Грустное дело эта старость. Моя мать и ее ровесники кажутся словно меньше ростом, и мне интересно, чувствуют ли они это внутри. Те, кто не болен и придерживается своего распорядка, у кого есть очки под рукой для выполнения важных дел и кто не задерживается у зеркала, возможно, не осознают, насколько они постарели. Может, это касается и мистера Хэпстеда, который ходил в нашу церковь и был другом семьи, всегда немногословным и тактичным.

– Мистер Хэпстед, здравствуйте! Вы, наверное, меня не помните.

Он поворачивается, щурится.

– Ты – Лони Марроу. – Хэпстед делает паузу. – Когда ты успела так постареть?

Я смеюсь. Вот вам и такт. Интересно, что еще ушло со временем. Ему, должно быть, так же неприятно видеть меня в тридцать шесть лет, как мне лицезреть сутулого старика. Но если он может быть откровенен, то и я могу.

– Мистер Хэпстед, как ваша память?

Он опирается тощим бедром на стол.

– Острая, как стекло, а что?

– Я хочу спросить вас о своем отце.

– Хм. А я думал, ты пришла из-за того, что я такой красавчик, – язвит он и делает паузу. – Твой папа был очень порядочным парнем.

– Ага, – говорю я. – Вы организовали его… похороны.

– Почему все говорят «похороны» так, будто это плохое слово? Похороны, похороны, похороны. Но я очень сожалею о твоей утрате, – добавляет он, вспоминая о манерах.

– Было ли что-нибудь… необычное? – Я веду к информации, которую, возможно, не хочу слышать.

– Необычное? Надо подумать. – Он смотрит на молдинг короны. Через минуту говорит: – Это были очень хорошие похороны. Все по высшему разряду.

Хэпстед не приглашает меня сесть.

– Да, капитан Шаппель сказал мне, что заплатил немного… сверх.

– Да? Насколько я помню, то были деньги, собранные женами сотрудников рыболовства. Фрэнк, должно быть, внес свой вклад. – Хэпстед глядит куда-то вдаль, возможно просматривая данные в своем мозгу. – Ага, в том году было двое больших похорон, оба раза офицеры отдела дикой природы. Оба первоклассные. – Кажется, он резко отключает память и садится открывать почту.

Я тоже сажусь.

– Мистер Хэпстед, возможно, вы не помните, но…

Он бросает на меня взгляд, говорящий: «Осторожно, мисси».

– Было что-нибудь странное в том, как умер мой отец? – Я очень надеюсь, что старик не знает подробностей.

Он вздыхает.

– В нашем деле память, подобная моей, – проклятие. Людям в основном не нужны подробности. Так что все должно оставаться здесь. – Хэпстед постукивает себя по виску.

– Конечно, я понимаю. Просто мой брат инициировал… гм… Вы помните что-нибудь о следствии?

– Насколько я помню, твоя мама не хотела его проводить, и кто мог ее упрекнуть?

Старик останавливается.

Мое сердце сжимается. Он знает. Я продолжаю:

– И все знали, что он утонул, так что…

– О да, это было утопление, все в порядке. – Он снова смотрит из-за очков. – Но пришлось закрыть рану, знаешь ли, жидкость, бальзамирование… – Старик поворачивается ко мне. – Что ж, вряд ли ты хочешь…

– Рану?

– На голове.

Стоп. Что он такое говорит? В мозгу вспыхивает крошечный огонек, и все мои детские теории возвращаются обратно. Папа запутался в леске, упал спиной вперед с каноэ прямо на кипарисовый корень. Я почти кричу вслух: «Верно! Он ударился головой!» На краткую секунду картина кажется такой очевидной. Все остальное было ошибкой.

– Мистер Хэпстед, Дэн Уотсон написал отчет, где говорилось…

– А вот Дэн Уотсон был другим покойником, о котором я упомянул. Тот же год. Гроб премиум-класса, роскошный памятный венок и все такое прочее.

Хэпстед вспоминает, сколько денег он загреб. А я здесь, в стране своих фантазий, с несчастным случаем, когда без слов знаю, что у моего милого отца выдался такой черный день, что даже болото не могло поднять ему настроение. Он набил грузов в карманы, отшвырнул бумажник, упал с неустойчивого каноэ, ударившись головой, и ушел, даже не сказав: «О, черт, я же отец, и мне не следует так делать». Желчь бурлит у меня в желудке.

Хэпстед бормочет:

– С Уотсоном у меня была настоящая проблема. Дробовик с близкого расстояния в основном взрывает лицо, в отличие от утопления, когда все равно придется иметь дело с кожей, пробывшей так долго в воде…

Мое горло обжигает, и я выбегаю, хлопнув дверью. На стоянке наклоняюсь и блюю, громко и долго. Не следовало приходить сюда. Я делаю глубокий, судорожный вдох, выпрямляюсь и иду к своей машине. Мне нужно убраться к черту из этого города.

Я проношусь мимо нашего дома, а затем дома Джолин Рабидо, куда кто-то начал сбрасывать старые бочки, как будто развалин дома самих по себе недостаточно.

