экспедиции. Вместе с ними с горы спустили несколько неиспользованных баллонов. Приглядевшись, я понял, что это мой кислород. Шерп, решив, что я тоже отправляюсь домой с остальными гуркхами, спустил часть моего кислородного запаса. Я пришел в ярость. В этот момент зазвонил мобильный телефон. Это был мой брат Камаль. Когда я снял трубку, он буквально закричал на меня:

– Какого черта ты по-прежнему торчишь там наверху? Ты уже дважды был на вершине Эвереста. В прошлом году ты спас кому-то жизнь, а в этот раз – целую экспедицию от провала. Тебя уже все знают, о тебе только и говорят. Что ты еще хочешь доказать?

«Братья, – подумал я про себя, – мы идем на Эверест вместе, мы – команда».


Поначалу я пытался объяснить. Он наверняка бы понял, что дело не во мне и не в известности. Но время оказалось неподходящее, да и брат не собирался слушать, что я говорил. Я и так переживал по поводу кислорода, и не стоило усугублять. Поэтому я повесил трубку – Камаль и его нотация могли подождать.

Надо все хорошенько обдумать. Я нес снаряжение и кислород для следующего восхождения и не мог брать лишний груз. Мысль о том, что в двух лагерях на горе лежат баллоны для меня, успокаивала. Однако когда я поднялся в лагерь II на Эвересте, а затем в лагерь IV на Лхоцзе, выяснилось, что почти весь кислород пропал. Клокоча от злости, я рылся в свежевыпавшем снегу, перетряхивал содержимое палаток, пока наконец меня не осенила простая мысль: кто-то украл кислород.

Я просто был вне себя. Бескислородное восхождение противоречило принципам, которых я решил придерживаться после спасения Симы. Да, я по-прежнему был в состоянии подняться на Эверест, Лхоцзе и Макалу, но если перестать выполнять данные себе обещания, это войдет в привычку, и достичь поставленных целей не получится никогда.

Это мое кредо – следовать плану. Если я встаю утром и решаю, что сегодня отожмусь от пола триста раз, то обязательно это сделаю. Не делаешь усилия – нарушаешь обязательство. Нарушаешь обязательство – жди провала. Но сейчас я прекрасно понимал, что злиться на случившееся бессмысленно. Работа в спецназе научила оставаться эмоционально стабильным. Научиться находить что-то положительное в негативном событии – единственный путь не терять из виду главную цель.

Соберись, Нимс. Будь собой. Ты найдешь решение проблемы.

Глубоко вздохнув несколько раз, я постарался переосмыслить эту хреновую историю и представил, как мой кислород переносится в другое, более подходящее место. Я заставил себя поверить в то, что баллоны взяли, чтобы спасти жизнь другого альпиниста. Кто-то выжил благодаря твоему кислороду, Нимс. Перезагрузившись эмоционально, я скорректировал план и вновь отправился к Южному седлу. Теперь я планировал взойти сначала быстро на Эверест, затем на Лхоцзе – я заранее договорился с другом, чтобы он поднял немного кислорода в лагерь IV. После чего предстояло пойти на Макалу.

Вокруг завывал ветер, и на мгновение возникло чувство неуверенности. Я собирался сделать действительно трудную вещь. Получится ли?

Я взял себя в руки.

Да. Ты сможешь.

И я взошел на Эверест в непогоду – на вершине дул ураганный ветер, несущий ледяную крошку, которая била меня, подобно пулям. Условия были столь суровы, что в тот день несколько альпинистов погибли на горе. Но я верил в успех и знал, что скорость – мое преимущество, и шел все выше со своим шерпом. Мы оба боялись, что отморозим пальцы на руках и ногах, когда пришлось в очереди на ступени Хиллари около сорока пяти минут ждать, пока пройдут альпинисты. Одни из них шли вверх, другие уже спускались. Наконец я добрался до вершины и поспешил на Лхоцзе уже с другим шерпом. На вершине восьмитысячника я посмотрел на часы. Восхождение длилось уже десять часов пятнадцать минут. Теперь оставался только Макалу.

