Нет!

На шестнадцатом или восемнадцатом круге я бью кулаками по кухонному столу. Бумаги летят во все стороны. Я наклоняюсь, поднимаю их и резко шлепаю каждую обратно на поверхность. Я хочу сломать этот гребаный стол, сломать его шатающиеся ножки. Я стучу по нему карандашом. Своим жалким пеналом. Распечатанным листом с маршрутом.

«Панама-Сити, Флорида» – говорится в нем. Я хватаю его.

54

Панама-Сити – песчаный, продуваемый ветрами город. Где-то еще идут застройки; рядом с пляжем – старинный парк развлечений: колесо обозрения и американские горки, которые все еще работают, несмотря на бесконечную борьбу с солью и ржавчиной. Береговую линию называют Полоса Чудес, подразумевая, что она выживает не за счет мотелей и тиковых бунгало, а благодаря милости Божьей, как рыбаки в конце длинного пирса молятся и ждут с непокрытой, независимо от погоды, головой поймать собственное чудо.

Я останавливаюсь заправиться и накапливаю еще больше долгов по кредитной карте. Сверяюсь с распечаткой.

Все это время я искала миссис Шаппель. Я не разговаривала с этой женщиной с детства. Бывший муж назвал ее главной стервой мира, так что с ней может оказаться труднее, чем с Моной Уотсон и Джолин Рабидо вместе взятыми. Тем не менее она сама прислала записку.

Генриетта хотела что-то рассказать маме. Ту ли ужасную новость, которую я только что узнала? Или есть что-то еще?

Миссис Шаппель я запомнила дружелюбной женщиной. Она была из тех взрослых, кто не сюсюкает с детьми. Моя мать учила меня вести себя наилучшим образом на ежегодном барбекю в их доме.

Я всегда спрашивала: «Могу ли я чем-нибудь помочь, миссис Шаппель?»

Однажды она ответила:

– Что ж, думаю, ты можешь помочь мне убрать бокалы для пунша, Лони Мэй.

Мы с ней вместе пошли на кухню, и хозяйка спросила, кем я хочу стать, когда вырасту.

– Как я говорю Шари, девочкам теперь надо делать карьеру на случай, если Прекрасный Принц запоздает.

Она рассмеялась.

По какой-то причине я поведала ей то, что не говорила никому другому.

– Я надеюсь стать художником по естествознанию. Я прочитала об этой профессии в журнале, это настоящая работа.

– То есть иллюстрировать книги по знаниям? – спросила она.

– Я не знаю, почему у этого предмета такое наименование. Лучше просто художник-натуралист. Они рисуют птиц, жуков, растения и тому подобное.

Она отвернулась от стойки и посмотрела на меня так, будто видела не маленькую девочку, дочь человека, работа которого зависела от ее мужа, а человека с хорошей целью. Генриетта сказала:

– Что ж, мне нравится. И дай знать, когда добьешься своего. Хочу посмотреть на результат. – Она сжала губы, кивнула, удерживая мой взгляд еще пару секунд, а потом взяла чашу с пуншем.



Я останавливаю машину, чтобы посмотреть на мои распечатки. Я в полутора километрах от берега, в среднем районе одноэтажных каркасных домов. Проезжаю еще несколько кварталов, вижу припаркованный на улице жемчужно-розовый автомобиль и останавливаюсь позади него. У дома во дворе вместо травы белая галька.

Я стучу в дверь, и миссис Шаппель открывает. Ее лицо покрыто морщинами, но она сохраняет определенную бодрость духа, которая покинула мою собственную мать.

– Да? – спрашивает она.

Я все еще могу притвориться, будто ошиблась домом. Но духу не хватает.

Она поджимает губы.

– Миссис Шаппель, – говорю я наконец. – Я Лони Марроу.

Ее лицо почти незаметно вытягивается, а затем снова оживляется.

– Ну конечно. – Она делает вдох, колеблется. – Входи, дорогая. – Хозяйка усаживает меня на диван и идет на кухню. Затем возвращается и протягивает мне стакан лимонада, такого сладкого, что больше глотка не выпьешь.

– Ты выросла такой красавицей. Ты училась вместе с Шари? Нет, конечно, она чуть старше.

Вот что такое южные манеры. Они держат нас на поверхности, не дают нам говорить о важных вещах. Круги под глазами миссис Шаппель частично замазаны консилером, но никакая косметика не в силах скрыть такой темный оттенок. Она садится в розовом кресле напротив меня.