Почти без четких мыслей я направляюсь к магазину каноэ. Уже поздно, и времени на греблю нет. Но я должна заменить эти ужасные картинки другой. Чем – болотом или видом самого Адлая? Он точно не захочет слушать о моих бедах, а я не хочу ими делиться. Мистер Хэпстед, взорванное лицо Дэна Уотсона, раздувшаяся кожа моего отца и сочащаяся рана на голове. Я должна стереть их из воображения.

Все еще жарко, но солнце уже низко висит в небе. Я споласкиваю рот водой из бутылки, выплевываю ее на гравий, жую жвачку. Прохожу через пустой магазин и выбираюсь на док. Адлай сидит у сарая, чистит и ремонтирует каноэ из стекловолокна. Он сгорбился ко мне спиной, в одном комбинезоне, без рубашки, открытые бока демонстрируют хорошо сложенное тело. Даже если мужчина мне совсем не подходит, я могу им повосхищаться.

И что, я за этим сюда пришла? Следовать своим худшим наклонностям? Прыгнуть в аттракцион, который отвлечет меня от смятения и ужаса? Я делала так раньше, и ничего хорошего не вышло. Он в паре метров от меня, а я не сказала ни слова. Если тихонько вернусь к своей машине, Адлай и не узнает, что я приходила.

Но он, наверно, чувствует мое присутствие, потому что оборачивается. Вид у него мальчишеский. Он сбрил бороду. На лице крошечные пятна краски.

– Привет! – говорит он.

– Привет.

Адлай краснеет, идет ко мне.

– Прости мой формальный наряд. – Он не улыбается, пока я не смеюсь.

Его чисто выбритое лицо худощавое, и я еле сдерживаюсь, как хочется дотронуться до гладкой щеки.

– Что случилось с усами?

– Мой приятель сказал мне, что они не нравятся дамам.

– И сколько дам собираешься впечатлить?

– Всего одну. – Он не отводит взгляд. А вот я отвожу.

– Я тут подумала… в смысле, ты не разрешишь мне покататься на каноэ сейчас, всего полчаса или около того.

– Уже почти закат.

– Ага. – И зачем я только приехала.

– Извини, – говорит он. – Просто, если что-нибудь случится…

– Да нет, все в порядке, я понимаю. – Я засовываю руку в карман, и мои пальцы касаются чего-то мягкого. Вытаскиваю червяка, которого купила в «Спорттоварах Нельсона». – Вот, я, гм… принесла тебе подарок. – Вкладываю ему в руку неоново-розовую приманку. – Он пережил стирку, поэтому очень чистый.

– О, червяк. Как трогательно.

– Люблю такие вещи. – Я глупо щелкаю передними зубами. – Текстура.

Адлай наклоняет голову набок.

– Что ж, увидимся. – Поворачиваюсь и иду обратно через здание к парковке. Я уже почти у своей машины, когда слышу шаги по гравию и оборачиваюсь. Адлай движется быстро и останавливается, чтобы не столкнуться со мной.

– Э… ну вообще, есть один вариант. – Он делает шаг назад, чтобы не стоять так близко. – Только не думай… То есть если бы я поплыл с тобой, ты могла бы… Не возникло бы проблем. С… правилами.

Я оцениваю его. Ладно, он симпатичный. Конечно, некоторые серийные убийцы тоже поначалу вызывают симпатию. Но, черт возьми, Адлай мне слишком нравится.

Он ждет моего ответа, нервный, бесхитростный, словно подросток, приглашающий меня на танец. В гребле на каноэ с любым парнем есть свои опасности, не так ли?

– Хорошо, – говорю я.

Он откидывает голову назад на долю сантиметра.

– Хорошо! Тогда ладно. Мы можем взять мое каноэ.

Мы возвращаемся через магазин, и Адлай бросает мне неоткрытую бутылку спрея от комаров.

– Сейчас с ними худшее время дня. Да ты и сама знаешь.

Он идет отпереть сарай, а когда возвращается, я вижу, как ко мне приближается перевернутое каноэ на красивом голоруком теле в комбинезоне. Адлай достигает берега, ставит каноэ и улыбается мне.

– Берестяная кора, – говорит он, указывая на лодку.

– Да, – отвечаю я. – Таких теперь больше не увидишь.

– Плесень и гниль съедят его, если не поостеречься. Сущий ад в плане обслуживания, но в воде настоящее чудо.

Этот мужчина держится одновременно по-мальчишески и решительно, обладает ясной уверенностью, устойчивый, как сигнальная лампа. Я заканчиваю со спреем от насекомых и отдаю бутылку Адлаю. Он мажет руки, шею, уши, грудь. Затем бросает бутылку в каноэ и держит лодку неподвижно, пока я забираюсь внутрь.

Сидений нет, поэтому встаем на колени. Я впереди – не слишком рада, хотелось бы точно знать, как ведет себя береза. Но это его каноэ. И я знаю, как быть фронтменом.