В тот момент я и понятия не имел, что побил рекорд скорости восхождения на Эверест и Лхоцзе. Я не задавался такой целью, а просто планировал подняться на три вершины. И когда в базовом лагере мне сказали, что наилучшее время до сих пор – двадцать часов, было чему удивиться. Получалось, что случайно удалось улучшить рекорд на десять часов.

И в перспективе было еще одно достижение. Если удастся взойти на Макалу в ближайшие дни, я побью рекорд по скорости восхождения на все три горы. Затем мне сказали, что еще никто не поднимался дважды на Эверест, Лхоцзе и Макалу за сезон. Я прикинул шансы и понял, что, наверное, получится, хотя на вершине Макалу ранее бывать не доводилось, а это пятая по высоте гора в мире. Сев в вертолет, который пилотировал мой друг Нишал – один из лучших пилотов, я чувствовал волнение от того, что ждет впереди, и от того, что задуманное вполне мне по силам.

– Брат, ты только что побил мировой рекорд! – воскликнул Нишал и хлопнул меня по плечу.

– Знаю. И могу побить еще один – на Макалу.

Я торопился, но Нишал сказал:

– Слушай, ты собрался пройти три восьмитысячника за четырнадцать дней. Так что есть еще несколько дней, чтобы подняться на Макалу, и ты еще успеешь попасть на рейс домой с гуркхами из G200. Так чего торопиться? Расслабься немного!

Он напомнил, что скоро наступит 29 мая – известная в Гималаях дата – День Эвереста.

В 1953 году в этот день состоялось первое в истории успешное восхождение на гору, которое совершили шерп Тенцинг Норгей и новозеландец Эдмунд Хиллари.


– Будет выпивка, и можно хорошо повеселиться, подумай об этом, – сказал он.

Действительно, можно отметить эту дату, и останется еще время на восхождение. И я решил не спешить. В конце концов я в отпуске. Мы с Нишалом полетели в Намче-Базар, где оторвались по полной. Я развлекался – пил и танцевал, но ни на минуту не забывал о горе. А Нишал рассказал, что придумал, как сэкономить еще больше времени:

– Нимс, ты не выглядишь уставшим. Давай задержимся здесь подольше, а потом я заброшу тебя не в базовый лагерь Макалу, а сразу во второй? И дополнительной платы не возьму.

Полет на высоту лагеря II обычно обходится в невероятную сумму – в несколько тысяч фунтов стерлингов. Предложение Нишала было очень щедрым, и он почти не пил, чтобы на следующий день сесть за штурвал. Но все же это не для меня. Он удивился, когда я отказался. Взойдя на вершину Макалу из базового лагеря на следующий день, я побил два мировых рекорда и узнал еще больше о своей психической и физической выносливости. Не хотелось потом выслушивать обвинения, что я где-то как-то сжульничал. Стоило сделать все как надо.

– Спасибо, друг, но нет, – сказал я. – Я буду восходить как полагается.

Нишалу это не понравилось. Как и его друзьям. Отказ они, очевидно, приняли за бестактность или посчитали, что я неблагодарная сволочь.

Через несколько часов все они были здорово пьяны и еще больше не желали понимать, почему я не воспользовался таким щедрым предложением. Разгорелся спор, который грозил перерасти в драку. Нишал сделал последнюю попытку убедить меня:

– Ведь никто не узнает! – крикнул он.

– А я? Я-то буду знать. Конечно, можно всем солгать, можно сказать, что прошел все три горы от подножия до вершины, но я не буду лгать себе, брат. Я делаю это как положено.

