26. Пассажир литерного поезда

26//1

Один из провожающих, человек с розовым плюшевым носом и бархатными височками, произнес пророчество, страшно всех напугавшее. — Согласно неопубликованным мемуарам С. В. Токаревича, «редактор с плюшевым носом и бархатными височками… — Михаил Кольцов» [цит. в примечаниях А. И. Ильф в ИЗК, 175]. И в самом деле, замечательный журналист и редактор без труда узнается и по отмеченным здесь внешним чертам, и по беспощадной, насмешливой проницательности его «пророчеств», основанных на глубоком знании людей. Что касается наружности, то знавшие Кольцова часто описывают его — как и соавторы в этой сцене ЗТ — мягкими, ласково-уменьшительными словами: «С нежно вылепленным, насмешливым ртом и торчащим хохолком мягких каштановых волос» (Т. Тэсс). «Ростом маленький, «как перочинный ножичек», подумала я… Я подумала, что имя Миша ему очень подходит, даже если написать его с маленькой буквы: миша-медвежонок» (Н. Сац). От игрушечного мишки до плюшевого носа, очевидно, лишь один шаг. Из этих же мемуаров ясно видны такие персональные черты прославленного журналиста, знакомые всем читателям его многочисленных эссе и фельетонов, как доброжелательно-авторитарно-ироничный стиль обращения с собеседником, угадывание его жизненных обстоятельств и предсказание поведения. [Цит. по кн.: М. Кольцов, каким он был, 403-04, 315, 320.]

Эпизод с «плюшевым пророком», как и многие другие известные места среднеазиатских глав, перенесен в роман из путевых очерков Ильфа и Петрова об их командировке на Турксиб в 1930 (очерки перепечатаны в пятом томе Собр. соч. и в кн.: Ильф, Петров, Необыкновенные истории…, где в примечаниях [452] дан и полный список всего опубликованного соавторами на эту тему в тогдашней печати). Отдельные детали турксибских глав восходят к записям И. Ильфа о поездке в Среднюю Азию в 1925 [см. ЗТ 31//3].

26//2

…Все вы по вечерам будете петь в вагоне «Стеньку Разина», будете глупо реветь «И за борт ее бросает в надлежащую волну». — Народная песня на основе стихотворения «Из-за острова на стрежень» поэта-фольклориста Д. Н. Садовникова о любви Степана Разина к пленной персидской княжне, которую, по преданию, он в ответ на насмешки товарищей бросил в Волгу [текст литературной и народной версий — в кн.: Песни и романсы русских поэтов, 826, 957].

Песня пользовалась всенародной популярностью начиная с 1890-х гг., инсценировалась, экранизировалась немым кино и долгие годы была едва ли не неизбежным номером любого коллективного времяпровождения. «Где-то в роще, под звон гитары, кто-то нежнейшим тенором запевал песню о Стеньке Разине. Она слушала песню, прикрыв глаза, видела волжские волны, поглощающие персидскую княжну…» [Гумилевский, Собачий переулок, 142]. «…[На свадьбе омещанившегося пролетария] пели всей комнатой, вразброд и старательно, про персидскую княжну и Разина, про кавалеристов Буденного, про вольную цыганскую палатку» [Фибих, Дикое мясо, 24]. Иностранный гость слушает пение «Stenka Razin» в 1929 на волжском пароходе [Farson, Seeing Red, 185] ¹. Под романсом «про вольную цыганскую палатку» может подразумеваться популярное «Все сметено могучим ураганом» (И там в кибитке забудем пытки…, см. ДС 34//7), или «Мой костер в тумане светит» на слова Я. Полонского (За кибиткой кочевой…), или какая-то другая из многочисленных цыганских песен. О «Марше Буденного» см. ЗТ 32//6.

Песня о Разине была широко известна в Европе: эмигрантский беллетрист свидетельствует, что в баварском Оберланде ее в немецком переводе «поют все уличные певцы, все пьяные и все горничные»: Auf der Wolga breiten Fluten / Durch das enge Inseltor / Bricht auf buntbemalten Booten / Stenka Basins Schar hervor… [Белогорский, Тринадцать щепок крушенья, 160]. Ее пели в венских трактирах члены «российского землячества» — союза бывших военнопленных в России [Шверубович, О старом Художественном театре, 319]. Мелодия песни «докатилась до чужих морских и океанских берегов» и звучит без слов во многих портах мира, наигрываемая на гитаре и аккордеоне [3. Арбатов, Батько Махно, Возрождение, 29.1953:102].

Манера «отводить душу» — в общественных местах или в компании — хоровым исполнением двух-трех популярнейших народных песен (среди которых песня про Разина и княжну была номером первым) — заметная черта неофициальной массовой культуры 20-х гг., о которой см. ДС 31//14.

Слова «В надлежащую волну…» — переиначивание текста в бюрократическом стиле: в оригинале — в набежавшую волну. Ср. сходную подмену канцеляризмом в другом популярном романсе (Все учтено могучим ураганом, в ДС 34//7). Скрытая цитата из песни о Разине и княжне — в ДС 25//3.

26//3

…два брата-корреспондента — Лев Рубашкин и Ян Скамейкин. — Имя первого брата позаимствовано из «Нивы», где печаталась реклама корсетов «Лев Рубашкин, Лодзь» (сообщил О. Ронен). Журналист Семен Рубашкин фигурирует у Тэффи [Модный адвокат]. «Братья-корреспонденты» могут напоминать как о пушкинских «Братьях разбойниках» — ср. частые в те годы выражения типа «гангстеры пера» и т. п. [ДС 13//17], так и о некрасовском «Братья-писатели…» [см. ДС 13//8].