Несмотря на то что я сказала Эстель о плавании на каноэ с парнем, возможен и другой сценарий. В лучших обстоятельствах это может быть похоже на медленный танец, когда ты реагируешь на движения другого человека. Сейчас я Джинджер, а Фред ведет сзади. Тем не менее это лучше, чем танцы, потому что в гребле на каноэ мы можем поменяться местами и один и тот же человек не всегда главный.

По мере того как мы удаляемся от дока, становится ясно, что Адлай не шутил. В балансе между передней и задней частью я чувствую его доверие – наши гребки хорошо согласованы, и мы легко движемся по воде.

Адлай следует моему ритму и опускает весло, когда это делаю я. Я чувствую, как он держит постоянное, равномерное давление между веслом и водой и тонко ведет нас по течению. Поверхность спокойная, но я чувствую, что нам будет хорошо вместе даже в более трудных условиях, например при пересечении озера на ветру или беге по порогам. Нам не нужно даже говорить.

38

20 апреля

День Хизер и Бобби. В начальной школе я показываю инспектору детской площадки записку с подписью Тэмми, разрешающую мне забрать детей, и они бегут навстречу. Сегодня выпускной вечер в старшей школе Вакулла и самый загруженный день в году в салоне. Работа, которой занимаются в основном старшеклассники, отменяется. Я отложила разбор вещей матери и птиц Эстель, чтобы провести день с детьми.

В их доме мы перекусываем, а затем играем в несколько дурацких игр с переодеванием со шляпами и перчатками бабушки Лорны, которые я принесла с собой.

Бобби это быстро утомляет, и он спрашивает, не хочу ли я поиграть в пятнашки на улице.

– Конечно. Вы, ребята, начинайте, а я выйду через секунду.

Они бегут на задний двор, пока я заворачиваю шапки в ткань.

Открываю стеклянную дверь, чтобы присоединиться к ним, а Хизер говорит своему брату:

– Нет, Бобби, не трогай его!

Тот выглядывает из-за заднего угла дома.

– Он просто спит, – говорит Бобби.

Спрашиваю у Хизер, что он нашел, может ящерицу или лягушку. Я подхожу к племяннику сзади и вижу, что он одним пальцем вот-вот коснется кончика массивного бугристого хвоста.

– Бобби, нет! – кричу я, но уже слишком поздно. Аллигатор ощутил прикосновение и поворачивает к нам открытую пасть.

Я подхватываю Бобби на руки и кричу:

– Хизер! Живо в дом!

Я перепрыгиваю через порог вслед за ней и закрываю прозрачную дверь как раз в тот момент, когда аллигатор нагоняет нас, ударяясь нижней частью своей большой распахнутой пасти о створку. Я запираю дверь, и мы втроем прижимаемся друг к другу, стоя в стороне от стекла и наблюдая, как тварь бьется и бьется о собственное отражение.

Аллигаторы могут бегать быстрее людей, слава богу, наш был повернут в другую сторону и находился в ограниченном пространстве, когда начал преследование. Еще раз дернувшись напоследок, монстр поворачивается и ковыляет по двору. Я чувствую два маленьких птичьих пульса под своей хваткой и мой собственный, ненамного медленнее.

Хизер смотрит на меня, ее лицо все еще напряжено от страха.

– Что ж, это было захватывающе, – говорю я.

У Бобби большие глаза. Строго смотрю на него.

– Теперь ты знаешь, что происходит, если тронешь аллигатора за хвост.

Он дважды кивает.

Я должна позвонить Филу. Но вместо этого звоню в справочную, узнать, кто может нам помочь. Оператор перенаправляет меня на горячую линию рыболовства.

Мы ждем.

Раздается стук в парадную дверь, и я впускаю в дом двух парней. Нижняя губа более крупного мужчины распухла от жевания; тот, что помоложе, вежлив, но торопится, прямо машина с работающим двигателем. Аллигатор в дальнем конце двора; я открываю раздвижную дверь, затем снова быстро закрываю ее. Мы с детьми придвигаем три маленьких деревянных стула и садимся посмотреть. Похоже на живое шоу аллигаторов, куда я ходила с Адлаем, только эти люди действительно в опасности и делают все не потехи ради. Офицеры загоняют животное в угол, хватают за хвост и после нескольких неудачных попыток переворачивают на спину. Наконец более крупный мужчина садится на него и обматывает челюсти толстой веревкой.

Потом достает пистолет. Я встаю, загораживая детям обзор, и говорю:

– Знаете, что нам нужно? Попкорн! Идем, поможете мне его сделать.

Они показывают мне, где находится автомат для попкорна, и Хизер забирается наверх, чтобы открыть еще один шкаф, но, услышав выстрел снаружи, останавливается. Она и Бобби смотрят друг на друга. Потом Хизер сползает вниз, и дети бегут к стеклянной двери.

Офицер поменьше выползает с участка через аккуратную прямоугольную дыру в деревянном заборе размером с собачью будку и тянет следом бездыханного аллигатора. За оградой поблескивает канал.

– Он его убил, – говорит Бобби и смотрит на меня.