Несмотря на пьяный угар, собравшиеся постепенно начали понимать мои мотивы. Я еще раз объяснил, что очень ценю жест Нишала, но подъем на Макалу – не просто восхождение или очередная вершина в списке, это гималайский хет-трик, и его нужно сделать честно, пройдя все три горы снизу вверх. Кроме того, это момент самопознания – чего я в состоянии достичь, если положу все силы на реализацию идеи.

И я сделал это.

Выйдя из базового лагеря Макалу с жутким похмельем сутки спустя, я отправился вверх вместе с небольшой командой, и, пробившись через бурю и туман, в котором едва можно было ориентироваться, мы прошли все 8485 метров, пока не добрались до вершины. Это само по себе было достижение – никто в тот сезон не смог взойти на Макалу. Несколько экспедиций работали на склоне, но ушли с горы из-за плохих погодных условий.

Когда мы вернулись в Намче-Базар в целости и сохранности, выяснилось, что вертолет не может вылететь из-за непогоды, и тогда мы с шерпами предприняли один из самых сложных походов в Непале, фактически пробежав шестидневный путь до Катманду за восемнадцать часов и останавливаясь только для того, чтобы выпить пива или виски.

Только один член команды – Халунг Дордже Шерпа оказался в состоянии выдержать мой темп. А я шел, используя опыт, наработанный за время службы в спецназе, не обращая внимания на боль. В итоге я побил два мировых рекорда, поднявшись на Эверест и Лхоцзе за десять часов пятнадцать минут, а затем взойдя на Эверест, Лхоцзе и Макалу за пять дней. Я также стал первым, кто дважды поднялся на Эверест, а затем на Лхоцзе и Макалу за один сезон. И я по-прежнему не чувствовал, что выбился из сил.

Это мое кредо – следовать плану. Если я встаю утром и решаю, что сегодня отожмусь от пола триста раз, то обязательно это сделаю. Не делаешь усилия – нарушаешь обязательство. Нарушаешь обязательство – жди провала.


Прилетев в Англию вместе с братьями-гуркхами из экспедиции G200, я заехал повидать Камаля. Он заговорил со мной, еле сдерживаясь, казалось, что вот-вот сорвется.

– Ты мой брат, – сказал он, объясняя свой гнев, – и я волнуюсь за тебя.

Тут я перестал переживать по поводу того звонка.

– Слушай, все хорошо. Просто ты позвонил в момент, когда я сомневался. А когда кто-то, кого я уважаю и к чьему мнению прислушиваюсь, пытается передать негативную энергию, очень трудно превратить это в позитив. А мне тогда очень нужно было мыслить позитивно. Поэтому я повесил трубку.

– Почему не объяснил сразу же?

– Времени не было! С моим запасом кислорода происходило черт-те что, и пришлось сосредоточиться на том, как быть дальше, а не терять время на оправдания.

К этому моменту Камаль уже все понял и перестал злиться.

7

Миссия

Мне задавали много вопросов.

Что такое есть у меня, чего нет у других восходителей? Как я смог так быстро подняться последовательно на три крайне тяжелых для восхождения восьмитысячника, не отдыхая между восхождениями? По какой причине, спустившись с Макалу, я бегом отправился в Катманду, когда можно было не торопясь добраться до города и закатывать вечеринку за вечеринкой? Что я пытался доказать?

Возможно, мне удалось поставить рекорды, потому, что я все время старался не останавливаться, а двигаться дальше, хотя это качество присуще многим альпинистам. Есть много спецназовцев, которые поднимались на Эверест, но которые затем не шли на Лхоцзе или на Макалу. Самое забавное, что почему-то все они останавливались на достигнутом, силы заканчивались, и не возникало желания попытаться сразу взойти на новый восьмитысячник. Почему-то моя физиология позволяет восходить и спускаться, снова восходить и спускаться, провешивая перила и снова и снова возглавляя экспедиции, при этом на отдых требуется совсем немного времени. Мои резервы казались безграничными.

