Мне охватывает ужас. Я отнимаю руку.

– Не могу. – И вот слезы уже бегут по щекам.

Ее глаза расширяются.

– Что такое?

– Я не знаю! – Голос срывается на крик. Меня пробирает дрожь. – Знаю только, что это ужасно.

– Тише-тише… – Такер гладит меня по руке. – Тише… С нами вы в безопасности.

В безопасности? Им не увидеть тех зловещих черных туч, что уже собрались на горизонте. Им неведомы скрытые в них секреты.

– Мы почти у цели, Мод. – Голос Такер успокаивает, но она крепко держит мою руку. – Правда, мы почти у цели.

У меня нет выбора. Он отведет меня туда, хочу я этого или нет.

Подвал кажется еще более холодным, чем в прошлый раз, но теперь мы в шапках, а у наших ног керамические бутылки с горячей водой. И с головы до ног мы закутаны в одеяла.

– Мне страшно, – говорю я, и в комнате наступает тишина. – Из-за того, что будет дальше. Думаю, это место станет моей могилой. Воспоминание убьет меня.

– Нет. – Диамант качает головой. – Это не ваша могила, и воспоминание вас не убьет. Так только кажется сейчас, но вы же здесь. Что бы с вами ни произошло раньше, вы это пережили.

– Да, я выжила. – Мой смех превращается в икоту. – И стала такой – слабоумной сумасшедшей.

Он откидывается на спинку стула и смотрит на меня.

– Вас действительно настигла болезнь, – произносит он после долгой паузы, – такое могло произойти с любым из нас. Вы потеряли саму себя на какое-то время, вот и все. И вы определенно не слабоумная. Я бы даже предположил, что и никогда не были сумасшедшей.

О, Диамант, как бы я хотела вам поверить. Больше не сумасшедшая? Несмотря на все эти мысли?

Он раскачивает блестящее кольцо.

– Раз.

Я ускользаю из подвала, проваливаюсь в прошлое все быстрее и быстрее, и мне не остановиться.

– Два.

Я возвращаюсь. Темнота уже ждет.

– Куда Имоджен отправила вас на время беременности? – спрашивает Диамант.

На время беременности? Ах да, да. Теперь я вспомнила.