– Миссис Шаппель, мои соболезнования… насчет Стиви.

– Что ж, спасибо, дорогая.

Повисает пустая тишина.

– Миссис Шаппель, знаю, я вас беспокою. Простите. Я только… должна…

– Тебя мать послала сюда?

– Мама? Нет.

– Может, мне не стоило ей говорить. – Она прикладывает кончики пальцев к своей щеке. – Но когда Стиви не стало, у меня больше не было причин поддерживать эту ложь и дальше.

– Хотите сказать, что видели ее? Недавно?

Она кивает.

– Я приходила в… дом.

– И рассказали моей маме о… наркоторговцах?

– Да, я так полагаю, она передала все тебе. – Миссис Шаппель смотрит на свои руки.

– Нет. Моя мама… все забывает. Мне сообщил… капитан Шаппель. Он не хотел. – Острая боль пронзает горло, а грудь кажется гулкой пещерой.

– Ох, дорогая. Что этот человек тебе наговорил?

– Он сказал, что мой отец… был… – Я бормочу как слабоумная. Генриетта подходит и кладет руку мне на плечо, как учительница в первом классе. Легчайшее прикосновение.

– Дай-ка угадаю. Бьюсь об заклад, он сказал, что твой папа помогал наркоторговцам.

Я киваю, как ребенок.

– Ясно. – Повисает долгое молчание. – А потом сказал тебе, якобы он все узнал и велел твоему папе прекратить?

– Он сказал, что наркоторговцы напали на него и моего отца.

Она отходит от меня и идет через всю комнату за коробкой салфеток, которую и ставит передо мной. Я беру одну и сморкаюсь.

Миссис Шаппель – Генриетта – глубоко вздыхает.

– Ну, по крайней мере, последняя часть – правда.

– Какая?

– На твоего отца действительно напал тот, кто помогал наркоторговцам. – Хозяйка стоит у кресла.

– Значит, это точно не несчастный случай.

Сейчас она смотрит на меня мертвым взглядом. И отрицательно качает головой.

– И не… – Я выкашливаю последнее слово: – Самоубийство?

– О, конечно нет. Вот что я хотела рассказать твоей матери.

– Но мой отец, он…

– Твой отец слишком сильно верил в Фрэнка Шаппеля, я знаю. За все время в рыболовстве Бойд думал, что нет человека честнее. Порядочные люди никогда не думают, что те, кем они восхищаются, могут быть совсем не такими, какими кажутся.

Все приходит в движение, и я балансирую между тем, что знаю, и тем, чего не знаю.

– Погодите. Когда вы говорите «порядочные»… это про моего отца?

Генриетта кивает.

– А не про капитана Шаппеля?

Она двигает головой из стороны в сторону.

Я делаю глоток густого лимонада. Эта женщина явно презирает своего бывшего мужа. Но так ли она отчаялась, чтобы лгать?

Генриетта подходит и садится в кресло-качалку рядом с диваном, но наклоняется вперед, а не назад. Она смотрит на свои сложенные руки.

– Лони, я пыталась сказать твоей матери… – На худом лице миссис Шаппель читается тяжесть. – Видишь ли, Стиви… Фрэнк втянул своего собственного сына во что-то настолько мерзкое… – Она замолкает. Когда же находит силы продолжить, ее голос становится острым, как лезвие ножа. – И это погубило моего мальчика.

Она снова начинает говорить, так тихо, что мне приходится сползти на край дивана, чтобы услышать.

– Ты закрываешь на все глаза, чтобы спать по ночам. Я надеялась, Стиви сможет освободиться от этого ужаса. Что ж, в некотором роде у него получилось. – Генриетта откидывается назад и закрывает глаза, покачиваясь в кресле-качалке.

Я совсем запуталась. Этой женщине больно, и она говорит странные вещи.

Миссис Шаппель упирается локтем в подлокотник. Она смотрит на ковер.

– Когда наши доходы только начали расти, я не спрашивала, откуда деньги. Я выросла в довольно простой семье, мне нравилось, что мы можем позволить себе больше. Но потом какие-то сомнительные типы начали вести себя так, будто они меня откуда-то знали. И наконец мой муж завел любовницу, потому что мог себе это позволить. Тогда я ушла. Я выбрала бедность и гордость. Но не потому, что такая честная и не хочу брать деньги за наркотики. Я думала, что смогу защитить своих детей, но Стиви мечтал жить с отцом, и как только ему исполнилось восемнадцать, он вернулся туда. Фрэнк втянул его в свое грязное дело. Собственного сына, который его так боготворил.

