В рассказе Чехова «Глупый француз» клиент заказывает консоме, половой спрашивает: «Прикажете с пашотом или без пашота?» [указано в публ.: Вентцель, Комм, к Комм., 358]. Пашот — яичная приправа к бульонам.

29//8

На столе все смешалось. — Видимо, попытка реминисценции из Л. Н. Толстого («Все смешалось в доме Облонских»). Того же происхождения эстрадная песенка Кавалерова в «Зависти» Олеши: В учрежденьи шум и тарарам, / Все давно смешалось там… / Машинистке Лизочке Каплан / Подарили барабан…

29//9

Антона Павловича кормил, принца Вюртембергского!.. — Идет ли здесь речь о реальном лице, нам установить не удалось. Во всяком случае несомненно, что говорится не о двух разных клиентах, а об одном, т. е. «Антон Павлович» мыслится как имя и отчество принца Вюртембергского, а не писателя А. П. Чехова. На эту соавторскую уловку поддался французский переводчик ЗТ А. Прешак, переведя данную фразу так: «Moi qui ai servi Anton Pavlovitch, qui ai servi le prince de Wurttenberg!» — и снабдив ее пояснением, которое он не озаботился подкрепить фактами: «Anton Pavlovitch Tchekhov était un fin gourmet» [Ilf et Petrov, Le veau d’or, 499]. Фамилии высоких особ типа «Вюртембергский», «Ольденбургский» и др. сопровождались титулом плюс имя-отчество (например: Его Императорское Высочество принц Петр Георгиевич Ольденбургский).

Установилась формула, в которой мастер хвалился услугами, оказанными им в прошлом знатным клиентам. Именование клиента ради эмфазы расчленялось на две части, нередко инвертированных. Каждая из них выражала отдельный аспект данного лица (чаще всего, имя-отчество и титул) и имела отдельное логическое ударение. Что особенно важно, обе части непременно означали одно и то же лицо, а не два разных. (Кроме этих двух частей, фраза могла содержать «verbum serviendi», обозначавший род оказанных услуг: шил, кормил и т. д.).

Приведем примеры. В исповеди Мармеладова [Преступление и наказание, I. 2] упоминается заказчик пошитых Соней голландских рубашек, «статский советник Клопшток, // Иван Иванович». В «Хирургии» Чехова фельдшер с гордостью заявляет, что он «господину Египетскому, // Александру Иванычу, [зубы] рвал». В другом чеховском рассказе, «Капитанский мундир», портной Меркулов хвастается тем, что «на барона Шпутцеля // шил, // Эдуарда Карлыча».

Во всех этих и подобных цитатах две части именования означают одного и того же получателя услуг. И хотя в словах буфетчика: «Антона Павловича кормил, принца Вюртембергского» у носителя русской культуры возникает в памяти прежде всего ассоциация с писателем Чеховым, т. е. лицом, заведомо отличным от принца, тем не менее аналогия с широко распространенными формулами типа «.. на барона Шпутцеля // шил, // Эдуарда Карлыча» подтверждает правильность того понимания, при котором Антон Павлович и принц Вюртембергский — одно и то же лицо.

Обратим внимание, что с некоторыми из названных мастеров у турксибского буфетчика Ивана Осиповича есть сходство и в биографии. Портной Меркулов, давно уже прозябающий в провинции среди «хамов», гордится своей былой славой и благородными клиентами. Как Меркулов кричит на местного дьячка: «Отойди от меня, длиннополая кутья!», так Иван Осипович кричит на подъезжающего верхом казаха: «Отойди, Мамай…» Как Меркулов заявляет: «И помру! Пущай лучше помру, чем зипуны шить!», так Иван Осипович мечтает: «Покормлю вот — и умру!» Как Меркулов получает после многолетнего перерыва большой заказ и настолько счастлив, что готов не брать с клиента денег, так радостный Иван Осипович заявляет турксибовцам: «Мне и денег платить не нужно».

Похоже, что соавторы позаимствовали из данного рассказа Чехова не только синтаксис фразы (лишь по-другому расположив ее члены: «На барона Шпуцеля шил… Эдуарда Карлыча» — «Антона Павловича кормил, принца Вюртембергского!..»), но и «сюжет» (историю мастера) в целом.

Думается даже, что имя-отчество «Антон Павлович» является сознательным намеком на чеховский источник фигуры старого буфетчика. Подобную изобретательную технику сокрытия литературных аллюзий и подтекстов можно встретить во многих местах дилогии — например, в пассаже о «фараоновой корове» [ЗТ 13//4].


В некоторых путевых очерках иностранцев, рассказывающих про СССР, встречаются фигуры, родственные Ивану Осиповичу и другим подобным персонажам русской литературы: таков старый повар, который «смеясь сквозь слезы, вспоминает про свои двенадцать лет у французского мсье и настаивает на том, чтобы мы попробовали его дессерт — «пирожное по-генуэзски, вкуснейшее, честное слово!»» [Wullens, Paris, Moscou, Tiflis, 44].


29//10

Отбыл в лучший мир, иде же несть ни болезни, ни печали, ни воздыхания, но жизнь бесконечная… — «Иде же несть….» — из кондака «Со святыми упокой…» [Молитвослов, 66,209].

29//11

Легенда озера Иссык-Куль… Старый каракал пак Ухум Бухеев рассказал мне эту легенду, овеянную дыханием веков. — Как и многое другое в ДС/ЗТ, эта легенда восходит к дореволюционным еще штампам и к пародирующей их сатириконовской юмористике. Ср. в очерке А. И. Куприна: «Эту прелестную древнюю легенду рассказал мне в Балаклаве атаман рыбачьего баркаса Коля Констанди…» [Листригоны, гл. 5]. Из рассказа А. Аверченко «Легенда старого озера»: «Я не встречал ни одного порядочного озера, которое не имело бы своей собственной легенды», — говорит художник Воздухов; «Да, — отвечает поэт Клюнин, — у этого озера есть своя старая поэтичная легенда. Мне ее рассказали суровые прибрежные рыбаки в один тихий весенний вечер…». По своему сюжету легенда у Аверченко весьма сходна с той, которая излагается в корреспонденции Яна Скамейкина. В советское время фельетонисты высмеивают коммерческие легенды, привлекающие легковерных курортников: «Вот с этой гигантской скалы триста лет назад бросилась в море легендарная татарская принцесса Рахат-Лукум, дочь легендарного же хана Магомет-Али-Чахохбили» [И. Свэн, Легкий хлеб, Бу 19.1927; сходное выражение с «же» см. в ЗТ 22 //1].

29//12

…Молодая, быстроногая, как джейран (горный баран), жена хана красавица Сумбурун… Старик… привязав к ней слиток чистого золота весом в семь джасасын (18 кило), бросил драгоценную ношу в горное озеро. — Освоение Средней Азии, открыв изголодавшимся по экзотике советским писателям обильные залежи местного колорита, породило индустрию ориентальных очерков, пересыпанных глоссами, вроде следующих вполне серьезных пассажей:


«Высок дувал (ограда). Прочны стены ичкари (женская половина дома). Плотно сплетена душная сетка чачвана (чадра)… Узбечки вышивают блестящие «азартупы» (золотые тюбетейки), «паляк» (ковер) для украшения стен…» [И. Кукушкин, Узбечка, КН 35.1927].
«В алачуге (1) — темно, холодно… На земле, на войлоке — согретый чурек (2), мягкий овечий пиндыр (3), молоко буйволицы, каймаки (4), айран (5)… Енжа (6) — рослая, жирная, сладкая, колышется радостно… Примечания. 1. алачуг — юрта; 2. чурек — хлебные лепешки; 3. пиндыр — сыр; 4. каймак — сливки; 5. айран — кислое молоко; 6. енжа — самая полезная для скота трава» [Э. Корелли, Дни — как арба на повороте, Эк 22.1930] ².


В. Ардову принадлежит остроумная пародия на подобный стиль — очерк, в котором встречается одиннадцать экзотических слов («чорчок», «улюси» и т. п.), причем каждое повторяется минимум трижды, всякий раз с другим переводом (например, «чорчок:

1. будь по-вашему, 2. красавица, 3. покрывало, плащ») [Очерк путевой экзотический // В. Ардов. Цветочки, ягодки и проч.].

Увлечение восточным лексиконом и пародии на него известны начиная с эпохи романтизма. Не пытаясь обозреть весь материал, напомним южные поэмы Пушкина с примечаниями к словам «аул», «уздень», «сакля», «чихирь», «кунак» и др.; греческие стихи Н. Ф. Щербины и пародии на них Козьмы Пруткова; кавказские стихи Я. П. Полонского со множеством сносок-глосс; наконец, стихи Хлыщова из повести Некрасова «Краска братьев Дирлинг»: Ассан сидел, нахмуря брови, / Кальян дымился, ветер выл. / И грозно молвив: «крови! крови!», / Он встал и на коня вскочил. //…Мешок о лук седельный бился, / Горела под конем трава. / Но не чурек в мешке таился: / Была в нем вражья голова!.. К слову «чурек» сделана была выноска: «чурек — черкесское кушанье». Как обычно, обыгрываемые соавторами советские стереотипы имеют корни в дореволюционной и всеобщей литературе.

«Сумбурун» сочетает в себе «сумбур» и «Сумурун» — название знаменитого в свое время немецкого немого фильма с восточной тематикой в духе «1001-й ночи» (1920, режиссер Э. Любич; в советском прокате — «Жемчужина гарема»), а также спектакля на восточную тему в дореволюционном театре «Кривое зеркало» Н. Н. Евреинова [Тихвинская, Кабаре и театры миниатюр, 265].

29//13

Не наврал ли вам липовый каракалпак Ухум Бухеев? — «Липовый» в значении «фальшивый» — неологизм 20-х гг., проникший из воровского жаргона [см.: Похождения липового рабкора, Пр 1926; Селищев, Язык революционной эпохи, 77]. Судя по мемуарам Е. М. Крепса [О прожитом и пережитом], слово «липа, липовый» свободно употреблялось в смысле «поддельный документ» уже в 1918–1919. В 20-е гг. оно входит в массовый обиход: «Сейчас в моде наценка, липовый» [Смирнов-Кутачевский, Язык и стиль современной газеты, 15]. Но в печати эпохи ДС [см. также ДС 7//5] «липа» еще часто ставилась в кавычки, что указывает на сравнительную новизну данного словоупотребления.

Подозрение во вранье, вероятно, навеяно частыми фальсификациями фольклора восточных народностей, о чем писали и соавторы в фельетоне «Маленькая Ху-Ху» [ЛГ 05.06.32, перепечатано в кн.: Ильф, Петров, Необыкновенные истории…].



Примечания к комментариям

¹ [к 29//7]. «Отойди, Мамай…» Почему появляется здесь имя татарского хана? Помимо того, что адресатом реплики является казах, она может читаться как предвестие хаоса, который вскоре воцарится на столь заботливо накрытом банкетном столе. Выражения типа «как будто Мамай прошелся» обозначает по-русски кавардак и разруху. В «Мистерии-буфф» Маяковского в сходной ситуации — при виде блюда, которое один из гостей опустошил еще до начала обеда — собравшиеся восклицают: Что здесь? / Гуляла мамаева рать? / Один ведь, / один — /и чтоб столько сожрать! [стихи 540–545]. И это не только об обеденных столах: «После каждой работы лаборатория превращалась, по словам Петра Гавриловича, в Мамаево побоище» [И. Грекова, Кафедра].

² [к 29//12]. Еще один пример восточного жанра со множеством объяснительных глосс — очерки Л. Аргутинской «Страницы большой книги» [МГ 14–16.1930]. Восточные слова употреблялись и без перевода, например: «— Якши новая жизнь! — говорит мне, сверкая зубами, иолдаш Юсуф Мемедьяров, сознательный шахтер» [Адалис, Вступление к эпохе, 48; «иолдаш», или «усулдас» = товарищ].