* * *

Прайс отводит меня обратно в комнату. Он следует прямо за мной, размахивая ружьем. Считает себя могущественным, но без оружия он ничто и даже меньше. Мне так хочется сказать ему это. Если бы не крошечный человечек внутри меня, я бы это сделала. Я бы дала ему отпор и пошла бы на возможный риск, но то драгоценное, что я ношу в себе, полагается на мою защиту.
Мне положено оставаться в комнате, пока он не вернется и не перевезет меня в это «превосходное место». Мой багаж скуден, а саквояж едва заполнен наполовину. В сумку я складываю сменную одежду, которая понадобится мне по прибытии в новый дом. Имоджен говорит, что вышлет мои вещи, как только я обустроюсь на месте. По ее словам, там мне выдадут новую одежду и окажут медицинскую помощь, если таковая понадобится. Платья, сорочки, белье, испорченные Гарри, я кладу в сумку на выброс. Я помню каждую отлетевшую пуговицу, каждый разорванный шов. И каждое напоминание причиняет мне боль, вызывает острую, колющую боль в груди.
Я так же никчемна, как эти вещи, как что-то использованное и выброшенное прочь.
Я надеваю единственное более-менее приличное платье, которое у меня осталось, – из зеленого шелка.
На улице темнеет, лампа горит слабо, а Прайс все не приходит. Я кладу голову на подушку и мгновенно забываюсь сном без сновидений. Меня будит звук открывающейся двери. Прайс, наконец-то.
– Пора? – спрашиваю я.
Он заходит, закрывая за собой дверь.
Мой пульс учащается.
– Я готова.
Вскакиваю на ноги и наклоняюсь, чтобы поднять сумку.
– Не могли бы помочь мне с багажом?
Он высовывает язык и облизывает губы.
– Поможете? – У меня так пересохло во рту, что слова выговаривать трудно. Наверняка должна быть какая-то причина, по которой он запер дверь, совершенно невинная причина, и я пытаюсь ее вычислить. – Не могли бы вы взять?..
– Считаешь, что умная, да? – Его глаза равнодушны, пусты.
– Нет, конечно же нет.
– Думаешь небось – лучше меня, а?
– Вовсе нет.
Главное – у него нет ружья. Хоть что-то. Я оглядываюсь в поисках оружия, чтобы дать ему отпор, но все упаковано, абсолютно все. Но я сильна. Я могу…
– Ты назвала меня идиотом. – Он приближается еще на шаг, тычет пальцем мне в лицо. – Никому это не позволено. Никому.
Он кажется выше вблизи, а еще – жилистым. Я поднимаю руки.
– Если я вас задела, мистер Прайс, я искренне об этом сожалею, но нам нужно идти.
Он подошел так близко, что я чувствую его дыхание. Я отступаю дальше. Каркас кровати упирается мне в икры.
– Мистер Прайс…
– Я видел тебя. Как ты задирала юбки, чтобы перебежать дорогу, валялась на траве, где любой мог тебя увидеть. – Его глаза горят. Лицо застыло от отвращения. – Теперь во мне живет дьявол. И это все твоих рук дело, и я должен избавиться от него.
Он вытаскивает ремень из брюк.
– Ибо ты положилась на греховность твою. – В его глубоком голосе звучит угроза. – Ты говорила: никто не видит меня.[20]
– Прекратите! – Мой голос предательски дрожит.
– Я следил за вами, видел, как ты совокуплялась с ним.
Его грязные руки расстегивают рейтузы. Я чувствую его запах, сладкий и нечистый. В желудке все переворачивается.
Он так близко, он прикасается ко мне. Его пальцы впиваются в мое плечо, и я замираю. Что-то ударяет меня сбоку по голове, и мир погружается во тьму.
Меня будит шум. На мгновение мне кажется, что я нахожусь в своей комнате, но это не так. Комната больше моей и совершенно пуста – тут только кровать, на которой я лежу, и стол в углу. Здесь темно, стоит странный полумрак, и я щипаю себя, чтобы проверить, не сон ли это. Возле стола я замечаю женщину спиной ко мне. Я не знаю ее, она одета в голубое платье, с длинным белым передником, на голове – белый убор. Наверное, это монахиня.
– Кто вы? – спрашиваю я.
Она продолжает заниматься своими делами.
Я оглядываюсь по сторонам.
– Где я?
Здесь только одно окно с грязным и потрескавшимся стеклом.
Хотя это не имеет никакого значения, потому что снаружи оно заколочено. Сквозь щели пробиваются узкие лучи света.
Я поднимаюсь, и какая-то жидкость вытекает из меня. Этот запах. Прайс. Меня рвет снова и снова.
– Он напал на меня, – говорю я. – Прайс напал на меня. Он…
Женщина оборачивается, и гримаса отвращения на ее лице заставляет меня замолчать.
– Хватит уже рассказывать сказки. – Голос у нее глубокий, с сильным акцентом, как из западного графства. Она крупного телосложения, вдвое больше меня, с маленькими близко посаженными глазами. – Повезло, что он еще нашел тебя.
– Повезло? – Мне хочется рассмеяться.
– Шляться по лесу с деревенскими мужиками? Да еще и в таком положении?
– Что?
– Лучше б тебя там и бросили помирать. – Ее рот вытягивается в одну жесткую линию. – Милями все прочесывали, чтоб тебя отыскать.
– Это неправда.
Она фыркает.
– Можешь благодарить господина, что спас тебя и ребенка.
– Он лжет, – говорю я, но негромко. Она уже приняла решение, кому верить, и это точно не я.
Она протягивает мне тарелку с ломтем хлеба и засохшим куском сыра. Затем берет со стола и приносит мне чашку молока. Она уходит. Вслед за этим раздается незнакомый звук, и еще один. Засовы. Она задвигает засовы на двери. Я спрыгиваю с кровати, подбегаю к двери и дергаю, толкаю. Ничего.
– Выпустите меня! – кричу я. – Вы не можете удерживать меня здесь.
Тишина. Я оглядываю голую видавшую виды комнату. Это то самое место, о котором говорила Имоджен? Или Прайс ослушался ее? При мысли о нем я чувствую, как в горле поднимается желчь. Гарри был прав насчет него. Он не безвреден. Он – зло.
– Выпустите меня! – кричу я и пинаю дверь, пока наконец за ней не слышатся шаги. Кто-то отодвигает засовы.
Дверь открывается, и на пороге возникает та же медсестра. Она преграждает мне путь.
Я подражаю надменному тону Имоджен:
– Выпустите меня немедленно.
Она заталкивает меня обратно и закрывает за собой дверь.
– Выпей это. – И протягивает мне чашку с коричневой жидкостью.
Она пахнет до странного горько.
– Что это?
– Тоник, чтобы малыш окреп.
Она берет чашку и подносит к моим губам, положив другую руку на затылок.
– Пей.
Горькая и одновременно сладкая жидкость проникает в горло. Она не обращает внимания на мою дрожь и держит емкость, пока я не выпью все до последней капли. Комната погружается в темноту, черты ее большого лица расплываются и становятся нечеткими. А мне надо спать.