Я обхожу дом, офицеры затаскивают аллигатора в кузов грузовика.

– Трехметровый, – сообщает крупный мужчина.

– Я думала, вы попробуете его перевезти, – говорю я.

– Нет, мэм. – Табак за нижней губой мешает ему говорить ясно. – Если уж они раз приходят, то, как правило, возвращаются.

Интересно, правда ли это?

– Так вы собираетесь починить забор, да?

– Мэм?

– Дыра, которую вам пришлось сделать в заборе…

– Эта? Тут-то и пролез ваш дружелюбный аллигатор, мэм. Мы ничего не делали.

– А кто же?

– Не знаю, но они серьезно постарались. Большая вышла дырища.

Уже собралась кучка соседей. Вместе с ними мы с детьми наблюдаем, как мужчины опускают аллигатора на кузов грузовика хвостом вперед. На голове одно красное отверстие в задней части кожистого черепа.

Что-то торчит изо рта – толстая леска.

– Этого аллигатора кто-то держал у себя, – говорю я.

Молодой человек изучает леску.

– Верно, – отвечает он.

– И кто вам заплатит? Рыболовство?

– Наша добыча уже тут, – смеется он.

Лэнс Эшфорд подъезжает к грузовику, паркуется и выходит. Младший ловец аллигаторов тараторит:

– Здравствуйте, офицер, мы получили лицензию штата Флорида в качестве официальных подрядчиков для подразделения по борьбе с аллигаторами…

– Расслабься, – говорит Лэнс. – Я не при исполнении, просто живу здесь. – Он поворачивается ко мне. – Что случилось?

– Посмотри на это. – Я указываю на тяжелую леску во рту аллигатора, затем подвожу Лэнса к задней части участка Фила и Тэмми. Там в заборе разрез, аккуратный свежий квадрат, такой, чтобы пролез стокилограммовый монстр. Выпиленные доски прислонены к неповрежденной части забора. Друг наклоняется осмотреть их.

– Лэнс, кто-то пытается запугать меня – нас. И у них это получается.

Хизер и Бобби делают шаг вперед, чтобы заглянуть в дыру в заборе, и каждый кладет маленькую руку на одно из больших плеч Лэнса.

– Привет, – говорит он, по очереди поворачивая голову к каждому из них. – Хотите пойти посмотреть на моих малышек?

Пока мы идем к таунхаусу Лэнса, я звоню Филу.

– Что за черт? – повторяет он несколько раз.

Я уверяю его, что все в порядке, и диктую ему список предметов со склада, которые, по словам Лэнса, понадобятся для починки забора.

Я рада возможности повидаться с женой Лэнса, Шерин, и их двумя маленькими дочками, сижу на диване и смотрю, как играют четверо детей.

Бобби и Хизер продолжают поглядывать на меня – своего рода проверка как для меня, так и для них.

К тому времени, как я возвращаюсь в Таллахасси, уже семь часов, и у меня нет ни сил, ни желания есть. Я просто плюхаюсь на покрывало и смотрю в потолок. Если подумаю о том, что могло случиться, то сломаюсь. Такие ужасные челюсти, такая нежная кожа. Но худшего не произошло, – успокаиваю я себя. Все целы.

И все же, кто будет это делать – подвергать детей опасности – и зачем? Есть ли какая-то преследующая меня злобная сила, которая может причинить вред людям, которых я люблю?

Мой разум вертится как вихрь. Мне нужно отвлечься, что-то почитать, занять мозги и остановиться. Мамина тетрадь «САД».



Неужели каждый завтрак должен начинаться с цыканья и презрения к любой моей попытке подружиться? Я просто предложила: «Как насчет того, чтобы пойти в город и купить тебе новое платье?», а она ответила: «Что не так с тем, что на мне?» Я сказала: «Я не критикую твой гардероб, дорогая». И тогда она проворчала себе под нос: «Как раз критикуешь». Я выпалила: «Не могла бы ты последить за языком? Я устала от этого!» Она умчалась, как ураган, захлопывая за собой двери. Сейчас сидит в своей комнате, топает ногами. А я сижу в саду.

Как там Мэй говорила о гневе? «Когда сердит – зерно кидай и не смотри куда. Коль тебе нужен базилик – обиду закопай». Что ж, пачка семян у меня есть, и Мэй редко ошибалась. Бросаю в землю по крошечному зернышку и шлю им вслед оскорбления. Вы мелкие семена. Жалкие. Ничтожные! Сморщенные! Вскоре я начинаю хихикать и понимаю, что стишок, похоже, травяное лекарство от гнева.

Я предложила поход по магазинам, чтобы прогнать одно конкретное облако. Прошлой ночью я пыталась поговорить с Бойдом о нашем потерянном ребенке, и он сказал: «Хватит думать об этом, Рути! У тебя в доме живая дочь, которой ты нужна!» Так что я одна. И вот я сижу на своей садовой скамейке с пустым пакетом семян. Дней до созревания: 66. Дней до появления всходов: 5–10.

Что это сейчас было? Толчок? Господи, как же давно ребенок не пинал меня в животе. Жду другого толчка.