Я не только высокоэффективно работал на горе в глубоком снегу, оставляя опытных шерпов далеко позади, но и мог быстро принимать правильные решения в трудных обстоятельствах – за это спасибо военной подготовке. Надлежащая оценка риска и способность сделать правильные выводы вошли в привычку. Я научился чувствовать тонкую грань, отличающую храбрость от глупости. Негативные ситуации не могли повлиять на меня, я всегда брался за дело, мысля позитивно. Все это превращало меня в хорошо работающий высотный механизм.

Разумеется, многие альпинисты технически работают на склоне лучше меня, и наверняка в сравнении я окажусь далеко не на первом месте. Но далеко не все они в состоянии хорошо планировать и не обладают столь развитым воображением. Я научился не терять уверенность в себе на высоте более восьми километров и получил таким образом возможность восходить на любую гору мира в каких угодно условиях.

Вскоре я стал кавалером ордена Британской империи – королева наградила меня за выдающиеся достижения в высотном альпинизме, в том числе за спасение Симы, за экспедицию гуркхов и за три мировых рекорда на Эвересте, Макалу и Лхоцзе. Однако эти достижения оценили далеко не все – некоторые альпинисты экстра-класса не преминули указать, что я пользуюсь искусственным кислородом. Но черт возьми, мои амбиции на горе зависят от темпа. Я шел впереди, прокладывал свой путь и делал это в своем стиле – стиле Нимса.

Делать все быстрее, чем кто-либо, – далеко не самое главное. Во-первых, мой стиль требует хорошего планирования и руководства. Во-вторых, в горах я должен быть самодостаточным. Получив несколько тяжелых уроков, я почувствовал и понял свои сильные и слабые стороны и старался впоследствии делать все так, чтобы максимально избежать трудностей.

Мне доводилось спасать людей на большой высоте, но мысль, что кому-то когда-то придется пожертвовать чем-либо, чтобы спасти меня, вызывала отвращение. Я бы предпочел умереть в такой ситуации.

Насколько знаю, не существует установленных правил – как совершать восхождения в «зоне смерти». Каждый находит для себя приемлемое решение, и я не жаловался, когда некоторые критики пользовались на горе провешенными мною перилами или шли по моим следам. Но их снобизм раздражал, и я стал работать над тем, чтобы превратить его во вдохновение, то есть использовать как топливо. О моих восхождениях теперь заговорили, и стоило поднять ставки. Три высочайшие горы за пять дней пройти получилось, а что, если попробовать сделать пять вершин за небольшой отрезок времени? Например, Эверест, К2, Канченджанга, Лхоцзе и Макалу за восемьдесят дней? Идея не давала покоя несколько недель, пока наконец я не взялся за дело.

С самого начала было очевидно, что трудностей не избежать. На шанс получить длительный отпуск для такого предприятия вряд ли стоило надеяться, но я попытался. И, подав запрос, аргументировал его как следует. Я напомнил старшему офицеру о своих успехах как на службе, так и вне ее, сделав упор на успешной гуркхской экспедиции на Эверест. А как насчет того факта, что этими рекордами я упрочил славу Специальной лодочной службы? Однако командир отнесся к идее скептически, и отрицательный ответ не заставил себя ждать.

– Ты решил пойти на К2, Нимс. Каждый четвертый восходитель гибнет на этой горе. Что еще? Канченджанга. На ней погибает каждый седьмой, – говорил мне командир. – Это непростая затея, ты же не просто взойдешь на гору и спустишься, придется бегом забираться на один пик за другим, и таких больше десятка. Такое вообще возможно?

Я решил апеллировать к его любви к приключениям.

– Служа в гуркхском полку, я мечтал попасть в спецназ, – сказал я. – Не из-за денег и не чтобы сделать себе имя, но потому, что хотел работать с самыми лучшими. Я обработал маршрут до вершины Эвереста для команды G200, когда все остальные отказались это делать и сдались. И я всегда нес знамя Лодочной службы высоко поднятым. Теперь я хочу попробовать это.