Глава 29

Меня будит звук отодвигаемых засовов. Я спрыгиваю с кровати и прячусь за дверью, прижимаясь спиной к стене. Оружия у меня нет, но если я застану ее врасплох, то, возможно, у меня получится одолеть ее сзади. Она не ожидает, что я проснулась. Дверь приоткрывается. Задерживаю дыхание. Давай входи уже. Давай…
Дверь ударяет меня в лицо – и сестра-монахиня уже тут как тут. Ее рука хватает меня за запястье и выкручивает его. Боль пронзает плечо, и мне ничего не остается, кроме как упасть на колени.
– Придется дать тебе еще лекарства, – говорит она. – Скажу доктору.
Так значит, она все-таки не монахиня. Ну и пусть – может, она все-таки сжалится надо мной? Может, под этим платьем кроется нежное сердце? Я всхлипываю.
– Пожалуйста, отпустите меня.
Отпусти меня, чтобы я уже оттолкнула тебя и убежала прочь.
– В кровать.
Она ставит меня на ноги, тащит через всю комнату и заталкивает в постель. Значит, на нежное сердце тоже можно не надеяться, да у нее вообще сердца нет. Она подходит к столу. На нем сложено какое-то белье.
Женщина протягивает платье. Оно кажется серым, но в этом свете серым кажется все.
– Наденешь это.
– Почему?
– Твое платье грязное.
– Но моя сумка… – Я оглядываюсь по сторонам. – Куда дели мою сумку?
– Снимай платье.
Она горой возвышается надо мной. Я делаю, как она говорит. Она права. Платье грязное и пахнет Прайсом, и я рада сменить его пусть даже на это уродливое одеяние из грубой шерсти. Она наблюдает за мной, на ее лице отражается смесь горечи и отвращения.
Я натягиваю шерстяное платье через голову.
– Ведь не можете вы считать, что удерживать меня здесь против воли – правильно. – Что-то вздрагивает у меня в животе. Словно бабочка в ловушке. Я кладу на него руку. – Я что-то почувствовала.
– Это ребенок шевелится, – говорит она. – Срок больше, чем врач думал. Скоро будет пинаться.
– А что же потом, когда он появится на свет? Что будет тогда?
– Не мне решать. – Она фыркает. – Мне и моей работы хватает.
И этим ответом, судя по всему, я должна довольствоваться, потому что больше она не произносит ни слова, хотя я засыпаю ее вопросами.
Три раза в день она приносит мне еду, достойную стряпни миссис Прайс, – обычно это варево с черствым хлебом – и всегда чашку молока. Днем и ночью я ношу одно и то же колючее платье. Только когда оно становится грязным, она приносит мне новое. Каждый день я пью коричневый тоник.
Я не помню, как засыпаю. Каждое утро она осматривает мой постоянно растущий живот, ощупывая и на удивление нежно проминая его большими руками.
– Почему меня держат здесь? – спрашиваю я. – Миссис Бэнвилл сказала, что обо мне позаботятся.
– У тебя вдоволь еды и питья, есть где спать и лекарства для здоровья ребенка.
Я смотрю по сторонам.
– Да, но как же дневной свет и свежий воздух? А свобода? Я здесь как в тюрьме.
– Это для блага ребенка. Ты должна быть благодарна. – Больше она не говорит ни слова.
Я сплю и просыпаюсь в одной и той же комнате, каждый день вижу одну и ту же медсестру. Ногтем я отмечаю дни на стене, а отсчитываю их при помощи узкой полоски света, которая просачивается между досками и ползет по полу – это мои солнечные часы. Проходит неделя, другая. Затем я теряю счет дням и забываю сделать пометку на стене. Как же я теперь узнаю, сколько времени я здесь провела?
– Когда-то я была ученым, – произношу я, но рядом нет сестры, меня никто не слышит. – Я была ученым, разрезала скальпелем растения и знала все их названия на латыни.
Недели превращаются в месяцы. Мой мир неподвижен и безмолвен. Я привыкла жить среди теней. Время от времени я перечисляю вслух все известные мне растения, но с каждым днем этот список становится все короче, а латинские названия исчезают из него вовсе.
– Однажды я их все вспомню, – говорю я. – И расскажу тебе о них.
Дитя слышит меня. Оно брыкается и толкается, так же устав от своей тюрьмы, как и я от моей. Я обхватываю живот руками.
– Я люблю тебя. Я люблю тебя.
Надеюсь, дитя слышит. Надеюсь, оно понимает.
Я стала такой большой, что уже не вижу собственных распухших ног. Совсем скоро я смогу увидеть своего ребенка. О, какое же это чудо. Все остальное будет забыто. Останется только радость.
Как и каждый день, я хожу взад-вперед по комнате, чтобы конечности не сводило. Однажды на полпути к заколоченному окну я чувствую, как по ногам что-то течет. Из меня все льется и льется что-то теплое, пахнущее морем. Мне не сдержать этот прилив. Я кричу изо всех сил, кричу до боли в горле, но никто не приходит. Жидкость льется на пол. Я сажусь на горшок и остаюсь на нем, пока не отодвигаются засовы и в комнату не проникает свет.
– Что-то случилось! – кричу я.