– Погодите. То есть капитан Шаппель получал деньги от продажи наркотиков?

Она снова кивает.

– А мой отец?

– Бойд ничего не знал об этом. Возможно, только он из всего подразделения. Или, может, у него возникли подозрения, отчего он и привлек к себе внимание.

Координаты, написанные почерком отца, отдел по обеспечению соблюдения законов о рыболовстве и охоте. Та девушка, что запирала дверь, сказала: «…Принимаем отчеты осведомителей и тому подобное…»

– Я просто поверить не могу. Капитан Шаппель…

– О, этот человек такой хитрый. Он будет улыбаться и очаровывать тебя, а сам вонзит нож в сердце. Уж поверь.

– Так… вы знаете, что случилось в день, когда умер мой отец?

Она долго молчит.

– Лони, меня там не было. И я бы не назвала свой источник достоверным. Я уже бросила этого паразита Фрэнка Шаппеля, но он заявился сюда пьяным в ту ночь, когда все случилось, думал, я его утешу. После того как подружка устала от него, он приходил сюда раз в месяц или около того и умолял меня вернуться. Говорил, что никто никогда не сможет успокоить его так, как я. Я почти купилась. Но тот день все решил. Фрэнк заявился пьяным, не в своем уме, и рассказал мне свою версию случившегося, версию, согласно которой он не хотел убивать твоего папу, а только вырубил его. И не собирался бросать Бойда лицом вниз и с раной на голове, просто так произошло. И Бог должен простить его, ведь это был несчастный случай. Мне следовало сдать мужа еще тогда, я должна была вызвать полицию. Но он уже глубоко втянул в это Стиви. Я молчала, потому что думала, будто смогу защитить своего сына, уберечь его от тюрьмы. Оказывается, мой милый мальчик не только работал на этих парней, но и считался их клиентом. Возможно, в тюрьме ему было бы безопаснее.

Я так близко к краю дивана, что мне приходится упираться ногами, иначе упаду.

– Внутри меня будто сработал выключатель, – продолжает Генриетта. – Я не могла вернуть твоего папу и не могла никому рассказать, не вовлекая Стиви. Так что я выгнала Фрэнка отсюда, прежде чем он успел наплести мне еще что-нибудь. С этого момента я все силы бросила на то, чтобы увести сына прочь от Фрэнка, от этого скользкого бизнеса. Стиви пытался, он ложился в рехаб. И не раз. Он хотел стать лучше. Но яд продолжал тянуть его обратно. – Она прикладывает салфетку к морщинистой коже вокруг глаз.

Достаю выцветший чек, который сняла с холодильника перед выходом из квартиры, на обороте папины записи:

Фрэнк > Элберт > Дэн
Рации
кто еще?


– Миссис Шаппель, вам это о чем-нибудь говорит?

Она смотрит и кивает.

– Все трое каким-то образом были в этом замешаны. Я не знаю всего, но если тебе нужны подробности, Лони, придется поговорить с кем-то, кто мог получить более достоверный отчет о том, что происходило между ними и что именно случилось в день смерти твоего папы.

– И с кем же…

– С женой Дэна Уотсона. Моной. Мы с ней никогда не говорили об этом, но, думаю, она единственная из ныне живущих людей, кто мог слышать более правдивую историю от своего мужа.

Итак, Дэн Уотсон был там в тот день. И Мона знает правду, но отказалась сказать мне.



Я мчусь назад, останавливаясь только один раз из-за мигающих синих огней позади и дорожного патруля Флориды, который потрудился догнать меня и выписать штраф. Пока я жду, мимо проносится потрепанный синий пикап. Я беру квитанцию, ползу, пока патруль не скроется из виду, а затем снова ускоряюсь.

«Ты хорошо устроилась на севере, Лони Мэй» – так сказал Фрэнк. Другими словами, улетай, Лони Мэй. Или, короче говоря, янки, проваливай восвояси. Фрэнк подговорил Нельсона Барбера испачкать стекла моей машины? ВАШИНГТОН, ЖДИ МЕНЯ! Да был ли это вообще Нельсон Барбер?

Я с грохотом открываю дверь салона Тэмми. Еженедельная процедура Моны уже идет. Ее беззащитная шея склонилась над раковиной, и невестка облила теплой водой голову клиентки. Я выглядываю из-за плеча Тэмми, убеждаюсь, что Мона меня видит, и пересекаю комнату. Подруга Тэмми, Джорджия, тоже там, разговаривает с другими дамами, ожидающими своей очереди. Я сажусь в дальнем конце салона. Мона говорит Тэмми, как ей кажется, шепотом:

– Я знаю, что она вроде как твоя родственница, но мне не нравится эта девушка.