Но он покачал головой. Он объяснил, что нет возможности предоставить столь длительный отпуск. Кроме того, вся затея слишком рискованна. Если кто-то узнает, что на К2, которая находится на границе Пакистана и Китая, поднялся британский спецназовец, это может спровоцировать террористическую атаку.

– Это просто невозможно, Нимс, – сказал командир.

Я был разочарован, но не собирался отказываться от мечты. Месяц тянулся за месяцем, и надежды на проведение экспедиции то таяли, то возрождались вновь. В какие-то дни казалось, что командование склоняется к тому, чтобы пойти навстречу, а порой я словно упирался в глухую стену. И так это длилось, пока не стало понятно, что придется взять все в свои руки. «Что ж, если по-моему не получается, уволюсь со службы», – подумал я.

И приняв решение, я сразу почувствовал себя свободным. Завязав с военной службой в тридцать пять лет, я получил возможность и мыслить масштабнее, и отдавать все время и силы задачам, которые ставил перед собой. Так зачем зацикливаться на пяти восьмитысячниках за восемьдесят дней, а не подумать о восхождении на все четырнадцать вершин в «Зоне смерти» в кратчайшие сроки? Но сколько проблем возникнет на пути. Политика или деньги. Или лавина, или трещина, если уж совсем не повезет.

Бесстрашие у гуркхов в крови, поэтому, несмотря на большую вероятность быть сметенным лавиной со склона Аннапурны, как это уже не раз происходило с другими альпинистами, я не собирался сильно переживать по этому поводу. С опасностями в «зоне смерти», подстерегающими человека, который решил взойти на все четырнадцать восьмитысячников, можно справиться. Я знал, как восходить в плохую погоду и в глубоком снегу, и мог действовать эффективно и бесстрашно. В конце концов, лучше умереть, чем прослыть трусом.

Кроме того, идея уйти из жизни в тридцать-сорок лет не так уж плоха. Продержаться до восьмидесяти с чем-то, когда уже не в состоянии следить за собой и обслуживать себя, – в этом мало привлекательного. Я хотел бы покинуть этот мир в расцвете сил, прожив жизнь на полную катушку. Однако у моего проекта имелись и другие аспекты, над которыми требовалось поломать голову, в частности финансовый и политический. Пришлось заняться бумажной работой – запрашивать разрешения на восхождения, особенно это касалось китайских и тибетских властей, которые закрыли для альпинистских экспедиций Шишабангму на весь 2019 год. Что касается денег, чтобы взойти на все четырнадцать восьмитысячников, нужно 750 тысяч фунтов стерлингов или даже больше, так что надо было искать спонсоров и параллельно изучать другие возможности привлечения средств. Но по крайней мере на начальном этапе задача казалась настолько интересной, что ради нее можно задуматься об уходе из армии. Если я поверю в то, что подняться на все высочайшие вершины мира в кратчайшие сроки возможно, значит, это будет возможно.

Я знал это, исходя из боевого опыта и службы в спецназе. Служба в гуркхском полку означала постоянный выход из зоны комфорта, и не раз приходилось испытывать сильную боль. В конце концов стало понятно, что психические силы гораздо важнее физических. А тренировки в британском спецназе научили выходить за пределы любых психологических ограничений, которые я для себя устанавливал. Объем планирования серии высотных восхождений был пугающе огромным, но благодаря уже сделанным восхождениям у меня появились связи в альпинистском сообществе. И теперь пришло время задействовать и свои навыки, и все остальные возможности.