30. Александр Ибн-Иванович

30//1

В нагретом и темном товарном вагоне… Пахло кожей и ногами. — «Пахло» — см. ДС 8//2. В «Анне на шее» Чехова ср. сходное сочетание разнородных запахов: «Пахнет светильным газом и солдатами».

30//2

«Вдруг он сейчас меня задушит… Разрежет на части и отправит малой скоростью в разные города…» — Станция Хацепетовка! Выходите, гражданин! — Хацепетовка — железнодорожная станция; находится не в Средней Азии, а в Донбассе к северо-востоку от Сталино (бывшей Юзовки). Упоминается у Чехова: «Я вспомнил голую, пустынную степь между Никитовкой и Хацепетовкой…» [Перекати-поле]. Мотивировка ее появления в данном месте ЗТ неясна.

Посылка трупа в разные города — общее место черного юмора в эпоху ЗТ. По словам фельетониста, в современных заграничных фильмах «чудовищные негодяи сыплют килограммы цианистого кали в утренний кофе своих престарелых мамаш, рубят трупы в куски и отправляют их на разные адреса почтовыми посылками с объявленной ценностью». Он же вспоминает, что персонажи в дореволюционном театре Гиньоль «резали друг друга и в упакованном виде отправляли по железной дороге малой скоростью» [М. Кольцов, Красиво, как в кино // М. Кольцов, Конец, конец скуке мира; его же, О диспутах, Чу 07.1929]. Одна из героинь «Эмигрантов» А. Н. Толстого говорит: «…не поручусь, что [он] не отправит меня куда-нибудь по частям в багажной корзине…» [гл. 15]. В фельетоне «Алмазная дочка» [Чу 41.1929; подпись Франц Бакен-Бардов, написан, по-видимому, соавторами; см.: Ильф, Петров, Необыкновенные истории…, 217, 463] есть фраза: «Можете… разрезать пошляков на куски, зашивать в корзины и отправлять малой скоростью куда-нибудь на станцию Пепелихи». Мотив, как и юмористика вокруг него, по-видимому, восходит к Западу и началу XX века: И. Эренбург вспоминает, что в конце 1908 сенсацией французской прессы был «человек, [который] убил свою любовницу, положил труп в сундук и отправил малой скоростью в Нанси» [Люди, годы, жизнь, I: 92].

30//3

Где мексиканские доллары, турецкие лиры, где фунты, рупии, пезеты, центавосы, румынские леи, где лимитрофные латы и злотые? Дайте хоть часть валютой! — Список валют разных стран находим также в фельетоне Дон-Аминадо: «Сербские динары, чешские кроны, итальянские лиры, американские доллары, болгарские левы, турецкие пиастры, польские злоты, английские шиллинги, румынские леи, греческие драхмы, швейцарские франки и французские франки, финские марки и германские марки и, наконец, 86 индийских рупий…» [Жизнь знаменитых людей (1926); речь идет о богатствах, накопленных «тайным советником Палеологом» и ему подобными]. Лимитрофы — европейские государства, пограничные с СССР и полностью или частично входившие в состав бывшей Российской империи: Литва, Латвия, Эстония, Польша, Финляндия, Румыния. Лимитрофы — результат Версальского мира и других событий, переопределивших европейские границы — были актуальным понятием в советском обиходе 20-х гг. Латы, злотые — валюта Латвии и Польши.

Вопрос огоньковской «Викторины»: «27. Какие государства называют лимитрофами?» Ответ: «Прибалтийские государства, ранее составлявшие часть Российской Империи, а ныне являющиеся самостоятельными пограничными государствами» [От 22.01.28]. «42. Как называется денежная единица в Литве?» Ответ: «Литы» [Ог 22.04.28]. «32. Монеты какой страны носят название части рыцарского вооружения?» Ответ: «Латвии — латы» [Ог 13.05.28].

30//4

— Вот я и миллионер!.. Сбылись мечты идиота! — Возможная реминисценция из песни A. Вертинского «Бал господень» (1917): И однажды сбылися мечты сумасшедшие…» [подсказано В. М. Курильским].

30//5

…Исполняются национальные гимны, стреляют ракеты, и старый король прижимает исследователя к своим колючим орденам и звездам. — Ср.: «Людвиг II Баварский прижимал к своей груди Вагнера, причем все королевские ордена автоматически прилипали к груди Вагнера» [Ж. Жироду, Зигфрид и Лимузэн (рус. пер. 1927), гл. 5]; о созвучиях с этим романом см. также в ЗТ 2//13 и ЗТ 27//1. Об ордене, который сам собой прилипает к груди награждаемого Наполеоном, говорится в «Войне и мире».

В пассаже идет речь о полете Р. Амундсена к Северному полюсу на дирижабле «Норвегия» («Норге») в мае 1926 — событии, широко освещавшемся советскими средствами информации, в особенности потому, что аэронавты для вылета на Шпицберген использовали советскую территорию (город Троцк, бывшая Гатчина). «Я стоял в толпе, когда к Северному полюсу отправлялась в первый рейс экспедиция Амундсена — Нобиле, и изящная «Норвегия», старшая сестра злополучной «Италии», разворачивалась в ленинградском небе» [Успенский, Записки старого петербуржца]. Полет «Норге» воспевался в стихах [например, Вс. Рождественского в КП 20.1926]. История «Италии» отражена в другой главе романа [см. ЗТ 13//21].

Вопрос огоньковской «Викторины»: «49. Чем известен дирижабль «Норвегия»?» Ответ: «На нем Амундсен совершил путешествие на Северный полюс» [Ог 06.05.28].

30//6

Просто два врача-общественника едут в Москву, чтобы посетить Художественный театр и собственными глазами взглянуть на мумию в Музее изящных искусств. — По поводу «мумии» французский комментатор ЗТ довольно уверенно утверждает, что речь идет о мавзолее

B. И. Ленина [Ilf et Petrov, Le veau d’or, 499]. Подобного рода намеки, часто камуфлированные переименованием и переносом в другое место, отнюдь не чужды соавторам [см. хотя бы ДС 3//3]. Наряду с МХТом и в отличие от египетских мумий Музея изящных искусств, мавзолей несомненно был одной из главных достопримечательностей Москвы и объектом обязательного паломничества для гостей столицы. Соблазнительно думать, что в словах Бендера за древней мумией скрывается совсем другая мумия. Вопрос лишь в том, могли ли соавторы пойти на столь рискованное озорство, предполагающее к тому же весьма непочтительное отношение к советским святыням, не вполне вяжущееся с известной нам лояльной позицией писателей.

Заметим, что в мае 1930 [см. ЗТ 29//2], когда происходит этот разговор между Бендером и Корейко, мавзолей был закрыт, так как на месте старого здания («великих деревянных ступеней на Красной площади», как называет его М. Кольцов, Ог 20.11.27) возводилось нынешнее гранитное, открытое в дни 13-й годовщины Октября. Под врачами-общественниками, видимо, подразумеваются врачи, работающие (по современному выражению) «на общественных началах», часто уже ушедшие на пенсию, но чьи знания и опыт еще находят применение в советском здравоохранении.

30//7

Знаете, Лев Рубашкин, не пробуждайте во мне зверя, уходите отсюда. — Данное выражение было весьма распространено в эпоху символизма, ср. у А. Блока: Она любила только зверя / В нем раздразнить — и укротить… [В те ночи светлые, пустые…]; «Этим можно только озлобить человека и разбудить в нем зверя» [Интеллигенция и революция]; у Ф. Сологуба: «Его задача — усыпить в человеке зверя и разбудить человека» [Творимая легенда, 251]; в «Докторе Живаго»: «Если бы дремлющего в человеке зверя можно было остановить угрозою. [1.2.10]. Метафора дремлющего в человеке и пробуждаемого зверя идет, вероятно, от романа Э. Золя «Человек-зверь» (La bête humaine), в котором она является главной темой и пронизывает весь сюжет, хотя буквальное выражение «пробудить в ком-то зверя» в тексте не встречается (есть близкие перифразы, например: «En lui, l’inconnu se réveillait, une onde farouche montait…», «Cet éveil farouche de l’ancien mâle», «Il ne s’appartenait plus, il obéissait… a la bête enragee… qu’il sentait en lui», «Le vin… déchainait en lui la brute», и т. n. [Zola, La bête humaine, 266, 302, 78, 407]).

30//8

Остап… увидел черное абиссинское небо, дикие звезды и все понял. — Ср.: «Он сидел под большими абиссинскими звездами….» [ДС 12]. Образ восходит, видимо, к Н. Гумилеву: Как любил я бродить по таким же дорогам, / Видеть вечером звезды, как крупный горох… [Абиссиния].

Другое вероятное созвучие находим в известной повести А. Неверова «Ташкент — город хлебный» (1922). Деревенский мальчик в голодный год пробирается в далекий Ташкент, где, по слухам, дешев хлеб. Как и героя ЗТ, его выбрасывают из поезда на маленькой среднеазиатской станции. «Увидел Мишка небо черное, украшенное крупными звездами, степь черную, без единого звука, понял не сразу» [гл. 30; курсив мой. — Ю. Щ.].

30//9

Я покупаю самолет!.. Заверните в бумажку. — Шутка не нова, она восходит к анекдоту об известном спекулянте Дмимтрии Рубинштейне. Ему понравился дом Перцова на Лиговке; «…узнав, что цена ему [дому] миллион, Митька, не останавливаясь, рассеянно распорядился: «Заверните!»» [Русская советская эстрада, 138, со ссылкой на кн.: А. Алексеев, Серьезное и смешное]. Случай этот был притчей во языцех в последние месяцы царского режима, отражая нравы нуворишей, нажившихся на войне, — ср. хотя бы фельетон Аркадского в НС 07.1916 или рассказ А. Аверченко «Человек, каких теперь много», где главный герой в мебельном магазине просит завернуть ему гостиную орехового дерева [НС 13.1916].

30//10

С Остапа слетела капитанская фуражка и покатилась в сторону Индии… — Мотив, имеющий глубокие корни в литературе. Личные предметы, перестающие слушаться хозяина, покидающие его, выражают неудачливость и униженность. Помимо головного убора, убегать от своего владельца может пуговица [Достоевский, Бедные люди, письмо Девушкина от 9 сентября], косичка [Гофман, Золотой горшок, вигилия 1], постельное белье, посуда [Чуковский, Мойдодыр; Федорино горе]. Шляпа, будучи символом статуса, достоинства и индивидуальности, особенно показательна [см. например: Chevalier et Gheerbrant, Dictionnaire des symboles, «Chapeau»; Cooper, An Illustrated Encyclopedia of Traditional Symbols]. Сорвать с чьей-то головы шляпу и «пустить ее колесом через весь двор» — вопиющее оскорбление [Диккенс, Наш общий друг, 1.8]. Замечания о комизме и уничижительности погони за собственной шляпой мы находим у Достоевского [Подросток, Ш.5.3] и у американского писателя, где находит параллель и юмор соавторов по поводу Индии и Калькутты, куда катится бендеровская фуражка: «Его шляпа понеслась в какие-то дальние края, откуда никогда еще не приходило никаких вестей» [Н. Готорн, Сокровище Гольдтуэйта; см. ЗТ 32//9]. Погоню за шляпой соавторы могли встретить также в «Пиквикском клубе», где подобный казус случается с м-ром Пиквиком [см. гл. 4 и авторское отступление на эту тему; рисунок Р. Сеймура], и в фильмах Макса Линдера [Макс, пытающийся поднять шляпу на катке].