Лони пиналась до самого своего рождения. И когда мне подали ее, всю помятую и опухшую, с еще шевелящимися ногами и поджатыми губами, я с трудом приняла дочь. Бойд сказал: «Кажется, она голодная». Я приложила Лони к груди, и ее попытки добыть молоко показались мне одновременно странными и неизбежными. Она просила именно то, что у меня было, и я давала ей именно то, что нужно. Когда она закончила есть и Бойд взял ее у меня, он стал ходить взад и вперед, покачивая и похлопывая ее по спине, а я посмотрела на свою руку и увидела ракушку, отпечаток ее маленького уха на моей коже.

О, Лони, вернись ко мне сейчас же. Приходи почувствовать толчки этого нового ребенка.



Откладываю дневник. Я не пошла к ней сегодня – слишком испугалась аллигатора. Но по крайней мере я могу позвонить. Набираю номер, стоя у окна и глядя на колючий двор. Два гудка, три, четыре. Я уже собираюсь отключиться, когда кто-то с хриплым дыханием поднимает трубку. Но не говорит.

– Мама?

– Как ты смеешь!

– Что? Мама, это Лони.

Голос у нее скрипучий.

– Я знаю, кто ты. И ты не посмеешь со мной препираться! Неужели думаешь, мне больше делать нечего, как гоняться за тобой – то на вершину дерева, то в середину болота, то еще бог знает куда? Возвращайся сюда, Лони, сейчас же!

Я держу телефон подальше от уха, затем прижимаю его обратно.

– Мама, слушай…

– Никаких споров!

– Мама.

– Не заставляй меня приходить за тобой! Зачем ты вообще туда зашла? Глупее ты в жизни не делала.

– Мама…

– Лорна Мэй Марроу, больше ни слова. Просто поднимай эти ботинки по одному. Вытащи ноги из грязи. И не говори мне, что не можешь!

Что-то в ее голосе, что-то старое и непостижимое, потрясло меня. Я отодвигаю телефон от уха, нажимаю кнопку и сбрасываю вызов.

В старших классах мне постоянно снился кошмар, в котором сердитый голос повторял мое имя снова и снова. Я вскакивала с постели, дрожала и бродила по дому, по сути все еще продолжая спать. Я просыпалась утром, свернувшись калачиком на плетеном коврике в комнате Фила, недоумевая, как я туда попала, пока не вспоминала страх во сне. Я так и не опознала голос, но только что именно он был в телефоне, резкий и обжигающий.

Я не вспоминала об этом кошмаре много лет. Но матери достаточно произнести мое полное имя, данное при крещении, и я снова сжимаюсь в дрожащий комок.

39

21 апреля

Я сижу в кафе, которое граничит с прямоугольным парком Таллахасси. Вот бы увидеть птицу через это большое панорамное окно – воробья, крапивника, кого угодно. Прошлой ночью мне снились беспокойные сны, и я проснулась в страхе, что эта серость будет вокруг меня.

Кофеин поможет, но вид птицы обеспечит более надежное противоядие. По графику Тэмми именно мне сегодня идти в больницу, но после вчерашнего телефонного звонка меня просто ноги туда не несут.

Снаружи машины едут по Мэдисон-стрит, затем притормаживают и останавливаются на светофоре. Одна машина явно розовая. Встаю, но сигнал меняется, прежде чем я успеваю разглядеть, кто за рулем.

Подбегаю к своей машине, включаю зажигание и еду в том направлении, куда двигался розовый автомобиль, но он исчез. Я снижаю скорость, оглядывая боковые улицы, но кто-то позади меня сигналит, и я прекращаю опасное вождение. Пора отправляться на юг.

Вскоре я проезжаю мимо знака «Добро пожаловать в Тенетки: маленький, но гордый» и пытаюсь придумать еще какой-нибудь способ отсрочить свое прибытие в больницу. Останавливаюсь перед публичной библиотекой Тенетки, местом, которое мы с мамой любили – если не вместе, то одновременно. Это комната с высоким потолком, без кондиционера, с лопастным вентилятором наверху и струящимся солнечным светом. Я состояла в детском читательском клубе и заполнила карточку золотыми звездами, по одной за каждую книгу, которую прочла.

Хотя публичная библиотека находится на той же улице, что и сверкающий офис Фила, здания, которые раньше стояли по обе стороны от нее, исчезли, их заменили участки с сорняками, что сливаются с лугом позади, сменяясь влажным лоскутным лесом. Сразу за библиотекой вижу свежие пиломатериалы и что-то похожее на каркас нового дома.

Толкаю тяжелую входную дверь. Публичная библиотека теперь оборудована кондиционерами, но в ней по-прежнему высокие потолки и лопастные вентиляторы. Я блуждаю среди светлых деревянных полок, пока не замечаю стойку, заполненную буклетами Геологической службы. Они могут пригодиться в проекте с подземными водами. Я беру несколько штук и раскладываю их веером на поцарапанном деревянном столе.