– Я вас слышу, миссис Уотсон, – отвечаю я со своего места.

Джорджия и Тэмми смотрят на меня. Остальные дамы тоже. В моем родном городе, если тебя обсуждают за спиной, ты должен притвориться глухим. Нарушение правила ввергает людей в шок.

Мона поднимает голову с подголовника раковины и смотрит на меня.

Распрямляется.

Тэмми хватает полотенце и изо всех сил старается, чтобы Мона не забрызгала стул водой.

– Ну Лони, – упрекает невестка.

Я не двигаюсь со своего места.

– Тэмми, я просто хочу знать, почему не нравлюсь миссис Уотсон.

Все в салоне слушают.

– Я скажу вам, юная леди, – отвечает Мона. Капли воды усыпали ее пеньюар. – Во-первых, из-за твоего фальшивого акцента янки.

– О, и всё?

– Не всё. Кто дал тебе право прилетать сюда с севера и совать нос везде, где вздумается?

– Ну Мона, – увещевает Тэмми, пытаясь скрыть радость.

– Миссис Уотсон, – отвечаю я. – На самом деле я зашла подстричься, но удачно встретила вас. Знаете, кто мне посоветовал поговорить с вами? Рита Шаппель. Также известная как Генриетта.

Мона встает, пеньюар взлетает за ее спиной.

– Она даже не живет здесь. – Она делает шаг ко мне. – Ты не знаешь, где она живет.

– О, знаю. Я только что из Панама-Сити, миссис Уотсон, и наш разговор имел непосредственное отношение к вам. Ваш муж делал то, чего не должен был делать.

– Ты… Ты прямо как твоя мать! – Она подходит к тому месту, где я сижу. – Гордая, заносчивая. Думаешь, ты лучше нас!

Я остаюсь в своем кресле.

– Миссис Уотсон, скажите, ваш муж…

– Мой муж был замечательным человеком!

Я беру пилочку со стола рядом со мной и принимаюсь шлифовать свои неровные ногти. Мои руки дрожат, но голос тверд:

– Давайте вежливо скажем, что ваш муж сделал неправильный выбор. Но потом решил поступить правильно.

– Он всегда поступал правильно!

– Ну что вы, миссис Уотсон. – Я качаю головой. – Мона.

– Во всем виноват твой папаша! Ума не приложу, почему Дэн решил навлечь на себя неприятности из-за твоего глупого мертвого отца.

Я заставляю себя сидеть на месте.

– Он видел, как умер мой глупый мертвый отец.

– Дурость какая.

– Он взял бумажник моего папы.

– Так Генриетта сказала? Потому что это наглая ложь. Дэнни там даже не было.

Достаю мятый отчет о происшествии.

– Нет, мэм. В этом заявлении вашего мужа говорится, что он был там. Дэн сам так написал.

– Потому что хотел выпутаться из истории! – Красная от гнева Миссис Уотсон вспоминает о других дамах в комнате. Она оглядывается на них с диким взором. – Он не хотел умереть, как глупый Бойд! – До нее дошло, что она сейчас выболтала.

Я изображаю спокойствие, которого на самом деле не чувствую.

– И он думал, у него есть способ освободиться от Фрэнка.

– Не упоминай при мне это имя, – шипит она.

– Капитан Шаппель, этот милый человек? Который купил вам дом?

Ее губы кривятся.

– Я заслужила этот дом, и если думаешь, что можешь прийти сюда и изменить то, что произошло двадцать пять лет назад…

Я встаю.

– Случившегося не изменить, миссис Уотсон. Можно только отыскать правду.

– Правда! Какой от нее прок? Доставляет людям неприятности, вот и все. Лучше не знать.

– Итак, – говорю я. – Дэн подобрал бумажник, который отлетел в сторону, когда Фрэнк ударил Бойда сзади. Веслом по затылку? – Генриетта не упомянула, какой именно тупой предмет использовали. Но по лицу Моны я вижу, что угадала верно. И что она знает эту историю. Услышала от надежного очевидца, своего мужа Дэна.

– А мой папа остался лежать без сознания, лицом в болоте. – Я произношу фразу без вопросительной интонации.

Мокрые волосы Моны падают с ее щек на поникшие плечи.