Она бросает взгляд на пол.
– А, воды отошли.
– Воды?
– Воды около плода. Скоро начнутся родовые муки.
– И что тогда?
– Я приму роды.
Скоро ребенок появится на свет. Я возьму его на руки, впервые увижу его.
– А потом? Нас выпустят отсюда?
Ее губы плотно сомкнуты.
– Куда мы пойдем?
Она не отвечает, но куда-нибудь мы точно должны уйти отсюда. Не нужно переживать, ведь ни один порядочный человек не позволит ребенку расти в таком месте. Нужно думать о том, что произойдет в ближайшие часы. Новый человек. Чудо.
Весь день я жду, когда же начнутся боли. Ничего не происходит. Сестра заставляет меня кругами ходить по комнате, потом прыгать – но болей нет. Толчков тоже.
– Малыш спокоен. Наверное, спит. – Я поглаживаю круглый живот. – Если родится девочка, назову ее Вайолет. А если мальчик, то Джонатан в честь моего брата.
Не проронив ни слова, она торопливо уходит и возвращается с бутылочкой прозрачного масла.
– Это нам поможет. – Она капает немного на ложку. – Ребенок должен выйти как можно скорее.
Мое сердце замирает.
– Что-то не так?
Она не отвечает, но я с готовностью проглатываю масло, несмотря на спровоцированные им рвотные позывы. Раз это на пользу ребенку, то все остальное не имеет значения.
Боли приходят медленно – тянущие, похожие на схватки, то нарастающие, то стихающие. Они усиливаются и так сближаются, что не успеваю я перевести дух после одной, как начинается другая.
Волна боли усиливается, у меня перехватывает дыхание. Я жду, когда она стихнет, но уже подступает следующая. Комната расплывается. Откуда-то издалека доносится голос медсестры, он звучит приглушенно.
Покой, благословенный покой, и боли больше нет. Где-то идут часы, маятник качается взад-вперед. Тик-так. Тик-так. Я погружаюсь в сон, ступаю в тень деревьев и…
Нет. Нет. Боль усиливается, нарастает. Никакой передышки, никакой, только боль, забытье, боль. Кто-то кричит, стенает, кричит, а часы все тикают.
Я открываю глаза. Там мужчина.
– Ребенок должен появиться как можно скорее.
Он вспотел. Его руки дрожат. Голова опущена. Я почти не вижу лица, но уверена, что знаю его.
Его черты расплываются, растворяются в боли.
Руки давят на меня, на мой живот, между ног. Внутри меня холод металла – больно.
Я умираю. Он убивает меня. Он действительно…
Она молится. Сестра сложила руки, губы шевелятся. Молись за меня. О, молись же за меня.
На секунду наступает блаженство – боль ослабевает, и я ясно вижу его, я знаю его – это семейный врач. Струйки пота стекают по его лбу.
– Мы должны спасти ребенка, – говорит он, – любой ценой.
Он упирается ногами в кровать и тянет. На его шее проступают вены, когда он вытягивает из меня все внутренности. И вдруг оно вырывается наружу, выскальзывает словно угорь, серое, все в слизи и крови – и такое маленькое.
– Это мой ребенок?
– Пуповина!
От паники в голосе доктора в груди у меня все сжимается.
Вокруг его шеи толстая серая веревка, а теперь сестра мешает – я не вижу. Их движения стремительны, молниеносны.
– Что произошло?
Младенцы плачут, но не этот, только не мой.
– Почему он не плачет?
Доктор прижимает к груди крошечное серое тельце и делает шаг к двери.
– Можно мне подержать ребенка? – спрашиваю я.
– Он умер.
Доктор выходит и захлопывает дверь.
– Умер? Как? Как мой ребенок мог умереть?
Медсестра стоит спиной ко мне. Она бросает пропитанные кровью лоскуты в металлическое ведро на полу, и я думаю, что, наверное, умерла или стала невидимкой.
– Куда он забрал моего ребенка?
Она бросает окровавленные инструменты в то же ведро. Они звякают, ударяясь о стенки.
Доктор сейчас вернется, скажет, что ошибся, что мой ребенок все-таки жив. Я смотрю на дверь и жду. Я протяну ему руки, и он положит в них мое драгоценное дитя.
Я смотрю и жду, но дверь не отворяется.
Сестра моет меня, накладывает швы.
– Можно мне подержать ребенка? Хоть раз?
Она отворачивается, швыряет что-то в ведро. Кровавая вода выплескивается на пол.
– Пожалуйста.
Она отворачивается, складывает пропитанные кровью лоскутья.
– Что с ним будет? Куда его денут?
Она суетится, перекладывает вещи, избегая моего взгляда.
– Он не заберет моего ребенка.
Я перекидываю ноги через край кровати и сажусь. Кровь потоком вырывается у меня между ног. Я бегу к двери.
– Верните его! – Я дергаю за ручку. – Принесите мне моего ребенка!
Колени подгибаются, и я падаю на пол. Руки обнимают опустошенное чрево, где когда-то толкались крошечные ножки, где под моей кожей двигались коленки и локоточки.
– Верните его. Пожалуйста, верните.
Часы отсчитывают секунды – тик-так. Маятник раскачивается, а я смотрю на дверь.
Я смотрю на дверь, но она не отворяется. Она никогда больше не откроется.