Связь с Диккенсом особенно близка, включает сразу несколько параллелей: как и в ЗТ, в указанной сцене «Пиквикского клуба» герою кричат: «Прочь с дороги!», когда он со своими друзьями попадает в зону военных маневров. Именно в этот момент шляпа слетает с головы Пиквика и начинает катиться вдаль. Он настигает ее, когда она зацепляется за колесо коляски (в ЗТ — за куст саксаула).

30//11

— Транспорт отбился от рук. С железной дорогой мы поссорились. Воздушные пути сообщения для нас закрыты. — Изгнание Бендера из поезда, а затем и недопущение его в самолет — усиленный повтор мотива «экипаж и пешеход», представленного в начале романа, в том эпизоде, где Бендер и его спутники с обочины дороги наблюдают настоящий автопробег [см. ЗТ 7//23]. О кольцеобразном оформлении соавторами многих сюжетных линий см. Введение, раздел 5, и ЗТ 1//32, сноску 2.

В этой и соседних главах происходит постепенное «отлучение» Бендера от сил природы, с которыми он имел постоянную связь. Постепенно отпадают все «крылья» Бендера; исчезают как средства его передвижения по мировым пространствам (поезд, самолет, автомобиль), так и его спутники, воплощающие различные стихии природы (о связи их с землей, водой (морем) и воздухом (небом) см. выше, в ЗТ 6//17). Бендер превращается из «орла», существа сверхъестественного, в рядового советского пешехода, гимном которому начинался роман.

31. Багдад

31//1

…Объявлю священную войну, джихад. Например, Дании. Зачем датчане замучили своего принца Гамлета? — В этом намерении навести порядок в Дании, которое кажется не более чем легковесной шуткой, при вдумчивом чтении обнаруживается созвучие с некоторыми центральными мотивами Бендера. Как мы знаем, последний играет роль своего рода высшего существа, приводящего в трепет и по-своему наказывающего тех, кто творит безобразия или глупости; это ясно видно в его отношениях с «Геркулесом», а в менее явной форме — в посещении дома собеса, «Союзе меча и орала» и др.

Эта функция более полно развита у других персонажей «демонического» типа, как, например, у Воланда в «Мастере и Маргарите» (о родстве Бендера, среди прочих, с Воландом см. Введение, раздел 3, а также ЗТ 1//7; ЗТ 6//10; ЗТ 22//6 и др.). Последний, как известно, является в советскую Москву (в сущности, вариант гамлетовской Дании) и вносит смятение в растленный конформистский мир, расправляясь с его функционерами и беря под защиту «замученного» ими гения. В образе Бендера эти мотивы вмешательства в земные дела, высокого покровительства гонимым и наведения справедливости в основном не получили развития, однако потенциально — в той мере, в какой герой ЗТ принадлежит к данному семейству персонажей — они ему не чужды и совместимы с его амплуа, откуда и внутренняя органичность этих фантазий о наказании датчан за Гамлета.

Напомним, что упоминавшаяся ранее гравюра «Явление Христа народу» также может рассматриваться как намек на мессианскую ипостась Бендера [см. ЗТ 10//7]. Сходную роль играют и частые сопоставления его с харизматическими фигурами Наполеона, графа Монте-Кристо, Шерлока Холмса… Бендеру постоянно сопутствуют в романе те или иные штрихи: гравюра, татуировка, шутка, цитата, — ненавязчиво указывающие на его место в мире литературных героев и на потенциально родственные образы.

31//2

— В песчаных степях аравийской земли три гордые пальмы зачем-то росли. — Из Лермонтова: В песчаных степях аравийской земли / Три гордые пальмы высоко росли [Три пальмы]; «зачем-то» — ср. ДС 35//1.

31//3

До самого горизонта окаменевшими волнами протянулись ряды полуциркульных гробниц. — Из очерка «Осторожно! Овеяно веками!» (1930) мы узнаем, что описанный здесь некрополь предстал перед соавторами в Бухаре, недалеко от городского вокзала [Ильф, Петров, Необыкновенные истории…, 150].

31//4

Корейко и Бендер ехали мимо лавочек, торгующих… вонючим коническим мылом, похожим на головки шрапнелей. Ремесленники с белыми кисейными бородами возились над медными листами, свертывая их в тазы и узкогорлые кувшины. — Фраза о мыле восходит еще к заметкам И. Ильфа 1925 г. о поездке в Самарканд: «Мыло местного производства, похожее на головки шрапнелей, — слегка закругленные конусы» [ИЗК, 16]. Дальнейшее — из описания уличной жизни в Бухаре [Осторожно!.. 151].

31//5

Он [погребок] называется «Под луной». — Ресторан под таким названием (видимо, в Батуме) был памятен соавторам по их кавказской поездке летом 1927 [см. ИЗК, 61]. Запомнившаяся Остапу экзотика и пестрота среднеазиатских городов отражена в журналистике середины 1920-х гг. В Ташкенте, например, центральная улица («проспект Карла Маркса») полна гуляющей публики; повсюду розы, антикварные магазины, ночные рестораны и кафе, «тысячи электрических лампочек»; «в скверах со всех сторон несется музыка, переплетаясь с звоном посуды» [Гайдовский, По советской земле: двери в Азию, НМ 10.1925].

31//6

Уважай себя, / Уважай нас, / Уважай Кавказ, / Посети нас. — Четверостишие записано в ИЗК, 173.

31//7

В музее было только восемь экспонатов… — «Музей изящных искусств» среднеазиатского городка по случайности набора своих экспонатов напоминает «показательный музей «Наука» с отделениями гинекологии, минералогии и Сакко и Ванцетти» в рассказе Л. Добычина «Хиромантия». Некоторые экспонаты сходны по тематике: в ЗТ — картина «Стычка с басмачами», у Добычина — картина из эпохи русско-турецкой войны.

31//8

Это для вас красиво, для приезжих, а нам здесь жить приходится. — Опечалившее Бендера исчезновение восточного колорита в городке — часть кампании по борьбе со старым бытом в Средней Азии в годы первой пятилетки. Пресса 1929–1930 критикует традиционный быт и его защитников; подчеркивает негигиеничность такой восточной экзотики, как арыки, домашние колодцы, городские фонтаны, чайханы, узбекские печи и детские люльки и проч.:


«Слов нет, национальные кварталы в Самарканде очаровательны, но это экзотическое очарование хрупкой и изящной культуры мгновенно меркнет при мысли о страшной цене, взимаемой за нее историей…»; «Пресловутая красочная романтика Востока постепенно отходит в область преданий. К примеру, знаменитая «восточная грязь», некогда приводившая туристов в умиление, теперь не вызывает в нас ничего, кроме чувства досады… Наша задача — не любоваться красотами Востока, но бороться с теневыми сторонами современного быта национальных республик». Газеты указывают на определенные достижения культурного строительства: красные чайханы, «дома дехканина», клубы, дома Санпросвета и т. п., но признают, что «ростки нового чаще всего переплетаются со столетними корнями и стволами и образуют самые причудливые комбинации» [Г. Шеигели, Спор эпох, НМ 12.1930; Арк. Млодик, В буднях Бухары, Ог 08.09.29; Культурное строительство Средней Азии, КН 16.1929; Мих. Идзон, «Дядя Санпросвет идет», Ог 10.03.30.].


Некоторые детали цитированных очерков о Средней Азии близки к мотивам настоящей главы ЗТ (например, дом Санпросвета, экспонатами которого вначале были лишь скелет и несколько диаграмм, — ср. в романе городской музей с сомнительным зубом мамонта и макетом обелиска). В целом, однако, картина в ЗТ: строительство в маленьком городке проспектов, дворцов, институтов, филармоний — имеет нарочито преувеличенный характер, почти как в васюкинских фантазиях Бендера [см. ДС 34].

История посещения героями среднеазиатского городка представляет собой переработку рассказа Е. Петрова «Долина» [Собр. соч., т. б].

Отметим обычную для соавторов тактику амбивалентного освещения советских новшеств. Уничтожение традиционной культуры, как оно описано в романе, носит, в сущности, довольно устрашающий характер. Молодой энтузиаст музейного дела, как и большинство советских людей в ДС/ЗТ, явно недалек, тогда как Бендер, пораженный обезличиванием Средней Азии, выражает точку зрения культуры и здравого смысла. Однако эта позиция частично обесценивается плутовским, аутсайдерским статусом Бендера, в то время как варварство директора музея смягчено и прощено благодаря его причастности к великому историческому процессу [см. Введение, раздел 1].

31//9 Сегодняшний день — это досадное недоразумение, перегибы на местах. — «Перегибы» — политический ярлык, означавший чрезмерное усердие в проведении коллективизации и других репрессивных кампаний, например: «антисередняцкие перегибы и левые искривления линии партии», перегибы в применении законов о лишенстве», «районные перегибы», «перегибы чистки» и проч. [Пр 01.05.30, 04.01.29, 15.03.29, 27.06.29]. О существительном множественного числа «места» см. ДС 12//14.

32. Врата великих возможностей

32//1 Парусиновые туфли [Балаганова] потеряли форму и цвет и напоминали скорее молдаванские постолы. — Постолы — «легкая обувь, состоящая из одного или нескольких кусков кожи, стянутых вокруг ступни шнуром: «Вместо сапог на его ногах были постолы из свиной кожи, стянутые по щиколотке ремешком». Арк. Первенцев» [ССРЛЯ, т. 10]; «На всю жизнь запомнились мне молдаване в сыромятных постолах, меховых жилетах и высоких бараньих шапках, которые они носили, несмотря на летнюю жару» [Катаев, Разбитая жизнь, 308].

32//2

— Вставайте, граф, вас зовут из подземелья! — сказал он [Бендер], расталкивая Балаганова… — Командор! — закричал [Шура]… — Слова «Вставайте, граф» известны по биографии французского утопического мыслителя графа Анри де Сен-Симона, который, по преданию, еще юношей заставлял своего лакея каждое утро будить себя словами: «Вставайте, граф, вас ждут великие дела!»(«Levez-vous, monsieur le Comte; vous avez de grandes choses a faire» [Dondo.The French Faust, 15]). Вторая половина этой фразы: «ждут великие дела» — была процитирована ранее [см. ЗТ 18//9]. Источник слов «вас зовут из подземелья» не вполне ясен. Возможна связь с «пещерой Лейхтвейса» [см. ДС 9//11] или с мотивом Дон Жуана и являющейся за ним статуи Командора (ср. возглас Балаганова: «Командор!»).

32//3

— Забурел, забурел! — радостно вскрикивал Балаганов. — Забуреть — возгордиться, зазнаться и в своей гордыне отдалиться от старых друзей: Навоз продал? Забурел, / Тимофей Васильевич! [А. Жаров, Гармонь (1926)]. Неологизм 20-х гг., первоначально пришедший из воровского арго [Селищев, Язык революционной эпохи, 76] и из речи беспризорников [см. очерк И. Ильинского в Ог 11.12.27], но в эпоху ЗТ уже широко распространенный в речи разных слоев общества. Типично его употребление при встрече давно не видевшихся знакомых: «Внезапно он стал звать меня к себе. Говорил, что я «забурел». Смачно описывал радости скромной выпивки» [В. Ардов, Три встречи // В. Ардов, И смех и грех]; «— Не узнаете? Забурели?» [Петров, Энтузиаст, Собр. соч., т. 5].

32//4

— Да, я забурел… Посмотрите на брюки. Европа — «А»! — По-видимому, буквами в тогдашнем снобистском дискурсе различалась «классность» вещей и мест. В польском словаре крылатых слов сообщается, что в 30-е гг. говорили «Польша-А» и «Польша-Б», понимая под последней более отсталые, удаленные от Европы районы страны [Н. Markiewicz, A. Romanowski, Skrzydlate slowa. W., 1990,830; указал К. В. Душенко]; надо полагать, что подобное разделение существовало и для Европы в целом и ее изделий, во всяком случае если судить по совсем еще недавним временам.