Тонкие брошюрки имеют ласкающие слух названия: «Проницаемость водоносного горизонта Верхней Флориды», «Табулированные коэффициенты пропускания и аккумулирующие свойства системы водоносных горизонтов Флориды», «Характеристика карбонатного водоносного горизонта», «Поток подземных вод и водный баланс в поверхностных и флоридских водоносных системах», «Пористость и проницаемость карбонатных водоносных горизонтов».

Диаграммы «стадия – объем – площадь – периметр» заполнены цифрами, а в брошюрах поднимаются такие важные темы, как данные о гидравлических свойствах, эвапотранспирация, сток, инфильтрация, уровень воды в реке, поток грунтовых вод, пополнение водоносного горизонта, водомеры, осадки в зависимости от стадии, ненасыщенный зональный сток и биогеохимические компоненты водно-болотных угодий. Однако никаких образов для рисунков, которые я якобы имею право делать, не напрашивается. Я сажусь и закрываю глаза, позволяя фактам расплываться. Под моими веками дрейфуют яркие тепловые карты, растворяющиеся в цветных слоеных пирогах, земля в разрезе в духе Питера Макса, с почвой наверху и голубой водой в виде глазури между слоями. Интересно, как Боб Густафсон отреагировал бы на гидропористый известняк, выведенный неоном. Я открываю глаза и кладу брошюры туда, где их нашла.

Сажусь за свободный компьютер, чтобы проверить электронную почту. У нас с интернетом отношения натянутые, особенно когда я не в музее. У меня есть телефон, но в моей квартире в Вашингтоне есть только стационарный компьютер. В округе Колумбия меня вечно спрашивают, когда я планирую вступить в двадцать первый век. Здесь, в Тенетки, никто даже не поднял этот вопрос.

На домашней странице библиотеки есть множество ссылок, в том числе одна на «Общедоступные записи по округам». Сделки же будут в открытом доступе, верно? Может, я смогу узнать, кто купил дом Джолин Рабидо. Нажимаю и просматриваю данные.

Мистер «Аренда в Тенетки», Элберт Перкинс, сказал, что у дома Рабидо «неопределенные права собственности». Но я думаю, он знает больше, чем готов выложить. За последние двадцать или тридцать лет через руки Перкинса прошло почти все имущество, проданное в этом маленьком городке.

Я нажимаю «Сделки», затем «Округ Вакулла, Флорида», и поиск запрашивает диапазон дат и имя. Я набираю «Рабидо» и прикидываю год, когда они переехали, вскоре после смерти моего отца. Выскакивает список вещей, которые не имеют ничего общего с их собственностью, но я на верном пути, потому что фигурируют категории: покупатель, продавец, дата, округ и номер квартиры. Пробую еще несколько вариантов, а потом вижу «Рабидо» в графе «Продавец». Имя покупателя – «Инвестмент Инкорпорейтед».

Гуглю эту фирму, но поиск выдает 41 700 532 результата. Все, где есть эти два слова. И ничего, где были бы только эти слова, по крайней мере насколько я могу судить по первым нескольким страницам. Что на самом деле означала фраза Элберта – «неопределенное право собственности»? Я возвращаюсь к каталогу «Сделки», ввожу название округа и «Инвестмент Инкорпорейтед» и получаю еще несколько адресов. Два из них, похоже, находятся прямо рядом с библиотекой. Может, те пустыри?

Я толкаю дверь библиотеки и выхожу посмотреть участок по соседству. Что здесь было раньше? Не могу вспомнить. Среди сорняков до сих пор валяются битый бетон и ржавая арматура. Может, «Инвестмент Инкорпорейтед» собиралась провести реконструкцию, а затем, возможно, обанкротилась?

Ниже по улице раздражительная секретарша Фила Розалия Ньюберн выходит из офисного здания, ее прическа в стиле восьмидесятых годов развевается на горячем ветру. Я сажусь в машину и включаю кондиционер. Розалия заглядывает в агентство недвижимости Элберта Перкинса – может, надо передать что-то лично? Но она не выходит.

Я могла бы дойти пешком до Дворца престарелых, но на улице так жарко, что я вместо этого сижу и наслаждаюсь прекрасной прохладой моего расточительного кондиционера. Через мгновение сворачиваю за угол и паркуюсь на стоянке у больницы, купаясь в прохладном воздухе еще несколько минут и не желая заходить внутрь. К этому времени моя мать, возможно, забыла о вчерашнем телефонном звонке.

А вот я – нет.



Наконец приходит время.

– Привет, мам! Как сегодня дела?

Она смотрит на меня.

– Хорошо, дорогая.

Взгляд относительно ясный, без явной враждебности.

– Хочешь прогуляться?

Снаружи ветер утих до бриза. Спасибо Богу за тень над этой тропой. Моя мать молчит, предоставляя мне право начать разговор.

– Наконец-то я побеседовала с Тео, – сообщаю я.

– Это твой парень?

Я краснею. Откуда ей знать… почему она думает, что у меня есть парень?

– Нет, мама, Тео – мой босс в Смитсоновском институте.