* * *

– Мод, вы в безопасности. – Диамант вытирает мои слезы чистым платком.

В безопасности? Конечно, я в безопасности, ведь со мной Диамант, Такер.

Лицо Диаманта печально, глаза слезятся, будто он плакал. Я не расспрашиваю его. Мужчины не любят плакать. Им стыдно. Я тоже не люблю плакать. Это делает меня слабой, и я это ненавижу.

Я не буду думать о… о… о… Я не буду думать об этом, пока не буду.

Мы молча возвращаемся в комнату Диаманта. Такер утирает глаза фартуком.

– Это все из-за холода, – говорит она, перехватив мой взгляд, но продолжает свое занятие, когда мы уже сидим в тепле возле камина, – утирает глаза, судорожно сглатывает и глубоко вздыхает. Мне бы хотелось, чтобы она перестала. Так мне сложнее отгонять воспоминания.

Диамант похлопывает ее по плечу:

– Сегодня у нас к чаю особый торт. Я подозревал, что нам это может понадобиться.

Это бисквитный торт с абрикосом и сливками – настоящими. Я быстро съедаю его.

– Уже много лет не ела настоящих сливок. – Мой голос тоже веселый – и напряженный, и слишком высокий. – Даже и не помню, когда это было в последний раз.

Он кладет мне на тарелку еще один ломтик, затем садится и читает мои записи, хмурясь при этом.

– Удивительно, что в записях нет ни одного упоминания о таком печальном событии.

Печальное событие. Он имеет в виду подвал, что произошло там. Мой разум содрогается, будто его ужалили.

Вместо этого я думаю о пламени – об оранжевом свечении, темных провалах, похожих на странные, вымышленные миры. Интересно, ад выглядит так же? Как темная дыра, окруженная мерцающими языками пламени и раскаленными углями?

– Роды, несомненно, сыграли свою роль в развитии болезни.

Роды. Это слово. Как же больно от этого слова, будто кто-то задел занозу в самой глубине души. Слезы наворачиваются на глаза. Позволяю им падать на лиф, впитываясь в шерсть.

– Бедный малютка, – произносит Диамант.

Такер кивает.

– Да, бедный.

Бедный малютка. Бедный, бедный малютка. Бедный скользкий, серый малютка. Мой малыш. Мой бедный малыш.

Пламя переливается красным, золотым и рыжим.

Тишина, только угли потрескивают. Как опасна тишина, когда ничто не отвлекает меня от мыслей об этой маленькой загубленной жизни. Я кашляю, утираю слезы.

– Теперь мне будет лучше? – спрашиваю я громко, чтобы заполнить пустоту тишины. – После того как я вспомнила, что произошло?

– Еще нет, но мы уже очень близко, – говорит Диамант.

Очень близко. Почти у цели. Сколько раз я уже это слышала, но мы так и не добрались до конца.

Диамант наливает чай, размешивает сахар. Движение ложки замедляется, останавливается, а он все стоит, словно окаменел.

– Вы вспомнили? – Он смотрит на меня.

– Нет.

Я едва не роняю тарелку, чудом успевая спасти торт, и смеюсь именно потому, что я вспомнила. Вспомнила. Я все смеюсь и смеюсь, и чем пристальнее они смотрят на меня, тем громче я смеюсь, пока наконец не начинаю бояться, что меня стошнит.

– Успокойся.

Такер обнимает меня и прижимает к себе. Я вдыхаю окутывающий ее чистый, накрахмаленный запах и впервые за долгое время чувствую себя любимой. Это заставляет меня плакать, смех сменяется рыданиями, и мне не остановиться.

Глава 30

Я лежу в постели и вглядываюсь в темноту. Эта комната похожу на ту, другую, хотя в ней не было даже этого клочка ночного неба, ни звезд, ни проблесков света, надежды. В той комнате были пятна крови на полу, а на стене – бурые брызги. Я поняла это по запаху ржавчины. Я и сейчас его чувствую.

Это была моя кровь? Думаю, да. И все же я здесь, цела и невредима, дышу, шрамов не осталось – так откуда же она взялась?

Воспоминания возвращаются, как глухой удар.

Снова и снова я забываю, а потом вспоминаю. И каждый раз земля уходит из-под ног, небо обрушивается на голову, огромная темная пещера разевает пасть, чтобы поглотить меня.

Как обычно, по утрам мне приносят завтрак. Комната остается такой же, как всегда. Все как обычно, теперь все то, что я вспомнила с Такер и Диамантом, кажется мелодраматичным и нереальным. Реальность – вот этот сухарь и теплое молоко, это небо. Ничего не изменилось, и не стоит думать о другом.

Стрелки часов идут по кругу. Такер приходит после обеда. Она садится на стул и смотрит на снег, и никто из нас не нарушает тишины. Человеческое присутствие, близость еще одного дышащего живого существа, еще одно сердцебиение в комнате успокаивают меня.

Спустя несколько недель холодов наступает оттепель. Сосульки трескаются и падают, снег сползает с крыши и падает огромными глыбами за моим окном, а сельские угодья приобретают коричнево-серый оттенок.