32//5

Ну, каковы ваши достижения? — «Наши достижения» — название журнала, посвященного успехам пятилетки (основан М. Горьким, издавался в 1929–1937). Выражение «наши достижения» иронически употреблялось и раньше. Так называлась, например, рубрика в ленинградском юмористическом еженедельнике «Пушка» в 1926–1927. «Вот тебе наши достижения — заборные книжки», — говорит измученный неудобствами обыватель [Б. Левин, Неотосланное письмо, Чу 14.1929].

32//6

…Конгресс почвоведов приехал в полном составе осматривать опытную станцию. — 2-й международный почвоведческий конгресс состоялся в Ленинграде 20–30 июля 1930.31 июля участники конгресса выехали в полуторамесячную экскурсию по Советскому Союзу [Пр 01.08.30]. В ИЗК на с. 296 есть запись: «Конгресс почвоведов».

32//7

Номеров не было ни в одной гостинице. — Совершенно независимо от конгрессов, съездов и пионерских слетов достать номер в гостинице в 1929–1930 было нелегко. Приоритетом пользовались иностранцы и командировочные. Английский автор вспоминает: «Гостиница «Прогресс» [во Владимире] была столь прогрессивной, что отказывалась принимать гостей: чтобы убедить их дать мне номер, пришлось пойти в горсовет. Когда секретарь сказал директору гостиницы, что надо быть вежливым с иностранцем, даже если тот странно выглядит, мне дали место в номере с семью койками» [Farson, Seeing Red, 31]. Сходную картину рисуют и другие путешественники по Союзу: советскому гражданину отказывают наотрез, иностранцу после некоторых препирательств дают комнату без удобств [Le Fevre, Un bourgeois au pays des Soviets, 75–76; O’Flaherty, I Went to Russia, 201; Darling, Ding Goes to Russia, 54].

Это положение описано в рассказе М. Зощенко «История с переодеванием», где герою приходится притвориться испанцем, чтобы получить «шамбер-циммер» в одной из южных гостиниц. Для советских людей, путешествующих по собственной надобности, сервис был попросту закрыт: все места резервировались для едущих в организованном порядке или по делам службы [М. Кольцов, Невский проспект (1928); Dubois, URSS: une nouvelle humanite, 94–95]. Но и командировочным не всегда был обеспечен кров: например, в рассказе С. Н. Сергеева-Ценского «Конец света» (1931) герой приезжает в Керчь на рыбозавод, регистраторша в гостинице знает его лично, и все же устроиться удается лишь на лестнице, на диване, полном клопов [в кн.: Под чистыми звездами].

32//8

Нет! Парад решительно не удавался, хотя все было на месте. Вовремя были высланы линейные, к указанному сроку прибыли части, играл оркестр. Но полки смотрели не на него, не ему кричали «ура»… — Ср. у Толстого продолжение пассажа о Наполеоне, как об игроке: «Войска были те же, генералы те же, те же были приготовления, та же диспозиция… он сам был тот же… но страшный взмах руки падал волшебно-бессильно» [Война и мир, Ш.2.34]; начало пассажа процитировано в ЗТ 20//8; см. также ЗТ 1//32, сноска 2; ЗТ 2//27. Как видим, в обрисовке Бендера отражены различные грани карьеры Наполеона — не только его победы, но и неудачи.

Злоключения Остапа-миллионера, демонстрирующие бессилие больших денег в рабоче-крестьянском государстве, — почти зеркальная антитеза приключений Генри, героя новеллы М. Твена «Банкнота в миллион фунтов стерлингов», где доказывается обратный тезис: всесилие больших денег в государстве буржуазном. Если Бендер, имея деньги, не может ни сделать каких-либо приобретений, ни даже поесть щей в профсоюзной столовой, то герою М. Твена капиталистический истэблишмент, наоборот, предлагает все мыслимые блага и услуги, причем платить ни за что не приходится, т. к. обществу оказывается достаточно одного вида миллионной банкноты. И там и здесь решающим оказывается не наличный расчет, а принадлежность или непринадлежность к привилегированной группе: в первом случае — богачей, во втором — пролетариев. Другие общие точки двух рассказов: (а) величина богатства (один миллион); (б) экспериментальный характер обладания им (в новелле М. Твена он более явно выражен, т. к. там заключается пари, но и у соавторов ситуации придана чистота и наглядность научного опыта); (в) неразменность, цельность одного миллиона как показательной и символической суммы (у М. Твена банкноту так и не удается разменять, в ЗТ соавторы все время подчеркивают, что миллион остался миллионом, несмотря на траты: «Остап каждый день считал свой миллион, и все был миллион без какой-то мелочи» [ЗТ 32]; «если не считать 50 тысяч Балаганова… то миллион был на месте [ЗТ 33]; «Остап боролся за свой миллион, как гладиатор» [ЗТ 36] и др.). Параллелизм с новеллой М. Твена был полнее в первоначальном варианте ЗТ, где Бендер отказывался от богатства и женился на Зосе [Собр. соч., т. 2: 537–539].

Тема бесполезного богатства занимала советских писателей еще до появления ЗТ. Отмена денег была частью программы партии большевиков, и вопрос об этом серьезно рассматривался, когда соавторы приступали к писанию второго романа [см. об этом Лурье, Невовлеченность в систему, 107–108]. В 1929 В. Маяковский задумывал работу над комедией «Миллиардеры», где герой получал огромное состояние и не знал, куда его девать в условиях СССР [Галанов, 125]. Одна из первоначальных версий конца ЗТ состояла в том, что «отменят деньги» [Яновская, 84]. Ср. запись Ильфа: «Остап-миллионер собирает окурки» [ИЗК, 296].

32//9

…и Америки нет, и Европы нет, ничего нет. И вообще последний город — это Шепетовка, о которую разбиваются волны Атлантического океана… заграница — это миф о загробной жизни. Кто туда попадет, тот не возвращается. — См. ИЗК, 223, 294. Шепетовка — город на Волыни (Украина), до оккупации Советами Западной Украины находившийся вблизи польской границы, последняя железнодорожная станция на советской территории, дверь из СССР в Европу: «Поезд уходил на Шепетовку», — говорится об отъезде на Запад родителей Ю. Олеши, с которыми ему уже не суждено было встретиться [Олеша, Книга прощания, 83]. В начале 30-х гг. Шепетовка была важным и процветающим пересадочным пунктом [см.: Бережков, Как я стал…, 227–229; Вакс, Секрет «последнего города»].

В густо мифологизированном мире ДС/ЗТ высказывание Остапа о Шепетовке напоминает о географии «Страшной мести» или «Слова о полку Игореве», где «корчма на границе» и пространство за пограничной чертой также ассоциируется с хаосом, неизвестностью и нечистой силой.

По мере усиления сталинизма в СССР устрожались барьеры, отделявшие рядовых советских граждан от Запада, и представления о последнем все более обволакивались мистикой. Отождествление заграничного с загробным, скрадывание различий между тем и другим — фигура, встречающаяся в разных формах. Помимо данного места ЗТ, см. в «Самоубийце» Н. Эрдмана (1928–1930): «—Мы сейчас провожаем Семена Семеновича… в мир, откуда не возвращаются. — За границу, наверно? — Нет, подальше…» [д. 3]. Эмиграция и смерть поставлены в один ряд в «Конце хазы» В. Каверина (1925): «… [Революция] столько тысяч людей отправил[а] гулять по чужедальним морям и столько тысяч по таким отдаленным странам, откуда никто никогда не найдет обратной дороги…» [гл. 4, 137]. Еще раньше это сравнение сделал Тютчев: «Возвращающиеся из-за границы столь же редки и столь же нереальны, как выходцы с того света, и, право, трудно упрекать тех, что не возвращаются, настолько хотелось бы быть в их числе» [из письма 1858 г.; цит. по кн.: Вейдле, Задача России, 194]. Прототипом для Тютчева и многих других послужила, видимо, метафора из «Гамлета»: Боязнь страны, откуда ни один / Не возвращался… [III.1; пер. Б. Пастернака].

32//10

— Это карета прошлого, — сказал он брезгливо, — в ней далеко не уедешь. — Неточная цитата из «На дне» М. Горького, где Сатин говорит: «В карете прошлого никуда не уедешь» [д. 4]. «Вместо «никуда» часто цитируется «далеко»» [Ашукин, Ашукина, Крылатые слова, 74]. Извозчик назван «каретой прошлого» в очерке Ильфа и Петрова «Меблировка города» [Ог 30.07.30].

32//11

Пришлось сесть в трамвай. Вагон был переполнен. Это был один из тех зараженных ссорою вагонов, которые часто циркулируют по столице… [до конца абзаца]. — В эпоху ЗТ трамвай часто состоял из одного вагона, так что слова «трамвай» и «вагон» были синонимами. Ср. в «Докторе Живаго»: «Юрий Андреевич… сел в вагон трамвая, шедший вверх по Никитской… Он попал в неисправный вагон, на который все время сыпались несчастья… Вагон пришел в движение» и т. д. [XV. 12]. Трамвай мог, однако, иметь и второй вагон, и тогда первый назывался моторным, а второй — прицепным, или прицепом.

Транспортная давка — частый предмет жалоб, острот, фельетонов тех лет, источник обильных метафор и аллегорий. Иностранцы единодушно пишут о московских трамваях, с которых свисают до земли гроздья людей, которые берутся штурмом и не могут служить для короткой поездки, ибо не успеешь пробиться от входа к выходу [Viollis, Seule en Russie, 25–26,139; Béraud, Ce que j’ai vu a Moscou, 25; Slonimski, Misère et grandeur…, 40; Kisch, Zaren…, 42]. Советская печать возмущается тысячными очередями на остановках, путаницей в расписании, медленностью движения: «Кажется, что это и не вагон вовсе, а металлический пирог с начинкой для какого-то чудовищного людоеда. Начинка потеет, давит друг дружке ноги, висит целыми гроздьями на подножках, ворчит и переругивается» [Трамвайный кошмар, Пр 26.06.29; также П. Романов, Плохой номер, Ог 23.01.27; В. А. (В. Ардов?), Случай в трамвае, Чу 50.1929 (см. цитаты в ЗТ 12//8) и др.].

О трамвайных перебранках описанного здесь типа рассказывает английский профессор в своих зарисовках Москвы в 1927:


«То и дело вы попадаете в трамвай, в котором злоба буквально кипит и каждый переругивается с каждым, причем я никогда не мог установить причину этих ссор; они, как правило, вспыхивают внезапно и в одно мгновение охватывают всю едущую публику. Видимо, нервы у всех настолько взвинчены нестерпимыми условиями [езды], что любое раздраженное замечание, словно детонатор, вызывает общий взрыв. Зараженный раздором трамвай уже неизлечим; я лишь однажды наблюдал случай, когда ссора затихла сама собой» [Wicksteed, Life Under the Soviets, 86].


Мотив транспортной склоки, причина которой утеряна, возник раньше, чем сам трамвай: ср. рассказ А. Аверченко «Корень зла», где аналогичная ссора развертывается в конке. В советской журнальной прозе эта тема также уже затрагивалась раньше.


«В трамвае скандальчик — обычный скандальчик, выросший на почве тесноты, давки и чьего-то лишнего словечка, оброненного не по злобе, а по нервности. На ближайшей «узловой» остановке много народу оставит вагон, станет свободно телам, сбитым в кучу, цепляющимся за ремни, за переплеты рам, разрядится атмосфера, и скандальчик так же быстро и неожиданно, как разгорелся, — погаснет, если… если в вагоне нет Зайчикова… Зайчикову удается поджечь горючий материал. К его требованию [составить протокол] присоединяются. Перебранка, как огонь, захватывает новые и новые участки. Недоразумения уже новые, ссоры уже новые; основной скандальчик уже изжит. В вагоне милиционер… Появляются свидетели» [Исидор Гуревич, Вы его знаете (рассказ), Ог 21.10.28].