– Кто тебе сказал?

Дэн наверняка ей говорил. Но после того как ему выстрелили в лицо, его жена благополучно забыла подробности. Взяла дом и заткнулась.

Тэмми не пытается меня утихомирить. Она стоит в стороне и слушает.

Мона смотрит на нее, потом на Джорджию, потом на других женщин в салоне.

– Они отнимут мой дом! Это все, что у меня есть!

Тэмми подходит к ней.

– Сейчас, Мона. – Она кладет руку на плечо миссис Уотсон и снимает полотенце с ее шеи.

Едва взглянув вниз, Мона достает свою сумочку. Прямо в пеньюаре и не обращая внимания на свои неуложенные влажные волосы, она выходит за дверь.

Тэмми наблюдает за Моной в окно, проверяет, что та вне зоны слышимости, затем издает победный крик и дает мне пять. Она улыбается, как будто только что выиграла в лотерею.

Остальные женщины в салоне сидят с открытыми ртами. Тэмми объявляет, что их стрижки переносятся. Дамы все равно хотят скорее уйти и рассказать историю всем, кто готов будет слушать. Тэмми вешает табличку «ЗАКРЫТО» и вытаскивает меня за дверь. Она проезжает два квартала до офиса Фила, выводит меня из машины и тащит мимо Розалии. Тэмми рада ужасным новостям, которые каким-то образом доказывают ее правоту.

Мы садимся напротив Фила, и в основном говорит Тэмми, за исключением тех случаев, когда ей надо, чтобы я что-нибудь добавила. Что, например, сказала Мона или миссис Шаппель? И тогда невестка просит: «Скажи ему, Лони, скажи ему».

Фил никогда еще не слушал меня с таким вниманием. Он записывает каждое мое слово, выступая в качестве личного секретаря в этом самом личном деле. Его челюсть двигается, пока он пишет. Брат зол? Потрясен? Представлял ли он, как и я в течение многих лет, какими, наверное, были последние минуты жизни нашего отца? Только на сей раз нам, кажется, открылась правда.

Папа натыкается на торговцев наркотиками и пытается их остановить. Шаппель и Дэн Уотсон должны стоять на страже и прикрывать преступников от полиции. Но мой папа не видит своих так называемых друзей. В одной руке у него огнестрельное оружие, в другой – бумажник со значком, и сзади наносит удар его хороший приятель, нехороший человек Фрэнк Шаппель. Пистолет падает в воду, а бумажник летит в сторону. В суматохе Шаппель не замечает кошелька.

А вот другой замечает – Дэн Уотсон тоже был соучастником, пока не увидел, на что способен Фрэнк. Дэн, должно быть, поднял бумажник и спрятал его. Он подал свой отчет два месяца спустя. Пытался ли диспетчер выбраться из грязного бизнеса Шаппеля? Был ли отчет страховкой, способом удержать Фрэнка? Уотсон только и мог, что приложить свое дополнение к делу. Через неделю ему выстрелили в лицо. И без ведома Шаппеля или кого-либо еще этот клочок бумаги пролежал в открытом доступе в течение двадцати пяти лет, пока мой брат и его друг Барт не наткнулись на него. Не будь мама так ошарашена, не купись она на историю Фрэнка, не считай его таким верным другом – как и я, как и все до сих пор, – если бы кто-то сразу провел расследование, они бы нашли бумагу и стали задавать вопросы. Может, они вышли бы на старого доброго надежного Фрэнка Шаппеля.

Фил что-то строчит в блокноте. Мы закончили, а он продолжает писать.

– Я должен вызвать сюда Барта. Нам нужно обратиться в прокуратуру, – говорит брат, ни к кому конкретно не обращаясь.

Тэмми отвечает. Может, соглашается с ним, но я больше не слышу их голосов. Комната сужается до размеров булавочной головки. Я вижу только убийцу. Как он предлагает мне клюквенный сок в своем доме. Как сверкает своей улыбкой на миллион долларов. Как показывает мне свои камелии, свой чертов ревень.

Человек, который утешал меня по поводу «плохих поступков» моего отца. Человек, который бросил моего отца, и тот вдохнул в легкие коричневую воду. Шаппель, конечно же, тот самый «браконьер», который выстрелил в Дэна Уотсона в упор.

Фил пишет, его внимание приковано к блокноту.

– Мне нужно идти, – говорю я.