Такер говорит, что я больше не пациентка Диаманта, теперь мой лечащий врач – Уомак. Больше никаких визитов в эту теплую комнату, ни горячего чая, ни торта. Теперь я почти не выхожу из комнаты. Уомак говорит, что чтение романов вызывает меланхолию и манию, так что в «Больших надеждах» мне тоже отказано, а читать Священное Писание у меня желания нет. Не хотелось бы случайно наткнуться на какой-нибудь излюбленный стих Прайса, поэтому я просто сижу и смотрю в пространство. Не думаю, что я пускаю слюни. Надеюсь, что нет. Даже истеричка перестала бегать вверх и вниз по лестнице. Смешно, но мне ее не хватает. В ритме, в самом сумасшествии было что-то успокаивающее.

Такер иногда сидит со мной, обычно она молчит. Мы говорим не о том, что произошло, а только о меняющейся погоде и небе, о других безобидных и безопасных вещах.

Стоит яркое утро, солнечные лучи по-прежнему бледны, а над рекой стоит туман. Я открываю окно и делаю вдох. Воздух пахнет весной. Скоро вся природа оживет, пока я прозябаю в этой комнате.

В коридоре слышен шум, шаги и голоса. Входят красивая медсестра и Слива.

– К тебе посетители, – говорит Красотка.

– Посетители?

Братья наконец пришли за мной? Нет-нет, как же я могла забыть.

– Они из комитета. Доктор Диммонд хочет, чтобы вы познакомились.

Мы идем вместе по коридору, спускаемся по лестнице. Возможно, посетители пришли, чтобы забрать меня в Ньюгейт[21]. Сердце замирает. Может, они пришли, чтобы отправить меня на эшафот. Я цепляюсь за перила лестницы. Нет-нет, Диамант говорит, что я невиновна, и я верю ему. Тогда, может, они приехали, чтобы выпустить меня? А что же мне надеть? У меня нет собственных вещей, даже пальто. Пальто я не носила с тех пор, как…

Я расправляю юбки. Я выздоровела. Я в здравом уме, как и все остальные. Я новый человек, новая версия себя. Все будет в порядке, пока там нет Уомака с его пристальным взглядом или любого другого человека с усами – а их носит большинство мужчин, в конце концов, – или человека с голосом, как у Прайса, с его белыми пальцами и грязными ногтями.

Мы движемся по коридору с бледно-зелеными арками и узорчатыми окнами, мимо кабинета Диаманта и приближаемся к кабинету Уомака. Мое сердце колотится все сильнее.

Если я сейчас побегу… Я оборачиваюсь, чтобы проверить, как далеко мне бежать, но Красотка оказывается прямо за мной. Она улыбается мне, как подруге, но я помню, как она кромсала мои волосы, когда я только прибыла сюда, когда мне было холодно, так холодно. Тогда она не была моей подругой.

Дверь открывается, и я вижу Диаманта. При виде его у меня замирает сердце, так что мне приходится сделать над собой усилие, чтобы не броситься к нему, как к отцу. Он выглядит постаревшим и усталым, хотя с нашей последней встречи прошло не более двух месяцев.

Его глаза все еще обрамляют морщинки, когда он улыбается.

– Здравствуйте, Мод, – говорит он, и на мои глаза наворачиваются слезы.

Я смотрю на потолок и делаю глубокий вдох. Теперь я могу взглянуть на него, теперь я могу улыбнуться.

– Доброе утро, доктор, – отвечаю я.

Уомак сидит в своем кресле с совершенно прямой спиной, а не откинувшись, как обычно. Комната пропахла его трубкой. В ней есть еще трое – три фигуры расположились на стульях у стены в тени. Один – пожилой, грузный, с седыми бакенбардами, двое других – моложе и напоминают близнецов одинаковыми усами и бакенбардами.

– Господа, – произносит Диамант, – позвольте представить вам Мод.

– Мэри, – бормочет Уомак.

Диамант моргает и продолжает:

– Вот уже на протяжении двух месяцев мне запрещают видеться с моим пациентом.

– С моим пациентом, – вставляет Уомак.

– Позвольте высказаться заявителю, – произносит старший из них.

Уомак ворчит.

– Благодарю. – Диамант переводит дыхание. – Мне не позволяют видеть Мод, которая очень важна для моего исследования. История и болезнь этой женщины делают ее наиболее подходящим объектом изучения. Мне поручили провести это исследование, однако доктор Уомак постоянно препятствует работе, срывает и иными способами вмешивается в лечение Мод.

– И это говорит человек, чей безрассудный эксперимент вызвал вспышку насилия у пациентки. – На несколько секунд Уомак останавливает взгляд на мне. Он вздыхает и оборачивается к посетителям. – Она впала в состояние перевозбуждения, начала слышать несуществующий колокольный звон.

Колокол звонит и сейчас.

– Она слышала несуществующие часы.

Напольные часы где-то за его спиной отбивают секунды. Маятник раскачивается из стороны в сторону.

– Когда пациентка стала буйной, мне пришлось вмешаться. – Уомак всплескивает руками.

Он встречается взглядом с Диамантом. Их безмолвный поединок продолжается, как будто они и забыли об посетителях, которые начинают ерзать и покашливать.