Однажды я сел за компьютер, желая понять, сколько времени может занять такой проект. Быстрый поиск показал, что на тот момент лишь около сорока человек взошли на все четырнадцать восьмитысячников. Рекорд скорости принадлежал корейцу Ким Чан Хо, который установил его в 2013 году. Ему потребовалось семь лет, десять месяцев и шесть дней. Не сильно отставал поляк Ежи Кукучка, затративший на эти восхождения семь лет, одиннадцать месяцев и четырнадцать дней. Свой рекорд Кукучка установил в 1987 году, но был лишь вторым. А первым на всех восьмитысячниках побывал Райнхольд Месснер, взошедший на свой четырнадцатый пик в 1986 году.

Эта сфера деятельности была достаточно узкой, но впечатляющей. Средние временные рамки для 14х8000 составляли несколько лет. Судя по тому, что на три восьмитысячника я затратил пять дней, подняться на все точно получится быстрее всех предшественников. Вопрос только в том, сколько времени на это потребуется.

Я попробовал прикинуть. Денег пока нет. Чтобы их собрать, придется потратить время, но если начать с непальских восьмитысячников, будет проще – дома и стены помогают, и нужных контактов предостаточно. В Непале это Аннапурна, Дхаулагири, Канченджанга, Эверест, Лхоцзе, Макалу и Манаслу…

В Пакистане все будет иначе. И перемещение между базовыми лагерями займет больше времени, и погода более непредсказуема. Нанга-Парбат, Гашербрумы I и II, К2 и Броуд-пик…

А что касается Тибета, здесь много времени наверняка отнимет подготовка необходимых документов и получение разрешений. Чо-Ойю и Шишабангма…

Я побывал на вершинах только четырех восьмитысячников…
Что насчет семи месяцев? Этого времени должно хватить на все, плюс-минус несколько недель.


Основная цель – значительно уменьшить время мирового рекорда – эти самые семь лет – была амбициозной, но идея захватывала все больше. В целом же хотелось взойти на эти пики в стиле Нимса – как можно быстрее и вне зависимости от погоды. Было и еще кое-что, помимо желания выйти за физические и психические ограничения. Моя родина – Непал переживает нелегкие времена из-за изменения климата. Обратить внимание общественности на наводнения, на таяние ледников и тому подобные вещи – тоже важная составляющая, поскольку природные катаклизмы влияют на и так непростую жизнь людей в горных районах. Но больше всего хотелось нарушить установленные правила. Если удастся показать, на что способен человек, возможно, это вдохновит других мыслить шире, масштабнее и делать то, что раньше считалось невозможным. Ну, и кроме того, хотелось оставить свой след в истории. Я назвал свой проект Project Possible и начал разрабатывать план, не обращая внимания на тех, кто сомневался.

* * *

Одной из наиболее серьезных проблем при уходе с военной службы стала, как ни странно, психологическая стабильность. Это может показаться смешным, поскольку приходилось рисковать жизнью, отправляясь на патрулирование или участвуя в спецоперациях, но тем не менее шестнадцать лет спецназ был для меня всем. Армия говорила, что делать и когда, обеспечивала развитие и занятость и давала крышу над головой. Да, это очень опасная работа, большой стресс, но были в такой жизни свои приятные моменты, даже в самое тяжелое время – на войне – я знал, что служу Ее Величеству, выполнял поставленные цели и был сосредоточен на работе. Порою, после того как решение об уходе уже было принято, я начинал сомневаться, достаточно ли я потрудился на благо короны и королевы.

Еще одним вопросом являлась пенсия. Это большие деньги, на которые можно безбедно жить в отставке, но чтобы получить право на пенсию, пришлось бы прослужить еще несколько лет. Уход означал неопределенность в будущем, как психологическую, так и финансовую. Однако обдумав и взвесив все за и против, я зашел на сайт Министерства обороны и подал рапорт об отставке. Рассмотрение заявки и решение всех вопросов занимает год, в течение которого заявитель вправе отозвать рапорт и остаться на службе. За это время некоторые сослуживцы пытались переубедить меня. Командование со своей стороны тоже предприняло ряд шагов, повысив меня в должности и назначив военным инструктором по ведению боевых действий в зимних условиях. Теперь как специалист-эксперт я обучал спецназовцев альпинизму, выживанию в суровых условиях высокогорья, перемещению на лыжах по сложному рельефу. Это была большая ответственность и почетная должность. Это означало, что меня считали лучшим альпинистом в подразделении. Затем командование призвало меня задуматься как следует о том, что уход из армии означает потерю финансовых гарантий, а о такой подушке безопасности на гражданке большинство не может и мечтать. Но я не был большинством, и мой взгляд на обычную жизнь тоже отличался от общепринятого. Я вырос в бедной непальской семье, и если придется всю оставшуюся жизнь прожить в палатке, это не проблема.