Возвращаюсь на парковку салона как зомби. Сажусь в машину, тихая, спокойная и горящая ненавистью к Фрэнку Шаппелю. Я убью его голыми руками. Я найду у него на кухне самый острый нож. Я выверну его внутренности, как будто он чучело птицы. Я подожгу его дом и буду слушать крики. Еще вчера я не считала себя способной на такое. Но кровожадные мысли пульсируют в мозгу; и всё, чего я хочу, – это задушить ублюдка, оторвать ему голову. А ведь он вел себя как наш защитник, пытался снискать расположение моей матери, приучил нас доверять ему без вопросов.

Солнце садится, когда я добираюсь до дома с жимолостью.

На лужайке перед соседним домом лежат брошенный бейсбольный мяч, перчатка, бита. Я хватаю биту и иду по ступенькам крыльца Шаппеля. Мое бьющееся сердце – это шарик фосфора, горящий так жарко, что может вылететь из груди. Я без стука распахиваю незапертую дверь и сжимаю биту двумя руками, крича: «Шаппель! Фрэнк!»

Пойди я в тот день с отцом, могла бы что-то сделать, как-то предотвратить трагедию. Отвлечь, предупредить. Теперь мне осталась только месть.

– Вылезай, где ты прячешься, ты, мешок с дерь…

Я пинком открываю дверь спальни. Пусто. Я заглядываю в каждую комнату, в каждый шкаф, даже в сад, но Шаппеля просто нет дома.

55

Мне надо кому-то рассказать, мне нужно быть с кем-то, я хочу упасть и чтобы кто-то меня поймал. Еду в магазин каноэ, но он закрыт, заперт наглухо. Мчусь к дому Адлая не потому, что хочу вернуть отношения, а потому, что мне нужно куда-то пойти. Нужен кто-то, кто помешает мне найти Фрэнка Шаппеля и вышибить ему мозги. Я стучу, потом колочу, но Адлай не подходит к двери. На его крыльце плетеный ковер, и я вдруг ощущаю такую усталость, что мне жизненно необходимо лечь. Я сворачиваюсь на коврике всего на минуту, позволяя теплому ветру щекотать волоски на руках. Слышу шорох камыша на озере неподалеку. Потом какое-то время ничего нет.

– Лони. Лони.

Я открываю глаза, и вот он, мое прекрасное видение. Я умерла, а он мой архангел Гавриил.

– Что ты делаешь? – спрашивает Адлай.

Я пытаюсь сесть прямо и чувствую самый ужасный запах изо рта в своей жизни. Волосы падают мне на глаза, и я отбрасываю их. Я вспотела, а на лице остались вмятины от плетеного ковра.

– Не знаю, – признаюсь я.

– Что случилось? В чем дело?

– Тебя здесь не было.

– Я пошел искать тебя, – говорит он.

– Правда? А ты же вроде меня бросил.

– Видимо, нет. – Его лицо на уровне глаз. Руки так близко.

– Я была в Панама-Сити. Потом у Тэмми. Затем приехала сюда.

– Я рад, что нашел тебя.

– У себя на крыльце.

– Ну знаешь же, что говорят о тайных желаниях сердца.

Он же не про меня, правда?

– Я сегодня едва не убила человека, – сознаюсь я.

– Серьезно?

Киваю, затем трясу головой.

– Нет, его дома не оказалось.

Адлай достает пачку леденцов и протягивает ее мне.

– Все настолько плохо, да? – спрашиваю я.

Он кивает.

Я беру кружок мяты и кладу на язык.

– После того как мое дыхание станет лучше, ты меня обнимешь?

– Думаю, с этим я справлюсь.

Встаю, все еще шатаясь. Мы обнимаем друг друга, и я прижимаюсь к нему всем телом. Он пахнет как самшит на теплом ветру. Мы стоим так несколько минут.

Его дыхание щекочет мне ухо.

– Не хочешь зайти ко мне в дом?

Адлай поворачивает ладонь вверх и указывает на дверь, как тогда, на пристани, когда сказал: «Карета подана». Это та же самая рука, которая потянулась ко мне в гамаке из твердого дерева, приводя меня туда, где мне и место. Я расправляюсь с леденцом, касаюсь лица Адлая обеими руками и целую. И боже милостивый, он целует меня в ответ. Мы стоим на пороге несколько долгих восхитительных минут, а потом Адлай отступает. Он поднимает палец и говорит:

– Не играй с моими чувствами.

– Если бы это была просто игра, – отзываюсь я.