– Доктор Диммонд, – наконец произносит пожилой, – пожалуйста, продолжайте.

Диамант коротко кивает.

– Доктор Уомак действительно вмешался для введения антимонилтартрата калия посредством механических средств сдерживания, насильственного кормления и изоляции более чем на двадцать четыре часа. Все эти методы, несомненно, воспринимаются как варварские в наши передовые времена.

– Это правда? – спрашивает один из близнецов. Он задает вопрос мне, спрашивает меня.

Во рту пересыхает, язык прилипает к небу, а маятник все раскачивается – тик-так, тик-так.

– Так и есть. – Уомак поднимается на ноги. – И у меня на то была веская причина. – Его бледное лицо блестит на свету. – Господа, с вашего позволения я вызову санитаров, чтобы они сами рассказали вам эту злополучную историю. – Он растирает руки, словно от холода. – А пока мы ждем, позвольте предложить вам чаю?

Он звонит в колокольчик, и возникает Подбородок, причем так быстро, что ясно – все это время она стояла за дверью, прижавшись к ней ухом, как я тогда в Эштон-хаусе.

– Чаю этим господам, будьте любезны, – просит Уомак. – И немедленно пригласите Педрик и Стоукс. – Он поворачивается к остальным. – Скоро мы с вами все уладим.

Все кивают и болтают, и выглядят довольно расслабленными, кроме Диаманта, который сидит рядом, но при этом будто в одиночестве. Он и я здесь изгои. Я чувствую это и спрашиваю себя, не посещают ли его те же мысли. Диамант поднимает глаза и встречается со мной взглядом. Да, он чувствует это. Мы оба словно готовимся к сражению, и нас страшит то, что ждет впереди.

Прежде всего, конечно же, чай. Слива и Подбородок суетятся с подносами, груженными пятью чашками, чайником, кувшином с молоком и тарелкой с печеньем.

Они наливают чай и передают по чашке каждому, последняя достается Диаманту. Он встает, подходит ко мне и протягивает чай:

– Полагаю, вам это нужно больше, чем мне.

Я пытаюсь взять ее, но руки так дрожат, что все выливается на блюдце. У меня даже не получается выдавить «спасибо», язык намертво прилип к небу. Я качаю головой.

– Все будет хорошо, Мод, – шепчет он.

Я переплетаю пальцы и сжимаю их до боли. Язык расслабляется, и дыхание возвращается. Что самое страшное они могут сделать? Ничего такого, чего бы я не испытывала раньше. Я больше боюсь за Диаманта, что доброта ко мне обернется его собственной гибелью.

Уомак развлекает своих гостей историями, пока они пьют чай. Делится забавными анекдотами, безумными письмами, составленными некоторыми пациентами, и насмешливо кривит губы. И они смеются. О, как они смеются.

Судорога отвращения искажает лицо Диаманта.

– Всю жизнь я провел и работал с сумасшедшими. – Его громкий голос перекрывает смех. – Я родился в сумасшедшем доме, который содержал мой отец. Там было принято относиться к пациентам с уважением. Никто не смеялся над ними. Мой отец никогда не допустил бы этого, не допущу и я. Господа, я оскорблен вашим смехом. Что касается вас, доктор Уомак, вам следовало бы это знать и без моего напоминания, сэр.

Оглушительная тишина воцаряется в комнате.

О, Диамант! Что вы наделали? Теперь они стали вашими врагами, смертельными врагами. А наживать врагов опасно. Уж я-то знаю. Я и сама проиграла в этой игре.

По коридору эхом разносятся голоса, и в дверях появляются две грузные санитарки. Я съеживаюсь в кресле и пытаюсь стать невидимкой, а тем временем пульс учащается так, что я чувствую, как он отдается в черепе.

Уомак приглашает их и закрывает дверь. Они неловко мнутся посреди комнаты, как огромные дети.

– Миссис Стоукс, расскажите этим господам о событиях двадцать седьмого ноября, – произносит Уомак.

– Да, сэр. – Я не помню Стоукс. Нет, это была не она. – Мы сопровождали…

В разговор вступает пожилой господин:

– Когда вы говорите «мы», кого вы имеете в виду?

– Себя и Педрик, сэр. – Она указывает на свою седую товарку.

– Ясно. – Он кивает. – Продолжайте.

– Пациентка… эта пациентка. – Она указывает на меня. – Была беспокойной, я бы так сказала. Ударила доктора Уомака со всей силы, сэр. И мне досталось.

– А потом?

– Ну, и потом мы ее усмирили для ее же блага, в общем. – Она облизывает губы, смотрит на Уомака, и тот кивает. – Доктор прописал рвотное, но и этого было мало. Она та еще драчунья. – Она смотрит на Педрик.

– У нас не было выбора, сэр, – вступает в разговор Педрик. Этот голос и эти близко сидящие глаза. Это точно она. Медсестра из того проклятого места. Она бросает на меня взгляд исподлобья. Да, это она, и она знает. Она знает всю правду.