Битком набитый трамвай часто фигурирует среди проявлений советского уклада жизни с его уплотненностью, стиснутостью, порождающей гротескные ситуации. Другими мотивами этого ряда являются очередь и коммунальная квартира. Совмещение квартиры и трамвая находим в рассказе М. Булгакова «Площадь на колесах» [Ранняя несобранная проза].

Трамвайная езда в литературе XX в. часто символизирует жизненный путь и судьбу, переняв это значение от более традиционных аллегорических видов передвижения: «телег жизни», «карет прошлого», «кораблей» (Аввакум) и проч. В этой роли трамвай выступает в стихах О. Мандельштама Нет, не спрятаться мне от великой муры… (1931), в сцене смерти Живаго [Пастернак, Доктор Живаго, XV. 12] и др. Следует иметь в виду и потусторонние ассоциации трамвая, частые в литературе первой трети прошлого века [см.: О. Ronen and I. Ronen, «Diabolically evocative…», 372–373; P. Тименчик, К символике трамвая…]. Наконец, трамвай — один из образов, символически связанных с построением нового мира. См. пуск трамвая в ДС 13//5, увеличенным соответствием которому является турксибский поезд в конце второго романа.

32//12

Великий комбинатор отвернулся. — Последняя фраза ЗТ 32 встречается в аналогичной позиции (т. е. как концовка, выделенная абзацем) у сатириконовцев. Ср.: «Я отвернулся» — конец рассказа Г. Ландау «Капитуляция» [Ст 17.1913].

33. Индийский гость

33//1

Заглавие. — Название главы взято из оперы «Садко» Н. А. Римского-Корсакова, где есть Индийский гость, Варяжский гость и другие гости, каждый со своей песней. Применительно к Р. Тагору — шутка журналистского типа, т. е. в достаточной мере элементарная и напрашивающаяся сама собой. Ср.: «Индийский гость (приезд Р. Тагора в Европу)» [ИР 07.02.31].

33//2

…лучший апартамент из четырех комнат занимал знаменитый индусский поэт и философ… — Индийский писатель и философ Рабиндранат Тагор посетил Советский Союз 11–25 сентября 1930. По его словам, Тагор приехал, «чтобы поучиться» и, в частности, посмотреть на ход культурной революции. Был в гостях у московских пионеров [КН 26–28.1930 и др.]. В вышедшей вскоре книжке «Письма из России» Тагор с энтузиазмом принял миф об СССР как о стране будущего, в особенности восхищаясь отказом социалистического человека от собственнических устремлений.

Путешествия Тагора, его встречи с деятелями культуры освещались мировой и советской прессой уже давно. Бенгальский мудрец постоянно появляется на фотографиях рядом со знаменитыми друзьями: физиком А. Эйнштейном, скульптором Ж. Эпштейном, писателем Р. Ролданом и мн. др. Ю. Тынянов писал в 1921: «Имеется еще один амбасседер, всемирный — Рабиндранат Тагор. Он уже мало пишет, но зато много разъезжает… Читает лекции (конечно, о спасении мира). О нем все пишут. Самое имя «Рабиндранат Тагор» ласкает европейский слух. В еженедельниках картинки: Тагор в индусском костюме, Тагор читает лекцию, дорогой Тагор говорит с дорогим Гауптманом: ТАГОР, ТАГОР, ТАГОР, ТАГОР!» [Записки о западной литературе, Книжный угол 7–8. 1921–1922; цит. по кн.: Тынянов, Поэтика. История литературы. Кино, 127]. Уже в этом тыняновском обозрении замечена некоторая всеядность пилигрима из Индии, его тенденция некритически восхищаться всем виденным; так, побывав в 1927 в Италии, Тагор выступил с восхвалениями Муссолини, что было отмечено советской прессой. Это свойство не без иронии отражено и в данном эпизоде ЗТ. См. ранее о бендеровской автохарактеристике «Любимец Рабиндраната Тагора» [ЗТ 6//14].

«Индийский гость» — мудрец или просто приезжий из Индии — был для русской публики знакомым культурным феноменом, идущим от Серебряного века с его оккультно-философскими исканиями. См., например, описание теософских бдений с участием «таинственной особы из Индии» во второй симфонии А. Белого [ч. 4]. Индийца Шахида Сураварди, приглашенного всего-навсего консультантом в Художественный театр, знала вся Москва [На переломе: Индус в Москве, 206–207, и др. ¹]. Сам Тагор был известен и почитаем в России еще до революции, причем его гидом по московским литературно-художественным кругам служил как раз Сураварди [см. ЗТ 6//14]. В одном эмигрантском романе о предреволюционных годах [А. Буров, Бурелом] мы встречаем хотя и фактически ошибочные, но характерные упоминания о лекциях индийского философа Кришнамурти перед петроградской элитой в 1916… Другими словами, соавторы остаются верны принципу вводить в сюжет элементы отстоявшиеся, ставшие приметами культурного пейзажа эпохи, а если возможно, то сразу обеих эпох — советской и предреволюционной.

Обращаясь к Тагору в Москве 1930 г., Остап Бендер пытается найти последний рубеж обороны от наседающей отовсюду «нови», но и этот классический источник мудрости оказывается заражен советским мировоззрением, от которого Бендер так раздраженно отмахивается. Напрашивается параллель между Бендером и Хворобьевым, не нашедшим спасения даже во сне.

Индийский философ включается в ряд фигур, чей комизм основан на том, что, заведомо далекие от «научного социализма», они тем не менее подвергаются допросу, индоктринации и заражению советским языком и духом наравне со всеми остальными. Другие примеры: ребусник Синицкий, монархист Хворобьев, старухи в доме собеса, говорящая собака, иностранные журналисты и т. п. [см. ДС 8//10; ЗТ 9//8; ЗТ 28//9].

33//3

За ночь великий комбинатор вдохнул в себя весь кислород, содержавшийся в комнате, и оставшиеся в ней химические элементы можно было назвать азотом только из вежливости. — Ср.: «Комната, надышанная и накуренная годами, вмещала в себе уже не воздух, а какое-то новое неизвестное вещество, с другим удельным весом и химическими свойствами» [О. Мандельштам, Шум времени: Сергей Иваныч].

33//4

— Вы частное лицо? — спросили миллионера в [строительной] конторе… К сожалению, строим только для коллективов и организаций. — Недоступность услуг для частных лиц, о чем речь идет и в следующей главе романа (щи только для членов профсоюза) высмеивалась в обозрении В. Масса и Н. Эрдмана «Одиссея» (1929). Прием женихов Пенелопы производит канцелярия во главе с Телемаком. Некоторых из претендентов отвергают почти в тех же выражениях, что и Остапа:


«Телемак: А вы от какой организации? Жених: Я — от себя… Телемак: Ну, хоть бы в какой-нибудь организации вы состоите или нет? Жених: Нет, я сам по себе… Войдите в мое положение, мне ведь тоже жениться хочется. Телемак: Хочется! Всем хочется. Так нельзя. У нас в первую голову представители организаций, потом члены профсоюза… а вы сами по себе и хотите жениться. Вы, товарищ, сначала прикрепитесь куда-нибудь, а потом приходите» [Москва с точки зрения, 285].


Сравнение с юмореской Масса и Эрдмана, безжалостно сатирической и через несколько представлений запрещенной, позволяет видеть компромиссную позицию соавторов ЗТ. Совпадая с авторами обозрения в карикатурном изображении одних и тех же явлений, Ильф и Петров все же оставляют возможность усматривать в последних и нечто позитивное, имеющее отношение к светлой утопии новой жизни. Предполагается, что временные неудобства нейтрализуются увлекательными перспективами будущего и что всех «посвященных» в мистерии новой веры они вполне устраивают, оборачиваясь абсурдом и наказаньем лишь для несчастных отщепенцев вроде Хворобьева или самого Бендера [см. Введение, раздел 1].

33//5

…Великий философ и поэт в коричневой бархатной рясе и в таком же колпаке. Лицо у него было смуглое и нежное, а глаза черные, как у подпоручика. Борода, белая и широкая, словно фрачная манишка, закрывала грудь. Стенографистка сидела у его ног. Два переводчика, индус и англичанин, разместились по бокам. — Примерно такое же описание дает артист М. А.Чехов, видевший Р. Тагора в театре в Берлине примерно за два месяца до описываемого в романе времени: «К первому ряду в сопровождении почтительной свиты шел человек в длинной темнофиолетовой одежде. На голове его была такого же цвета шапочка. Высокая фигура, красивое правильное лицо и белая борода вызывали представление о жреце древних мистерий. Это был Рабиндранат Тагор» [Чехов, Жизнь и встречи, 204].

33//6

Но философ уже пел нежным голосом «Марш Буденного», которому он выучился у советских детей. — «Марш Буденного» — песня Дм. Покрасса на слова А. Д’Актиля: Мы красная кавалерия, и про нас / Былинники речистые ведут рассказ… Песня звучала в 20-е годы повсюду и часто упоминается в литературе. [Текст в кн.: Русские советские песни, 31 и в др. песенниках].

33//7

«Не счесть алмазов пламенных в лабазах каменных». — Искаженная цитата из песни Индийского гостя [см. выше, примечание 1]: Не счесть алмазов в каменных пещерах, / Не счесть жемчужин в море полуденном / В далекой Индии… «Лабазы каменные» (ср. старинное название торгаша «лабазник») — возможно, намек на нэпманов, на их попытки копить и прятать валюту и драгоценности. С наступлением эры пятилеток эти «кубышки» частных лиц стали вызывать настойчивое внимание властей (знаменитые реквизиции, «сдавайте валюту», отраженные в романе М. Булгакова «Мастер и Маргарита»).



Примечание к комментариям

¹ [к 33//2]. Интересно, что, отнюдь не будучи философом, Сураварди приобрел репутацию такового — так сказать, «заполнил клетку» индийского мудреца в кругах предвоенной московской интеллигенции. Актриса МХТ Тамара Дейкарханова говорит в своих воспоминаниях, что некоторые актеры театра (М. Н. Германова) были «под обаянием индусского мистицизма… [благодаря] индусскому философу Сураварди, под влиянием которого была одно время и ищущая душа К. С. Станиславского» [НЖ 20.1948; курсив мой. — Ю. Щ.].

34. Дружба с юностью

34//1

Рассказы пассажиров о миллионерах. — Полуфольклорные истории о необыкновенных происшествиях, предваряющие действительное событие того же рода (здесь — явление в лице Бендера реального миллионера) и своей сказочностью оттеняющие его реальность, — известная повествовательная схема. Она применена, например, в «Вие» Гоголя (занимательные фольклорные рассказы о ведьмах в кухне сотника — и демонские силы, являющиеся Хоме Бруту в своей ужасающей подлинности). В ЗТ это развитие событий дано в знаменательно обращенном виде: молодые люди упиваются легендами о неожиданных богатствах, но реальный миллион, который Остап им продемонстрирует, не произведет на них никакого впечатления (еще одна из бесчисленных в ДС/ЗТ инверсий и отмен старых архетипов всех уровней).

Описание вагонной ночи Остапа, едущего в Черноморск, насыщено литературными элементами. Другой представленный здесь мотив — удивительные рассказы, случайно подслушиваемые кем-то посторонним (обычно во время ночлега): ср. «Бежин луг» Тургенева, «Принц и нищий» М. Твена [принц в лагере бродяг, гл. 17], «Ночной разговор» Бунина и др. О других ассоциациях в связи с мотивами ночи, сна и пробуждения см. ниже, примечание 5.