– А.

– Он дал мне задание кое-что нарисовать.

– Так что тебе надо уехать и оставить меня.

В своем облаке замешательства она иногда удивительно проницательна.

– Ну да, скоро мне придется вернуться в Вашингтон, но он хочет, чтобы я поработала здесь. Я надеялась, он попросит меня нарисовать какую-нибудь редкую флоридскую птицу.

– Хм. – Она смотрит себе под ноги, медленно ступая.

– Но вместо этого он отправляет меня на поиски подземных рек!

– И как, ты нашла?

– Ну, я провела кое-какое исследование.

Она смотрит вверх.

– Ты нашла?

– Еще нет. Пока что я просто рисовала.

– Покажи мне.

Мы садимся на скамейку, и я достаю три рисунка, которые предшествовали погружению в сухой колодец библиотеки Тенетки.

– Это ящерица, – говорит мама.

– Пещерная саламандра. У нее нет глаз, потому что она всю жизнь живет во тьме.

Я попыталась запечатлеть то, как это животное обитает в пещерах. Оно не может видеть, но пробирается вдоль скал и воды, протекающей сквозь них. Это существо знает каждую скользкую поверхность, каждый ручеек.

– Это что, пещера?

– Да, но я ее еще не дорисовала.

На подлокотник скамьи садится стрекоза. Мама возвращает мне рисунки.

– У тебя был парень, который любил пещеры.

Кто сказал, что ее память ушла?

– Верно, мама. Эндрю.

– Да, мне нравился Эндрю.

Мне тоже. Но, как я сказала Эстель на днях в ее квартире, Эндрю был не для меня, потому что любил необоснованный риск. Он нырял с аквалангом в подводные пещеры, которые я теперь должна рисовать. По крайней мере, двое его товарищей-спелеологов умерли как раз в то время, когда я встречалась с ним. Они потеряли ориентацию в узких проходах, и у них кончился кислород. Люди умирают в этих пещерах каждый год, потому что забывают, где верх, а где низ.

Я обожала Эндрю – он был моей первой настоящей любовью в колледже. Милый, умный и весьма выдающийся в постели, хотя мало с кем встречался. Его тело было худощавым и мускулистым, и он любил меня с силой, сравнимой только с его желанием делать опасные вещи. Мы были неразлучны и все думали, что поженимся. Но пещерный дайвинг сводил меня с ума. Я лежала без сна и представляла себе эти последние минуты: иссякающий кислород, борьбу за то, чтобы найти поверхность, просчет того, какой тесный проход ведет наверх. Мне снилось, что это я застряла под водой.

Прячу рисунки обратно в сумку.

– Может, вернемся?

– Почему бы тебе не позвонить Эндрю? – предлагает мама. – Вероятно, он до сих пор живет неподалеку.

Конечно, я ж об этом и мечтаю – узнать, что Эндрю Марсден жив и здоров, что у него есть жена и трое детей и что он перестал заниматься пещерным дайвингом, как только я его оставила. Просто найду его в телефонной книге, позвоню ему домой и, после того как ребенок номер три попросит подождать минутку, скажу: «Привет, Эндрю? Как на самом деле выглядят пещеры? И вода. Не мог бы ты описать воду?»

Мы с мамой входим в здание и идем к ее комнате.

Она молчит, так что я заполняю вакуум.

– Я говорила тебе, что катаюсь на каноэ?

– Конечно, с твоим отцом. Вы двое всегда уходите и оставляете меня ради болота.

Ну вот, опять.

– Нет, я в основном плаваю одна.

– В основном?

– Однажды я сплавала с парнем, который арендует каноэ. – Я толкаю дверь в ее комнату.

– Он симпатичный?

– Вроде того.

И Эстель, и моя мать хотели бы, чтобы я поторопилась. Подруга предлагает, чтобы я занялась сексом в каноэ, а моя мать, возможно, уже представляет себе длинную белую фату. Если бы я упомянула парня, который упаковывал мои продукты в магазине, они бы обе спросили: «У вас все серьезно?»

Мама сидит на своем виниловом кресле.

– Однажды я каталась на каноэ с твоим отцом, – говорит она. – Только один раз. – И замолкает.

Я поправляю жалюзи и думаю о том, как искусно Адлай обращался с берестой.

– Почему только один раз? – Я поворачиваюсь к маме, но ее глаза наполняются слезами, те вот-вот выльются наружу. Ого. Моя мать не плачет.

– Мама, что с тобой? – Я касаюсь ее руки.

Она сбрасывает мою ладонь.

– Оставь меня в покое!

– Что… чем я могу…

– Я сказала, оставь меня в покое! Ты что, не понимаешь по-английски?

– Ладно! Хорошо!

Я выхожу обратно в жару. Если мама хочет побыть одна, пожалуйста. Но зачем злиться? Из-за этих резких нот в ее голосе я так долго избегала визита. И только подумала, что мама начала вести себя нормально, она снова велела мне убираться. И почему? Потому что я пыталась ее утешить? Я даже не знаю, из-за чего она плачет. Не дай бог она мне расскажет. Мама даже на похоронах моего отца не плакала. Что же вызвало слезы сегодня? Единственная поездка на каноэ с отцом? Я не понимаю. Я вообще ее не понимаю.