Бесстрашие у гуркхов в крови, поэтому, несмотря на большую вероятность быть сметенным лавиной со склона Аннапурны, как это уже не раз происходило с другими альпинистами, я не собирался сильно переживать по этому поводу.


Самым большим сюрпризом стало то, что о моем решении сообщили руководству Особой воздушной службы, и меня пригласили на встречу.

– Поздравляю тебя, Нимс, с успешной экспедицией гуркхов на Эверест и с орденом Британской империи, – сказал представитель командования Службы, просматривая мою характеристику. – Мы хорошо осведомлены о твоей эффективной работе в горах. Если решишь служить в САС, мы позаботимся о том, чтобы предоставить наилучшие условия для самореализации. Это хорошая возможность и для тебя, и для твоей семьи.

И он сделал весьма заманчивое предложение – посещение специальных годичных альпинистских курсов, дающих возможность сосредоточиться только на работе на больших высотах. Мало того, САС брала на себя все расходы и предоставляла любое необходимое снаряжение и средства на поездки.

О таком можно было только мечтать! Но я прекрасно понимал, что переход из одного элитного воинского формирования в другое на таких условиях – нечто сродни уходу футболиста в команду соперника. Я не мог так поступить со своими парнями из Особой лодочной службы.

– Я очень ценю ваше предложение, – сказал я после раздумья. – Очень приятно, что вы обратили внимание на мои способности… Но я пришел в спецназ не за должностью и не за деньгами. И я не могу предать своих сослуживцев.

Ответ был кратким и резким:

– Преданность своему подразделению достойна похвалы, – сказал командующий САС. – Но ты, черт возьми, сумасшедший!

Я пожал плечами, поблагодарил за встречу и откланялся. И всю дорогу домой терзался сомнениями. Если бы я принял предложение, то стал бы первым спецназовцем, служившим и в САС, и в Лодочной службе, – это действительно круто. Несколько дней я продолжал раздумывать, и жена даже стала подыскивать жилье и работу в Херефорде [18]. Но все же по размышлении решил придерживаться первоначального плана – подниматься на большие горы.

И родные, и друзья не одобряли мой выбор. Для них это было весьма странным завершением многообещающей карьеры. Братья даже стали обвинять меня в неблагодарности, утверждая, что если бы не деньги, которые они присылали для оплаты школы в Читване, я бы не смог выучить английский. А без языка не попал бы в британскую армию. Все это действительно было так – я обязан братьям своей карьерой. В частности, позвонил Камаль, который никак не мог понять, что я собираюсь делать дальше.

– Брат, все мечтают о том, чтобы попасть в спецназ, – начал он, – а ты столько лет в системе и вдруг решил повернуться к ней спиной. Ты служил и воевал десять лет, а теперь тебе дали отличную должность – тренировать других. В перспективе огромная пенсия, при этом ты физически здоров – не потерял в боях ни пальцев, ни глаз… И под конец тебе сделали такое предложение, а ты бросаешь службу. Какого хрена?

– Камаль, это уже не про меня. Ты и наша семья тоже ни при чем. Мы обычные люди, как и большинство других. У меня больше не будет возможности работать в спецназе так же хорошо – я не становлюсь моложе. Но если изменить все сейчас, то есть возможность показать, что можно делать на больших высотах, и это того стоит.