34//2

Рассказ о Бигусове — незаконном сыне японского принца. — Как заметил А. Д. Вентцель, стилистически этот рассказ напоминает повесть почтмейстера о капитане Копейкине в «Мертвых душах». Эхом ее является многократное повторение слов: «если хотите знать», «между нами говоря», «конечно», «что же вы думаете», «можете вообразить себе» — ср. у Гоголя «судырь ты мой», «можете представить себе», «так сказать», «понимаете» и т. п. [Вентцель, Комм, к Комм., 372].

34//3

У одной московской девицы в Варшаве умер дядя и оставил ей миллионное наследство, а она даже не знала. — Рассказ напоминает сюжет фильма «Кукла с миллионами» (1929, сценарий Ф. Оцепа и О. Леонидова):


«В Париже умерла вдова-миллионерша мадам Колли. Все свое состояние, вложенное в акции «Триполликанала», она завещала проживающей в Москве племяннице Марусе Ивановой. В завещании указывалось, что у Маруси имеется родимое пятно на плече и что ее документы зашиты в куклу. Два претендента на богатое наследство вдовы, молодые люди Пьер и Поль… отправились в Москву на поиски Маруси Ивановой. После ряда приключений авантюристам удалось встретить Марусю Иванову. Студентка вуза, она с помощью своего жениха Миши разоблачила искателей миллионов. В довершение всего выяснилось, что компания «Триполликанал» обанкротилась и парижские миллионы лопнули, как мыльный пузырь» [Советские художественные фильмы, т. 1].


Как можно видеть, сюжет фильма включает мотив ДС (документы в кукле) и финал, напоминающий оба романа (потеря сокровища).

34//4

…Разыскиваются наследники американского солдата Гарри Ковальчука… — Ср. запись Ильфа «Наследники американского солдата» [ИЗК, 231]. Простой солдат, его украинская фамилия, его состояние, розыски в России его наследников — все вместе образует пряный космополитический аккорд, созвучный с мечтами и планами Бендера и с темой блуждания подобных ему авантюристов по лабиринтам послевоенной Европы.

34//5

Миллион! Понимаете, целый миллион… Миллион тонн чугуна. — Ср.: «Миллион тонн металла. Кузнецкстрой», очерк И. Экслера [Пж 18.1930]. Последующая история Бубешко — отголосок кампании против «правого оппортунизма», достигшей своего апогея во время и после XVI партсъезда (лето 1930). Правые во главе с Н. Бухариным, А. Рыковым и М. Томским подверглись разгрому за расхождение с курсом ЦК на форсированную индустриализацию. Пресса обвиняла их в нежелании признать ошибки, в отмалчивании, вилянии и двурушничестве, т. е. в том, чем, как видно, грешит и товарищ Бубешко. Вообще в эти годы обычны нападки на начальников, принижающих возможности своих областей, жалующихся, что «промфинплан не поднять» и т. п. В ЗТ, однако, позиция говорящих амбивалентна: должным образом осуждая Бубешко за «бесхребетное виляние», они в то же время явно считают нелепой и цифру в миллион тонн, требуемую от него плановиками.

Литературный фон этого места — мотив пробуждения, при котором последние слова сна сливаются с чьими-то словами в яви, возвращая героя к реальности. Ср.: «пора сопрягать» — «пора запрягать» [сон Пьера; Война и мир, III.3.9].

34//6

…Слова [индусского философа] сейчас же записываются на граммофонную пластинку. А так как старик любит поговорить… то пластинок скопилось восемьсот вагонов, и теперь из них уже делают пуговицы. — Восемьсот вагонов с пластинками — отголосок военных и революционных лет, когда сотнями вагонов исчислялись самые различные товары. Ср.: «100 вагонов сверлильных и фрезерных [станков]», «10 тысяч вагонов дров», «800 вагонов овса» [А. Аверченко, Один час в кафе, НС 39.1915, специальный номер «Тыл»; его же, Добрые калифорнийские нравы, НС 45.1915]. В «Хулио Хуренито» Эренбурга снабженец коммунист Раделов живет и мыслит вагонами: «Тринадцать тысяч сто два вагона!» [гл. 26]. О вагонах медикаментов и продовольствия см. ЗТ 4//21.

Фантазия Бендера на тему многоречивого философа предвосхищена (конечно, без вагонов и пластинок, а лишь в общем смысле перевода словесных масс в физические и заполнения ими пространных вместилищ) в третьей сатире А. Кантемира (первая редакция), где выведен болтун Грунний:



О если бы те слова возмогли приняти
Хоть малейшу на ся плотъ, где бы их девати?
В цехгауз бы не вместил число так несчетно
Хотя здание сие пространством приметно.



Мотив переработки человека (здесь — его речей, мыслей) в пуговицы встречается в «Пер Гюнте» Г. Ибсена, где особый персонаж с дьявольскими связями, Пуговичник, преследует заглавного героя с ложкой, чтобы переплавить его из «дефектной» пуговицы в стандартную. Вопреки протестам Пер Гюнта, заявляющего, что он — не пуговица, а неповторимая индивидуальность, Пуговичник говорит: ..Предстоит тебе быть сданным в лом, / Чтоб вместе с прочими быть перелитым [д. 5; пер. Ганзен]. Аллегорически переносимый на животных, мотив этот воспроизводится в «Зависти» Ю. Олеши («Собираемая при убое кровь может быть перерабатываема… на выработку светлого и черного альбумина, клея, пуговиц, красок…» [из статьи Бабичева: 1.7])ив «Египетской марке»

О. Мандельштама, где герой, пораженный сценой самосуда, «вместо всяких мыслей повторял: — Пуговицы делаются из крови животных!» [гл. 4; сопоставление этих примеров см. у А. Жолковского, Попытки «Зависти»]. Превращение животных в пуговицы встречается и в виде тропа-сравнения: журналистка пишет, что в пятилетку свиньи будут «выпускаться десятками в минуту, словно пуговицы» [Т. Тэсс, Самим себя накормить, Ог 30.10.30].

Переработка (рециклизация) гуманистических ценностей, общий мотив этих трех эпизодов и бендеровской юморески об индийском философе, является важной темой в романах Ильфа и Петрова. Переработка в пуговицы — видимо, последняя степень перечеркивания и нивелирования личности: ведь пуговица в повседневной символике выступает как синоним незначительности, с коннотациями чего-то неодухотворенного, ничтожного, служебного, массового и т. п. Она выражает эту тему, например, в «Бедных людях» Достоевского, где крайнее унижение героя выражено погоней за закатившейся под стол пуговицей [письмо от 9 сентября]; в рассказе Тэффи «Пуговица», где свадебное путешествие молодых супругов по Европе проходит в поисках подходящей пуговицы для дамской перчатки; в «Клопе» Маяковского с его парадом вещей, воплощающих мещанский быт, с «голландскими самопришивающимися пуговицами» на первом месте. В известном «романе 25 писателей» «Большие пожары» крупный промышленник Струк низведен в нэповской России до обладания пуговичной фабрикой, что выглядит смешно как по сравнению с его собственными амбициями, так и с масштабом эпохи: «Тракторы — это вам не пуговицы! Пуговицы — это вам не тракторы!» [глава, написанная И. Бабелем, Ог 27.02.27]. В шутке Бендера утилизации слов философа для пуговиц предшествует, в виде противонаправленного (отказного) движения, обращение с ними как с великой ценностью (запись на пластинки).

34//7

У Петра Великого / Близких нету никого. / Только лошадь и змея, / Вот и вся его семья. — Частушка была сочинена и подарена соавторам поэтом и сценаристом М. Д. Вольпиным [сообщено М. В. Ардовым со слов В. Е. Ардова]. Она резюмирует в непочтительном ключе «трех главных персонажей «петербургского мифа», каким он обычно предстает в поэзии начала века» [см.: Вяч. Иванов, О воздействии «эстетического эксперимента»…, 352; Осповат, Тименчик, «Печальну повесть сохранить…», 190–194], т. е. созвучна с тенденцией соавторов и Бендера острить на темы известных мифологем (Вечный Жид, Кащей и т. п.).

34//8

Перед ним сидела юность, немножко грубая, прямолинейная, какая-то обидно нехитрая. Он был другим в свои двадцать лет. Он признался себе, что в свои двадцать лет он был гораздо разностороннее и хуже… «Чему так радуется эта толстомордая юность? — подумал он с внезапным раздражением. — Честное слово, я начинаю завидовать». — Ср. сходную сцену в «Рваче» И. Эренбурга:


«После обеда к Михаилу заглянули комсомольцы… Эта косолапая честность, прямота, грубость жестов и слов, которыми прикрывался юношеский идеализм, его очаровывали и раздражали, как старика выцветшие фотографии его молодости. Он ведь еще недавно был таким же! (Он никогда не был таким же. Прошлое, впрочем, легко забывается.) Он уже им завидовал. Он уже чувствовал, что они выиграли, они, с их жизнью впроголодь, с клеенчатыми тетрадками и горластым пением. Отчаявшись, он решился на героическое нападение. Выбрав одного… Михаил прервал сообщение о сборе на заводах и неожиданно спросил:
— Простите, товарищ, я вот вам один интимный вопросец поставлю. Не хочется ли вам иногда, так сказать, разложиться?.. Ну, знаете, разное: то есть кутнуть в ресторане, что ли, или к девочкам?..
Ясные глаза выдержали наскоки глаз Михаила… они не зажмурились, не вздумали отвернуться, улизнуть под веки. Только к их доисторической, догрехопаденческой успокоенности примешалась некоторая доля удивления:
— Нет» [Одесские развлечения героя, 239–240].


Та же модель отношений между поколениями: спокойная уверенность хозяев мира, фамильярное обращение со знаменитостью, отсутствие у молодежи пиетета перед чуждой культурой и богатством, удивление и зависть человека старого закала при виде всего этого — узнается в столь далеком от ЗТ источнике, как устный рассказ Максима Горького Стефану Цвейгу о визите к нему молодых советских моряков в Сорренто:


«Эти молодые люди, для которых их «дело» было превыше всего, поначалу держались с Горьким довольно сурово… «Как ты тут живешь, — заговорили они, едва войдя в красивую удобную виллу, — словно какой-нибудь буржуй. И почему, собственно, ты не возвращаешься в Россию?»… Горький великолепно рассказывал об этой сцене, восхищаясь раскованностью и свободой нового поколения, без тени обиды на бесцеремонность этих людей. «До чего же мы были не похожи на них, — повторял он без конца, — были забитые, были порывистые, но ни у кого не было уверенности в себе… Я и вправду до последней минуты все раздумывал, а не бросить ли мне все как есть… и уйти на пару недель в море с такими вот молодыми ребятами, на их судне. Я заново понял бы, что такое Россия»» [С. Цвейг, Вчерашний мир, 387].


Отметим в трех эпизодах пересечение деталей: непонимание молодыми буржуазной роскоши; обращение младших к старшему и знаменитости запросто на «ты» (в рассказе Цвейга и в ЗТ); размышления героя о том, что в «их» годы он был другим; соблазн обменять обеспеченную жизнь на романтический, неустроенный мир новых людей (у Цвейга и в ЗТ, где «грубиян Паровицкий», хлопнув Остапа по плечу, зовет его поступить к ним в политехникум, и т. д.).