Мы проходим через дверной проем и поднимаемся в комнату Адлая, в домик на дереве, в его уютное гнездо. Мне так важно ощущать тепло любимого. Я молчу, не рассказываю ему о своем ужасном дне, ничего не обсуждаю. Сегодня вечером я говорю только то, что можно сказать без слов, а он отвечает так, что это невозможно передать словами.

56

5 мая

Утром я просыпаюсь первой. Тени листьев играют на простыне и танцуют на гладкой груди и лице Адлая. Его губы нежно надуваются. Я встаю, одеваюсь и молча выскальзываю наружу.

Дуб, отбрасывающий тени на его окна, качается на ветру. Я стою у основания и слушаю звук. Дерево окружено барвинками, я наклоняюсь сорвать цветок и замечаю разлом на клумбе, который ведет к стволу. Узлы и низкие ветки так манят, что я не могу устоять. Подтягиваюсь и использую каждую точку опоры, чтобы подняться повыше. Добираюсь до толстой горизонтальной ветки и сижу, разминая лепестки барвинка под носом.

Звук шагов заставляет меня вздрогнуть. Я смотрю вниз и вижу Адлая.

Он натянул джинсы, но оставил грудь обнаженной. Мой испуг превращается в трепет.

– Привет! – окликаю я.

Он запрокидывает голову назад.

– Я думал, ты меня бросила.

Я качаю головой.

– Подвинешься? – Адлай делает шаг вперед и тянется так, что мне кажется, он уже забирался на это дерево раньше.

Мы сидим рядом, не касаясь друг друга, но воздух между нами искрит. Адлай опирается на вертикальную ветку.

– Итак, Лони. Пора все рассказать.

Я начинаю говорить. История начинается, как ручеек, но превращается в поток – все, что я скрывала, и все, чего до сих пор не знала. Мона Уотсон и Генриетта, Фрэнк Шаппель и мой отец. Я рассказываю Адлаю о дневнике, о мамином саде, о потерянном ребенке. Я тяжело сглатываю. Меняю положение на широкой ветке.

Я наклоняюсь к нему и прислоняюсь к его груди, стараясь не столкнуть нас обоих. Он обнимает меня, и я говорю, пока не выкладываю все. Минуту он молчит. Вот сейчас скажет: ну ты и чокнутая. Но вместо этого Адлай говорит:

– Видишь, как приятна правда?

Я приглаживаю волоски на его руке.

– Я думала, ты у нас всегда был самым правдивым человеком в комнате.

– Не совсем.

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть вверх.

– Не волнуйся. Прошло много лет, – успокаивает он.

Я сажусь прямо.

– Хм. Ты чего-то не сказал. Валяй, Бринкерт. Покончим с этим.

Он смотрит в сторону, возможно решая, может ли мне доверять.

– Кажется, я упомянул свою бурную юность.

Я киваю.

– Садись поудобнее. Это довольно длинная история. Ее мало кто знает.

Я прислоняюсь к нему. Он водит ладонью вверх и вниз по моей руке.

– И она некрасивая.

Я ничего не говорю.

– Знаешь, в старшей школе я начал курить травку, тусовался с наркоманами, врал родителям. Сейчас травка разрешена в большинстве мест, но тогда было иначе, – начинает Адлай.

Я молчу.

– Чтобы обеспечить себе… источник, я сам начал приторговывать. Сначала понемногу, потом помногу. Мой дилер обратил на меня внимание. Сказал, что купит мне катер на водных лыжах – «Стингрей», если я совершу несколько перегонов из Лодердейла в Бимини и обратно. Настоящая сделка, как я по глупости подумал. – Он долго молчит, качая головой из стороны в сторону. – Я не знал, что урод уже делал так раньше, привлекал подростков, ведь несовершеннолетние вызывают меньше подозрений, мало ли, решили покататься на отцовской лодке, вот и все. «Стингрей» был красивым. Я с первого взгляда влюбился в эту лодку. Мне не терпелось покатать друзей на катере. Но для этого требовалось стать контрабандистом, хотя мой источник никогда так не говорил. «Всего пара рейсов», – сказал он. Показал мне, как лодку оборудуют фальшивыми панелями. Я совершил первый рейс чуть больше чем за три часа и нашел нужных людей на пристани в Бимини. Они заправили лодку и загрузили меня десятью большими тюками и парой килограммов кокаина – чего я не ожидал, – и все это спрятали в хитрых отсеках.

Я пытаюсь представить Адлая наивным подростком-наркоторговцем.