После этой беседы мы не разговаривали с Камалем два месяца. У меня имелись серьезные обязательства перед семьей. В некоторых непальских семьях принято, что младший сын заботится о родителях, когда они становятся старыми и более не в состоянии обеспечивать себя. Так было в случае моих папы и мамы – они действительно нуждались в деньгах, и раньше Камаль и Ганга поддерживали их, насколько могли, но теперь у них появились свои семьи, о которых тоже надлежало заботиться. Попав на британскую службу, я ежемесячно отправлял родителям часть жалованья, но не так давно мама серьезно заболела. У нее были проблемы с сердцем, и в какой-то момент она угодила в больницу, где ей поставили стент. Затем началась почечная недостаточность, и маме все чаще пришлось обращаться к врачам, пока наконец ее не определили на постоянное пребывание в клинике в Катманду. (В Читване больницы такого уровня нет.) Отец частично парализован, поэтому он не мог постоянно ездить в столицу и ухаживать за мамой, и моей целью стало сделать так, чтобы они жили вместе, в одном доме. А с горным проектом все это пришлось ненадолго отложить.

Когда я сообщил им о своем решении, родители поначалу расстроились. Раньше мы жили недалеко от Дхаулагири, и через деревню часто проходили альпинистские экспедиции на пути в базовый лагерь и обратно. Иногда бывало так, что возвращалось меньше людей, чем шло к горе. Однажды мама увидела двух плачущих альпинистов. Они объяснили ей, что несколько их друзей погибли на горе. Также мама слышала о трагедиях на Эвересте, когда в 2014 и 2015 годах погибло много людей. Поэтому моя идея с восхождениями привела ее в ужас. Ее передергивало всякий раз, как я показывал видео из экспедиций на смартфоне. Ей было очень неприятно смотреть, как ее сын преодолевает трещины на леднике Кхумбу, и она пыталась понять, что я такое задумал.

– Ты знаешь, что существует четырнадцать самых больших гор, верно? – спросил я.

– Некоторые из них, – кивнула она, и перечислила: – Эверест, Дхаулагири… ах да, Аннапурна. Но какое отношение это все имеет к тебе?

Она заволновалась, не сошел ли ее сын с ума.

– Нирмал, это потому, что мы с отцом уже сильно больны и тебе трудно заботиться о нас? Ты делаешь это все, чтобы убить себя?

– Нет, мам, лишь потому, что это здорово, – ответил я. – Я хочу сделать это, хочу показать всему миру, на что способен и что мы все можем сделать нечто выдающееся, если приложим усилия. И я вернусь другим, гораздо более сильным.

Она улыбнулась:

– Ты не послушаешь нас и все равно сделаешь по-своему, как бы тебя ни убеждали. Поступай, как решил, мы с тобой.

Семейные проблемы оказались не единственным эмоциональным препятствием. Друзья улыбались, когда я рассказывал об идее восхождений, а коллеги-спецназовцы вообще поднимали на смех. В этом не было ничего странного, поскольку цель казалась недостижимой. Но это лишь потому, что никто раньше такого не делал. Пробежать милю меньше чем за четыре минуты или полететь в космос – это тоже когда-то казалось нереальным. В начале XX века мысль о том, что человек ступит на Луну, можно было вычитать разве что в фантастическом романе Жюля Верна. Но если бы кто-то вдруг заявил летчику-испытателю Нилу Армстронгу, что его мечта несбыточна, стал бы он прислушиваться?

Ни за что.

Конечно, был шанс проиграть, так же как у астронавтов – возможность погибнуть при высадке на Луну. Даже, можно сказать, вероятность такого исхода довольно высока. А если сядешь в лужу, все сразу начнут смеяться и говорить: «Вот, я же предупреждал…» Но по крайней мере, я не умру, мучаясь вопросом, а что было бы, если бы?..

Если же все получится, то что потом?

8