– Она рвалась всех нас убить и… и… – Стоукс оглядывается на Уомака и моргает. – А может, и себя, сэры. Да, ей чертовский хотелось натворить бед, так-то, потому доктор и приказал достать смирительную рубашку.

– Все это отмечено в журнале механических сдерживающих средств, – произносит Уомак.

– Да-да, все записано в… – Стоукс нервно глотает. – А потом, раз она не унималась, мы отправили ее в одиночку.

– А насильственное кормление? – спрашивает Диамант.

– Она отказалась от еды, доктор.

Так и было. Я выплюнула эту жижу и думала, что победила их.

– Вы говорите, что применили рвотное, – промолвил Диамант как бы вскользь, будто это что-то несущественное.

Санитарки переглядываются. Педрик кивает.

– Да, так и было, доктор.

– И просто из любопытства – сколько гранул вы использовали?

Еще один взгляд.

– Две. – Ее голос тих, его трудно расслышать.

– Две гранулы. – Диамант кивает. – Спасибо.

Уомак оттягивает пальцем воротник. В его глазах отражаются пылающие угли, и на мгновение кажется, что сам ад живет внутри него. Возможно, так и есть.

– Можете возвращаться к работе, – приказывает им он.

Санитарки выходят в коридор. Уомак закрывает за ними дверь и, улыбаясь, поворачивается к комнате.

– Полагаю, этого будет…

– Вы использовали его в качестве наказания, – произносит Диамант. – Это рвотное – антимонил-тартрат калия – ядовито, две гранулы могут быть потенциально летальной дозой для пациента с таким слабым здоровьем, как у Мод.

– Это совершенно безопасная доза.

– Безопасная? – Лицо Диаманта становится пунцовым. – Эти варварские методы, с позволения сказать, лечения не что иное, как месть, наказание за то, что пациентка ударила вас.

Уомак даже не смотрит на него. Он обращается к трем мужчинам:

– Все эти методы я использовал на протяжении долгих лет. Они уже доказали свою благотворность. Более того, несколько моих пациентов полностью выздоровели именно благодаря этому лечению.

– Какие пациенты? Где они? – спрашивает Диамант.

Лоб Уомака блестит от пота. На мгновение он колеблется, затем его взгляд останавливается на мне, и он улыбается.

– Господа, мне не нужно иного доказательства эффективности моих методов, чем пациентка, которую вы видите перед собой.

Он делает жест в мою сторону.

Я оглядываюсь, но других пациентов в комнате нет – только я.

– Она сидит с нами в здравом уме и спокойствии – исцелена, как я полагаю, благодаря тем самым методам, которые мой коллега стремится запретить.

Он делает шаг ко мне. Я съеживаюсь, но бежать некуда. Кресло стало моей ловушкой.

Голос Уомака гремит.

– Видите, господа, – его пальцы впиваются в мое плечо, – как мои методы лечения преобразили эту в прошлом безумную женщину.

– Это был Диамант, – говорю я. – Это все благодаря гипнозу.

Он слышит меня? Похоже, никто не слышит.

– Браво! – говорит один из близнецов. – Значит, эту пациентку необходимо выписать.

Уомак нервно сглатывает, откашливается.

– Я… под этим я имел в виду… – Слишком поздно, доктор Уомак. Слишком поздно. – Нам еще предстоит пройти некоторый путь, прежде чем она будет готова к выписке.

– Глупости, – говорит пожилой. – Как мы все знаем, наши лечебницы переполнены. К слову, разве поблизости от вас не строят сейчас еще одну больницу?

Уомак ошеломленно смотрит на него.

– Действительно, строят, – подтверждает Диамант.

Пожилой мужчина поворачивается к нему:

– Правда ли, что вы подавали заявление на должность главного врача здесь около семи или восьми лет назад?

– Да, я…

– И эта должность была предоставлена доктору Уомаку вместо вас?

– Это так, но я не понимаю…

Мужчина перебивает его:

– Тогда, я думаю, мы можем предположить, что критика в адрес вашего коллеги вызвана не чем иным, как завистью.

Лицо Диаманта краснеет.

– Я привлек ваше внимание к этой ситуации исключительно в связи с заботой о пациентах больницы и недовольством методами, которые использует мой коллега, и не более того.

– Эти методы, судя по всему, позволяют излечить пациентов. – Он протягивает руку Уомаку. – Мы больше не будем вас беспокоить. Благодарю, что уделили нам время. – Он поворачивается к Диаманту. – Можем ли мы пройти в ваш кабинет, доктор Диммонд?

– Конечно. – Каким же печальным он кажется, когда уходит, будто его сломили, будто он стал меньше. Бедный Диамант.

Красотка ведет меня обратно в комнату.

– Это не Уомак вылечил меня, – говорю я. – А Диамант и гипноз.

Она делает вид, что не слышит меня, но направляется к лестнице.

– Можете сказать им это? – спрашиваю я. – Этим посетителям? Нельзя допустить, чтобы они считали…

Она останавливается и резко разворачивает меня лицом к себе.

– Знаешь, что со мной будет, если я это скажу?

Я качаю головой.