34//9

…переключите избыток своей энергии на выполнение какого-нибудь трудового процесса. Пилите дрова, например. Теперь есть такое течение. — Возможный отголосок стихов Маяковского: Любить — / это значит: / в глубь двора // вбежать, /и до ночи грачьей, // блестя топором, / рубить дрова, // силой / своей / играючи [Письмо товарищу Кострову из Парижа о сущности любви (1928); отмечено в кн.: Яновская, 60]. Ср. у него же: «От любви надо мосты строить и детей рожать…» [Клоп, карт. 6]. Стихи Маяковского цитирует в своих воспоминаниях В. Катаев [Разбитая жизнь, 503]. Сатира соавторов касается утилитарных и антиромантических концепций любви среди молодежи 20-х гг., отразившихся в ряде литературных произведений [ср.: Гумилевский, Собачий переулок; Третьяков, Хочу ребенка, и др.]. Колка и пилка дров и вправду была заметным «течением». В огоньковском «Окне в мир» можно было видеть «усиленно пропагандирующего все виды спорта» Бернарда Шоу за пилкой дров [Ог 01.1929]. Там же очерк о Кисловодске, где отдыхающие санатория соревнуются за право колоть дрова: «Получившие разрешение… были счастливы: встали в очередь, строго следили, чтобы предыдущий не крал лишних минут удовольствия» [Грамен, В Кисловодске зимою, Ог 05.12.29].

34//10

Что ж вы, черти, приуныли? — Из песни о Стеньке Разине («Из-за острова на стрежень», см. ЗТ 26//2): Что ж вы, черти, приуныли, / Эй ты, Филька, черт, пляши! / Грянем, братцы, удалую / На помин ее души… Есть определенное созвучие между песней и данной сценой романа: в обоих случаях герой совершает широкий жест, будучи раззадорен своими спутниками, однако тех его поступок не удовлетворяет, а приводит в уныние.

34//11

— Удивительная вещь, замечательная вещь, — заметил Остап, — еще сегодня утром мы не были даже знакомы… — Литературная модель этих слов Остапа видоизменена, но все же узнаваема. В XIX в. пользовалось известностью стихотворение Ф. Глинки: Странная вещь! / Непонятная вещь! / Отчего человек так мятежен? и т. д. На слова «Странная вещь, непонятная вещь», повторяемые много раз в виде рефрена, живо реагировал Пушкин в письме к Плетневу от 7 января 1831. Фраза Глинки запала в фольклорную память: в гимназиях начала XX века бытовала песенка: Странная вещь, / Непонятная вещь, / Отчего человек так потеет…, устроенная на манер «У попа была собака» [см.: Ю. Тынянов, О пародии // Ю. Тынянов, Поэтика. История литературы. Кино, 296–299]. Вероятно, между стихами Ф. Глинки и этими новейшими песенками были промежуточные звенья, которые в конце концов и легли в основу бендеровского балагурства.

34//12

«Вдоль да по речке, вдоль да по Казанке… Сергей поп, Сергей поп!» — Старинная песня «Вдоль да по речке…» использовалась как строевая песня в царской армии [см.: Краснов, «Павлоны», 44; Козаков, Крушение империи, т. 2: 20,48]. Несколько строк из «канонического» ее текста по книге Чернова [Народные русские песни и романсы, т. 1: 26]: Вдоль да по речке, вдоль да по Казанке / Серый селезень плывет… / Вдоль да по бережку, вдоль да по крутому / Добрый молодец идет… / Чешет он кудри, чешет он русы / Частым гребнем-гребешком… / Сам с кудрями, сам со русыми / Разговаривает…

Песня послужила основой целого гнезда переделок, как серьезных, так и глумливых, в которых сохранялся зачин Вдоль да по речке… и характерная повторяющаяся концовка «Разговариваю(е)т». Остап заискивает перед студенческой компанией, предлагая исполнить антирелигиозную переделку, известную как «Сергей поп». В ней описывалось озорство голых «комсомольцев Коминтерна» в церкви:



Вдоль да по бережку,
Бережку крутому
Ходит Сергей-поп презлой…
А во храме божьем
В виде непригожем
Комсомольцы всей толпой…
Сергей-поп в обиде:
В этаком-то виде
Только божий храм срамить!..
Ну, а комсомольцы,
Все сцепившись в кольца,
Хоровод давай водить…
Господи-Исусе,
То не в нашем вкусе,
Убирайтесь-ка вы прочь!..
К черту, пресвятые,
Все мы молодые,
Рождество ведь наша ночь!



[цит. по кн.: Комсомольский песенник, Коробейник]. Каждый куплет сопровождался монотонно скандировавшимся припевом:



Сергей поп, Сергей поп,
Сергей валяный сапог,
Пономарь Сергеевич
И дьячок Сергеевич,
Вся деревня Сергеевна,
Разговаривают…¹



[текст припева даем по пьесе Б. Ромашова: Конец Криворыльска, д. 2, где его поют марширующие по улице комсомольцы; действие пьесы — в 1926; слегка отличающийся вариант припева в кн.: Комсомольский песенник, Коробейник].

34//13

В дверях показался проводник, прижимая подбородком стопку одеял и простынь. — Аналогичный финал, типично «поездной» (проводник приступает к своим вечерним, завершающим день обязанностям) имеет рассказ Чехова «Красавицы»: «Знакомый кондуктор вошел в вагон и стал зажигать свечи».



Примечание к комментариям

¹ [к 34//12]. Эта форма припева имела, в свою очередь, ряд вариаций, как, например, «Флотская»: По волнам могучим, / По волнам холодным / Крейсер «Коминтерн» плывет. / Капитан — комсомолец, / Кочегар — комсомолец, / Все матросы — комсомольцы / Разговаривают… [Комсомольский песенник, 98].

К тому же жанру, среднему между песней и ритуально-маршевыми выкликаниями, принадлежит песенка: Кто на смену коммунистам? Комсомольцы, друзья, комсомольцы (ответ здесь и далее повторяется дважды); Кто на смену комсомольцам? Пионеры, друзья, пионеры; Кто на смену пионерам? Октябрята, друзья, октябрята; Кто на смену октябрятам? Это ясли, друзья, это ясли. Затем следовало: Кто же ясли пополняет? Комсомолки, друзья, комсомолки (ответ здесь и далее по два раза); Кто им в этом помогает? Комсомольцы, друзья, комсомольцы; Кто на смену комсомольцам?… и т. д. ad infinitum, по образцу «У попа была собака». (Слышано от знакомого профессора, свидетеля 20-х гг.)

35. Его любили домашние хозяйки, домашние работницы, вдовы и даже одна женщина — зубной техник

35//1

— Я обманул вас, Адам. Я не могу подарить вам ни «изота-фраскини», ни «линкольна», ни «бьюика»… Государство не считает меня покупателем. — Ср.: «Madame! Я обманул вас. Я вовсе не граф Гангский. Никогда в жизни не видел я ни священной реки, ни цветов лотоса…» [Гейне, Идеи. Книга Le Grand, начало гл. 5]. По той же схеме: «Прекрасная финикиянка, я не сумел быть ни Юпитером, ни быком» [Эренбург, Трест Д. Е. (1923), гл. 8] — слова, которые Енс Боот адресует своей возлюбленной, прощаясь с Европой, как Бендер — с СССР. Такой же приступ в рассказе блестящего беллетриста и эссеиста П. Муратова: «Я не исполнил своего обещания и не прислал вам венецианского зеркала… Его отливающее чернью и серебром стекло не отразит ваших глаз. Не окаймит причудливая изогнутая золоченая рамка осколок магического мира на стене вашей деревенской комнаты…» [Венецианское зеркало; начало рассказа].

Извинения Бендера перед Козлевичем в конце ЗТ имеют параллели в адаптациях романа Сервантеса (около десяти), из которых известнее всего опера Ж. Массне (1842–1912; либреттист Henri Cain), и фильм Г. В. Пабста (1933, в заглавной роли Ф. И. Шаляпин). В опере герой перед смертью поет: «Sancho, je t’ai promis naguère / Des coteaux, / Des châteaux, / Même une île / Fertile… / Prends cette lie qu’il est toujours en mon pouvoir / Detedonner!.. / c’est l’ile des Reves…». В фильме последние слова героя короче: «Jet’ai trompé, Sancho. Je n’ai aucuneile île [pour te donner]…».

35//2

Вы знаете, Адам, новость — на каждого гражданина давит столб воздуха силою в двести четырнадцать кило! — Записано в ИЗК, 223, 298 (с разницей в мере веса: «274 фунта»).

Сходный момент — информацию из естественно-научной и атеистической пропаганды, сообщаемую как «новость», — встречаем в «Мандате» Н. Эрдмана: «Анатолий [школьник]: Какую я интересную новость узнал! Какую я интересную новость узнал! Автоном Сигизмундович [его дядюшка, бывший генерал]: Какую новость? Анатолий: Оказывается, никакого Бога не бывает… Автоном Сигизмундович: А кто же, позвольте узнать, вместо Бога у нас, молодой человек? Анатолий: Водород… Вообще всякие газы» [Эрдман, Мандат, д. 3, явл. 3, с. 71]. Юмористическая сценка Эрдмана имеет прецедент в «Облаках» Аристофана, где юный герой так же торжественно сообщает об истинах, которые он узнал в школе Сократа (ст. 820–850).

35//3

— Вчера на улице ко мне подошла старуха и предложила купить вечную иглу для примуса. — Ручная торговля «вечными» иглами для чистки головки примуса, с выкриками уличных торговцев, отражена в очерках и фельетонах эпохи, напр.: «— Газета «Вечерняя Москва», пять копеек, крушение скорого поезда с человеческими жертвами… — Вечная стальная игла для примуса, вечная стальная… — Клубнички пожалуйте…» [Б. Губер, Красноармейское лето, КН 30.1929; см. также рисунок Юнгера в Пу 25.1926; Галанов, 72 и др.].

«Мне не нужна вечная игла для примуса. Я не собираюсь жить вечно» [ИЗК, 222]. В рассказе Ильфа «Для моего сердца» (1930) к этим же словам добавлено: «А если бы даже и собирался, то неужели человечество никогда не избавится от примуса!» Примус был, разумеется, одним из символов коммунального (по официальной терминологии, мещанского) быта.

35//4

«Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты, как мимолетное виденье, как гений чистой красоты». — Из стихотворения Пушкина «К***» [А. П. Керн]. Первая встреча Бендера с Зосей отмечена цитатой из другого стихотворения (Средь шумного бала, случайно… А. К. Толстого, см. ЗТ 23//7), тематически близкого пушкинскому (случайная встреча, увлечение, возможность более глубокого чувства). Несостоявшееся продолжение романа, о котором повествует настоящая глава, проходит под знаком «Евгения Онегина» [см. ниже, примечания 6,11,16 и 17].

35//5

Это я-то, которого любили домашние хозяйки, домашние работницы, вдовы и даже одна женщина — зубной техник. — Ср.: «Моей любви добивался весь цвет интеллигенции: начальник милиции, соборный регент, два зубных врача, а один незаменимый прямо говорил: «Дора, хотите, я к вашим ногам весь Земной шар положу?» Он в Наркомземе отделом заведовал» [Шкваркин, Шулер, 35].

Характерно, что единственная «настоящая» женщина в бендеровском донжуанском списке — «зубной техник «(существительное мужского рода). Как заметил еще Р. О. Якобсон, мужской род в таких случаях является немаркированным — пригодным для обозначения лиц обоего пола. Употребление существительных мужского рода для обозначения профессий женщин стало общепринятым в новейшее время по мере все большего уравнивания полов. В сатирическом тоне это часто наблюдается у В. Аксенова, например: «Моряк [Глеб] подсадил [в грузовик] педагога [Ирину]», «две сестры, два научных работника», иногда у Б. Ахмадулиной, например:…гостья, умница, искусствовед или Жена литературоведа — Сама литературовед и т. п. Напротив, у Б. Пастернака Лара рекомендует себя подчеркнуто старомодным способом: «А по специальности я учительница историчка».