40

22 апреля

Адлай убирает последние взятые напрокат каноэ, вешает спасательные жилеты и запирает магазин, прежде чем мы уйдем. На этот раз не я бежала за парнем как за средством от неудовлетворенности жизнью. Он сам позвонил мне. Когда у меня ожил телефон и Адлай представился, я удивилась. Я что, дала ему свой номер? Ну конечно же, указала его в маленькой анкете, которую заполнила, когда впервые арендовала лодку. Я написала адрес Эстель, но свой собственный номер мобильного телефона с кодом города Флориды. Он сохранился с моего самого первого телефона, отчего создавалось впечатление, будто я житель Таллахасси. Когда я поняла, что Адлай приглашает меня на настоящий сплав на каноэ, я сперва подумала, как бы исправить это заблуждение. Но удовольствие, которое я испытала, услышав его голос, заставило меня сдержаться. Я сказала только: «Конечно, хорошая идея. Я принесу еды».

Ну схожу на небольшое свидание, чего дурного? Адлаю не нужно знать историю моей жизни со всеми ее завихрениями и заводями.

Он с лязгом поднимает одно из тяжелых каноэ на кронштейны для хранения и толкает его обратно.

– Нет, я не так давно этим занимаюсь. Я попал сюда только два года назад. Пытался не стать страховым агентом. – Адлай поворачивается ко мне и улыбается.

– Извини?

– Мой отец и братья владеют страховой конторой в округе Броуард. Бизнес идет хорошо. Но я всегда был чудаком. Десять лет пытался спасти парк «Эверглейдс». И как только я уволился, братья снова попросили меня присоединиться к компании.

– Почему ты ушел?

Он тянется в заднюю комнату и вытаскивает два пепельных весла.

– Ты про заповедник? Я работал в государственном агентстве в округе Дейд, думал, что смогу что-то изменить. – Он прислоняет весла к стойке. – Политики говорят, что хотят спасти Эверглейдс, но на самом деле хотят спасти свои любимые задницы, а ограничение застроек – решение непопулярное, поэтому им проще закрыть глаза на мертвых птиц и ртуть в рыбе. Даже говорить не хочу. Мне нужно было уехать из Южной Флориды, пока я не стал законченным циником.

– А Северная Флорида лучше?

– Ну, у этого места все еще есть шанс с экологической точки зрения. А мне здесь лучше. – Он снова смотрит мне в глаза, золотые солнечные лучи задержались в серых радужках. Какая геода может сравниться с ними? – Я на минутку, – говорит Адлай и ныряет в другую комнату.

Пока он переодевается, я выхожу наружу. Облако движется по солнцу, даря передышку от жары. Адлай выходит и поворачивает ключ в двери, затем направляется к сараю, чтобы взять бересту. Я шагаю следом и помогаю ему нести каноэ. Оно легкое, но я чувствую, как у меня между грудей стекает капля пота.

– Хочешь управлять на этот раз? – Адлай предлагает мне сесть на корму.

Я придерживаю лодку, пока он выходит на нос. Мы устраиваемся и отъезжаем от причала. Адлай переоделся в чистую футболку мягкого желтого цвета, которая обтягивает его широкую спину. На сильные, размеренные гребки приятно смотреть сзади. Я наблюдаю, как двигается его верхняя часть тела. Есть место, где рука соединяется с плечом, мышца, которая сгибается, когда Адлай тянется с веслом вперед. Это та же самая мышца, которая с точки зрения эволюции у рыбы соединяет с телом плавник или у птицы крыло. Я наблюдаю за движением этой мышцы, когда гребу в унисон с Адлаем, слегка поворачивая весло в конце каждого рывка, чтобы мы шли прямо к изгибу, к которому наклоняется лавровое дерево. Мы уверенно движемся вместе. Адлай куда-то указывает, и я поворачиваю в том направлении. Он знает, куда идет. Адлай показывает мне части болота, которых я никогда не видела. Мы проходим через небольшой канал, где деревья спускаются над водой, как навес. Туннель любви Эстель. Даже в тени цвет воды не такой коричневый и становится чище по мере продвижения. Морская трава волнуется на дне. Впервые я смотрю сквозь воду болота.

Выходим на открытую местность. Здесь глубже, но вода все же прозрачна.

Впереди поверхность колеблется, как закипающий горшок с водой. Мы приближаемся к нему, и каноэ качается. Адлай достает весло из воды и кладет его поперек себя. Я делаю то же самое, и мы плывем над расселиной родника, ледяной синевой, которая уходит дальше, чем хватает глаз.

Он сказал мне, что этот источник перекачивает четыреста тысяч галлонов воды в минуту.

– Единственная причина, почему он не превращается в гейзер, – это лабиринт пещер, который ему приходится преодолеть на пути вверх. Но ты, вероятно, уже знала об этом.

– Не совсем.