– Все шло хорошо, пока я не вернулся в воды США и меня не остановила береговая охрана. Они подошли к лодке и сели на нее. До этих долгих двадцати минут я и не подозревал, как сильно дорожу свободой. Они ушли, ничего не найдя, просто сказали: «Доброго дня, молодой человек». Я медленно плыл дальше, пока они не скрылись из виду, а затем быстро вернулся за пределы вод США. Открыл панели и вывалил все наркотики за борт, а после опять пересек рубеж и затопил прекрасный катер на рифе у острова Юпитер.

– Ого. Серьезная неприятность, – замечаю я.

– Я взял шлюпку и поплыл к берегу. Вернулся в Форт-Лодердейл автостопом и стал ждать, пока меня арестует полиция.

– И как, дождался?

– Нет. Но если бы они пришли, я бы сказал правду и принял последствия.

– Но ты был несовершеннолетним.

– Ага.

– Вряд ли они придут и заберут тебя сейчас. А как насчет парня, который купил тебе лодку?

– Он был учителем в моей школе. Мистер Хоули. Отвечал за наказания. Он мало что мог сделать, за исключением одного случая, когда поймал меня в пустом коридоре, толкнул к стене и сказал: «Ах ты, мелкий придурок». Но тут из-за угла вышел другой учитель, и мистер Хоули притворился, что отчитывает меня за какое-то нарушение. «И не смей больше мне попадаться», – пригрозил он. Уж поверь, я примерно учился до самого конца школы. Слава богу, никто из вышестоящих в цепочке торговцев за мной так и не пришел. Мистер Хоули, вероятно, заложил свой дом, чтобы ему не пришлось отвечать перед собственным поставщиком.

– И больше ничего не было?

Он качает головой.

– Ты такой везучий.

Никто из нас ничего не говорит в течение нескольких минут.

– И ты раз и навсегда отказался от лжи? – спрашиваю я.

– Не сразу. На самом деле я потом еще врал родителям, чтобы неделю не выходить из дома. Сказал им, что у меня грипп. А сам сидел в комнате с выключенным кондиционером и потел. Представлял, что могло произойти и что еще может. Однажды зашел мой сосед Прескотт, потому что потерял меня в школе. Мы дружили еще в начальных классах, но с тех пор я стал тусоваться в другой компании. Не вдаваясь в подробности, я сказал ему, что переоцениваю свою жизнь. Он сказал: «Я делаю так каждое воскресенье, чувак». Оказывается, Прескотт был квакером. Он пригласил меня на воскресное собрание. В основном люди просто сидели. Время от времени кто-нибудь вставал и что-то говорил, но встреча была в основном посвящена тишине. Я продолжал ходить туда с Прескоттом и его семьей. У квакеров есть постулат, что вы просто всегда говорите правду, вот так просто. В то время мне это казалось довольно радикальным изменением, и я хотел увидеть, что из себя представляет такая честность.

Я киваю.

– Для остальных моих приятелей это было совершенно не круто. Через какое-то время никто из наркоманов со мной больше не разговаривал, и это было больно. «Ну так на чем основана наша дружба?» – спросил их я. Они повернули головы ко мне и моргнули. Поэтому я общался с Прескоттом и несколькими его друзьями. Моя семья не понимала воскресных посиделок, но наши отношения улучшились, поэтому родные не возражали.

Я прижимаюсь к его груди.

– Приятно знать, что это возможно… улучшение семейных отношений.

– Я хотел бы познакомиться с твоей семьей, – говорит он, кладя подбородок мне на голову.

И моему затуманенному похотью мозгу это действительно кажется хорошей идеей.

Листья шелестят и трепещут. Мы сидим на дереве еще немного, наслаждаясь ветром. Потом спускаемся вниз. Адлай, все еще босиком, ведет меня к той части озера, которая питается от родника и защищена тростником. Мы оставляем нашу одежду на ветке дерева. Этот природный бассейн чист, и мы погружаемся в него, открываем рот и пробуем сладкую воду.

На обратном пути домой, еще мокрые, мы проходим мимо моей машины. Там, на пассажирском сиденье, лежит то, что я нарисовала, прочитав дневник матери.

– Могу я тебе кое-что показать? – спрашиваю я.

Он слегка кивает.

Я отпираю машину и чувствую жар, тянусь через свой набор для творчества за самодельной книгой и заношу ее в дом. Объясняю Адлаю смысл каждой страницы, а когда заканчиваю, он поворачивается лицом ко мне.

– Что?

Он касается моих волос.

– Я думаю, ты показываешь это не тому человеку.