35//6

Тело мое прописано в гостинице «Каир», а душа манкирует, ей даже в Рио-де-Жанейро не хочется. А тут еще атмосферный столб душит. — Интонационное созвучие с «Евгением Онегиным»: А он не едет; он заране / Писать ко прадедам готов… / А он упрям, отстать не хочет… [8.XXXII]. Бендер сравнит себя с Онегиным и открыто [см. ниже, примечание 16].

35//7

…С противоположной стороны к нему [чемодану], нагибаясь и вытягивая руки, подходил гражданин средних лет и весьма обыкновенной наружности. — Ср. то место пушкинского «Станционного смотрителя», где «хорошо одетый молодой человек» подбирает деньги, брошенные смотрителем наземь.

35//8

Сжечь его в камине!.. Поступок Клеопатры! — Согласно легенде, Клеопатра пила растворенный в уксусе жемчуг. Бросаемые в камин ассигнации напоминают о другой «роковой женщине» — Настасье Филипповне. Клеопатра, однако, более созвучна с пушкинскими мотивами, пронизывающими всю эту главу.

35//9

Вот навалился класс-гегемон на миллионера-одиночку! — Выражение «класс-гегемон» применялось в марксистской публицистике еще до 1917. Примеры современных употреблений, приводимые А. Селищевым: «класс-гегемон», «пролетариат играет роль гегемона всей демократии», «гегемон-пролетариат» [Язык революционной эпохи, 31]. Вначале 1931 вышел фильм «Гегемон» о жизни рабочего класса, получивший довольно широкий отклик в печати [Советские художественные фильмы, т. 1]. «Миллионер-одиночка» — по образцу «кустарь-одиночка» [см. ДС 14//16].

35//10

Купить пятьдесят тысяч серебряных ложечек, отлить из них конную статую Паниковского и поставить на могиле? — Это не первое место в романе, где Бендер водружает Паниковского на коня. В ЗТ 25, планируя «севильский бой быков» «в каком-нибудь счастливом городке», Бендер говорит: «Паниковский будет пикадором». Пикадор — «всадник с пикой, участвующий в бое быков» [БСЭ].

Мотив конной статуи из серебряных ложечек находим в цитированной [см. выше, примечание 1] книге Г. Гейне: «В детстве я слышал предание, будто скульптор, отливавший [конную] статую [курфюрста в Дюссельдорфе], во время литья вдруг с ужасом заметил, что ему нехватает металла, — тогда граждане поспешили к нему со всех концов города, неся с собой серебряные ложки, чтобы он мог кончить отливку. И вот я часами простаивал перед статуей, ломая себе голову над тем, сколько на нее пошло серебряных ложек…» [Идеи. Книга Le Grand, гл. 6] ¹.

Этот, по-видимому, заимствованный у Гейне мотив хорошо согласуется с фигурой Паниковского, в которой идея буржуазной, «чайной» респектабельности занимает видное место: «У меня была семья и на столе никелированный самовар» [ЗТ 12]. Паниковский присматривает за самоваром и разносит чай в качестве курьера [ЗТ 15]; пьет чай на постоялом дворе в обществе «домовитого Козлевича» [ЗТ 12].

Сочетание величественной статуи (особенно конной) с заведомо немонументальным и антигероическим седоком или со снижающим окружением — известный круг сатирических мотивов. В повести Жюля Романа «Les Copains» («Приятели», 1922, о проделках компании озорников) обыватели городка сооружают конный памятник герою древности Верцингеториксу, но в момент торжественного открытия на бронзовом коне оказывается восседающим один из «приятелей». В повести соавторов «Светлая личность» (1928) площадь г. Пищеслава украшает статуя профессора Тимирязева — конная, «с корнеплодом в руке». «Стоит посреди жилтоварищеского дома конная статуя Суворова» [ИЗК, 140,162]. Герой современного ДС/ЗТ юмористического сериала из журнала «Пушка», совслужащий Евлампий Надькин, становится на постамент украденного памятника Суворову [ «Сделал вид, что я Суворов», текст и графика в Пу 34.1926; о Надькине см. ДС 20//3]; ср. бендеровское: «Я — как Суворов!..» [ДС 39].

Это гнездо комических сопряжений иллюстрируется многими эпизодами литературы и кино: «Медный всадник» (Евгений сидит «на звере мраморном верхом»); начало «Огней большого города» Чаплина (спящий бродяга Чарли в объятиях открываемого памятника — ср. близкую сцену из «Les Copains»; см. выше); момент в финале фильма «Это безумный, безумный, безумный мир» С. Крамера (негр падает с высоты в объятия статуи Линкольна); карабканье героев по голове статуи Свободы и по гигантским головам президентов в Маунт-Рашмор в фильмах А. Хичкока «The Saboteur» и «North by Northwest» и многое другое.

35//11

На ней [на девушке] было шершавое пальтецо короче платья и синий берет с детским помпоном. — Еще одна пушкинская реминисценция в этой «онегинской» главе? Ср.: Кто там в малиновом берете / С послом испанским говорит? [Евгений Онегин 8.XVII; отмечено A. Тумаркиной].

35//12 «Я, говорит [Скумбриевич], родился между молотом и наковальней». Этим он хотел подчеркнуть, что его родители были кузнецы. — Клише «между молотом и наковальней», нередкое в марксистской публицистике, а из нее перешедшее и в общую речь и прозу 20-х гг., позаимствовано из одноименного романа Ф. Шпильгагена (писатель, о котором см. ДС 34//2). Означает примерно то же, что «между двух огней»: «Русская интеллигенция… оказалась между молотом и наковальней» или: «..положение буржуазии между молотом и наковальней» [В. В. Боровский, Леонид Андреев; В. И. Ленин, Политические софизмы; цит. по кн.: Ашукин, Ашукина, Крылатые слова, 365]. Возможно, перекличка с известной революционной песней «Мы кузнецы, и дух наш молод…» (слова Ф. Шкулева).

35//13

Первая категория обеспечена. — Первая категория — наиболее суровый случай увольнения по чистке, фактически «волчий билет». Ср. разъяснения «Правды»: «Президиум ВЦСПС постановил, что лица, снятые по чистке госаппарата по второй и третьей категориям, т. е. сохраняющие право работать в предприятиях и учреждениях социалистического сектора, могут оставаться в рядах профсоюзов. Лица, вычищенные по первой категории, т. е. лишенные права работать в советских, хозяйственных, кооперативных и прочих предприятиях социалистического сектора, исключаются из профсоюзов» [Хроника чистки, Пр 04.07.29]. Быть «вычищенцем по первой категории» означало потерю продовольственных карточек и ряд других утеснений, т. е. фактически переход на положение лишенца [см. ЗТ 12//8].

35//14

— Да, товарищ Вайнторг, такие строгости. — Фамилия, оканчивающаяся на «-торг», встречается в юмористическом рассказе Д. Маллори «Вывеска». Частникам разрешалось выставлять на вывеске только свою фамилию, не допуская каких-либо подделок под госсектор. Чтобы обойти запрет, нэпман официально меняет свою фамилию «Шумин» на «Госторг» и вполне законно выставляет вывеску «Галантерейный магазин Госторга» [См 14.1928]. Возможно, что и «Вайнторг» используется частником как звучащее достаточно похоже на вполне лояльные «Госторг», «Главторг» и проч.

35//15

Вы знаете, Зося… на каждого человека, даже партийного, давит атмосферный столб весом в двести четырнадцать кило. — Об остротах на тему партийности — беспартийности см. ЗТ 8//47. Что данный род шуток был обычным, видно из слов старого еврея-нэпмана у B. Инбер: «От… [любви] не застрахованы и партийные товарищи, не говоря уже о беспартийных» [Инбер, Круговая порука, Ог 05.12.27], а также из шутки В. Маяковского о том, что где-то видели даже «двух влюбленных членов ВЦИКа».

35//16

— Да, — ответил Остап, — я типичный Евгений Онегин, он же рыцарь, лишенный наследства советской властью. — Очередная перекличка с «Онегиным», на этот раз открытая. «Рыцарь, лишенный наследства» (The Disinherited Knight) — псевдоним, принимаемый героем романа Вальтера Скотта «Айвенго». Изгнанный из дома отцом, он участвует в крестовом походе, в то время как его возлюбленная, леди Роуэна, обещана в жены другому рыцарю, более приемлемому с политической точки зрения (ср. треугольник Зося-Бендер-Фемиди). Вернувшись в Англию, Айвенго отвоевывает свои права на родовое поместье и на руку невесты. Роман был популярен среди гимназистов бендеровского поколения [см.: Горный, Всякое бывало, 82].

35//17

Мне тридцать три года… возраст Иисуса Христа. А что я сделал до сих пор? Учения я не создал, учеников разбазарил, мертвого Паниковского не воскресил, и только вы… — Бендеровский лейтмотив Христа, начатый гравюрой «Явление Христа народу» в ЗТ 10//7, появляется здесь в последний раз — и уже в отрицании (не Христос!), как отрицаются и другие вечные образы, мифы и архетипы, чья вечная повторяемость, согласно мысли соавторов, в советскую эпоху прекращается (схимник, отшельник, Кащей Бессмертный, Вечный Жид, Суворов и Румянцев, граф Монте-Кристо; см. ДС 12//11; ЗТ 8//23; ЗТ 27//4; ЗТ 27//5; ЗТ 36//11; см. ниже, примечание 20).

С мотивом Христа сплетается очередной онегинский мотив этой главы:…Дожив без цели, без трудов /До двадцати шести годов, / Томясь в бездействии досуга / Без службы, без жены, без дел, / Ничем заняться не умел [Евгений Онегин 8.XII]. Явственна также созвучность со «Спором между Франсуа Вийоном и его душой» (—Тебе уж тридцать лет. — Мне не до счета. — А что ты сделал? Будь умнее впредь; перевод И. Оренбурга — более чем вольный; в частности, в оригинале нет вопроса «А что ты сделал?») и с другими сходными образцами рефлексии — например, в начале романа Ж. Дюамеля «Дневник Салавена» (рус. пер. 1927): «Сорок лет! И я ничего не сделал, в смысле ничего не достиг, ничего не совершил».

Среди записей Ильфа за осень и весну 1928–1929 находим заготовку, видимо, еще не связанную с фигурой Бендера: «Ему 33 года. А что он сделал? Создал учение? Говорил проповеди? Воскресил Лазаря?» [ИЗК, 196, 220] ¹.

35//18

«Учебно-показательный пищевой комбинат ФЗУ…» — съем какие-нибудь дежурно-показательные щи при этой академии. — Обилие экспериментальных и показательных предприятий — черта 20-х гг. с их бурными поисками новых форм быта. И. Эренбург в романе «Рвач» упоминает об «опытно-показательной колонии с трудовыми процессами» в начале нэпа и иронизирует: «Было ли тогда что-нибудь в России не «опытно-показательным»? Быстро забылось это время, быстро сгорели проекты, и только поныне красующаяся в Москве, на Неглинном проезде, загадочная для детей вывеска «Показательное производство халвы» говорит о былом» [Мофективная секция собеза, 94]. В годы пятилетки это течение возродилось в связи со строительством пищевых комбинатов и с попытками рационализировать питание в условиях напряженного труда и нехватки продуктов. Очеркист пишет: «Готовить нужно не только вкусно, но и научно-питательно» — и ссылается на опытную станцию общественного питания при МОСПО, где «изготовление пищи ведется по манометру и хронометру», но констатирует, что «опытно-показательные столовые отличаются часто только худшими обедами» [Д. Маллори, За новую кухню, КН 10.1930]. Эпитет «показательный» вызывал шутки: кроме бендеровской остроты насчет щей, см. карикатуру Н. Радлова о находимом в супе «показательном таракане» [В показательной столовой, См 34.1926].