26//4

…стихотворный фельетонист, подписывавшийся псевдонимом Гаргантюа. — В описании Гаргантюа, его манеры говорить несомненны заимствования из «Каштанки» Чехова.


«Он подошел к… Хираму и стал что-то с жаром ему объяснять. Хирам принялся слушать, но скоро убедился, что ровно ничего не может разобрать… [Гаргантюа] говорил довольно громко и, казалось, даже отчетливо. Но в его речи был какой-то неуловимый дефект, превращавший слова в труху… после каждой фразы [он] требовал от собеседника подтверждения. — Ведь верно? — говорил он, ворочая головой, словно бы собирался своим большим хорошим носом клюнуть некий корм… Все остальное сливалось в чудный убедительный рокот» [ЗТ 26]; «Гаргантюа… долго что-то объяснял, клюя невидимый корм» [ЗТ 27].


У Чехова гусь Иван Иваныч


«вытянул шею и заговорил о чем-то быстро, горячо и отчетливо, но крайне непонятно… После каждой длинной фразы он всякий раз удивленно пятился назад и делал вид, что восхищается своею речью» [гл. 3]. «Иван Иваныч… подходил к Тетке или коту, выгибал шею и начинал говорить о чем-то горячо и убедительно, но по-прежнему непонятно» [гл. 5].


В цитатах нами выделены текстуальные сходства, а также «птичье» сравнение в ЗТ (клюнуть), которым соавторы почти открыто указывают на свой источник.

Как полагают, прототипом этого персонажа послужил поэт-сатирик Эмиль Кроткий (Э. Я. Герман, 1892–1963), работавший вместе с соавторами в журнале «Чудак». Среди черновиков ЗТ есть запись: «Эмиль: Ведь верно! Ведь правильно?» [А. Вулис, Б. Галанов. Примечания, в кн.: Ильф, Петров, Собр. соч., т. 2: 543]. В свете гусиных черт Э. Кроткого появляется возможность дать предположительную атрибуцию загадочной записи Ильфа: «В нем жила душа гуся» [март 1929; ИЗК, 203] ².

Некоторые черты манеры Гаргантюа («…говорил он, ворочая головой, словно бы собирался своим большим хорошим носом клюнуть некий корм…», «…долго что-то объяснял, клюя невидимый корм) можно усмотреть в одном из персонажей А. Аверченко. Сравнения с птицей здесь, однако, нет: «Он склонил набок свою подушку для булавок [т. е. голову] и сказал, пережевывая губами какое-то таинственное съестное», и далее: «…сказал он, пожевывая губами невидимую пищу» [Аверченко, Ложное самолюбие].

26//5

«Эй, полна, полна коробочка». — Неточная цитата из песни на слова «Коробейников» Некрасова: Ой, полна, полна коробушка, / Есть и ситцы, и парча. / Пожалей, моя зазнобушка, / Молодецкого плеча. Включаемая в песенники с конца XIX в., песня вошла в репертуар всех слоев населения, исполнялась в быту и с эстрады и популярна до сих пор. Часто переиначивалась в политико-агитационных целях [Песни и романсы русских поэтов, 1038].

26//6

«Есть на Волге утес, диким мохом порос». — Народная песня, в основе которой — стихотворение А. А. Навроцкого «Утес Стеньки Разина». Входит в песенники с начала XX в., но пользовалась популярностью уже в 70-80-е гг. XIX в. [Песни и романсы русских поэтов, 759, 946,1051]. Не следует путать эту песню с балладой «Из-за острова на стрежень…» о романе Разина и княжны [см. выше, примечание 2].

26//7…[Остап] поднял курицу к себе и съел ее без хлеба и соли. — Возможная реминисценция из «Бесов», где голодный Верховенский «с чрезвычайной жадностью» съедает вареную курицу Кириллова [III. 6.2; напомнил А. Жолковский]. Другие отголоски «Бесов» см. в ДС 14//9,10,12,18. Дальнейший рассказ о том, как журналисты осыпают Бендера приношениями еды, созвучен эпизоду в романе Б. Травена «Корабль смерти» (рус. пер. 1929), где героя-бродягу после долгих голодных скитаний и конфликтов с властями привечают испанские таможенники, приняв его за представителя дружественной германской нации; соревнуясь в хлебосольстве, они закармливают гостя до того, что тот вынужден бежать [гл. 14].



Примечания к комментариям

¹ [к 26//2]. Как и всякие «крылатые слова», элементы этой песни проникли в разговорную речь тех лет, служили материалом для шуток и каламбуров. Например, в ленинградском юмористическом журнале находим следующий «галантный» образчик шутки с дамой во время экскурсии по реке: «Мы с вами совсем как в песне «Из-за Васильевского острова на стрежень, на простор речной волны». Только я вовсе не хочу бросать вас в воду, хотя вы и выглядите совсем как царица…» и т. д. [См 28.1927]. Флирт на воде вообще редко обходился без мотивов этой песни: ср. стихи Дм. Цензора «Путешествие по Волге» в том же журнале: Сидели с Марьей Алексевной, / И вдруг, прическу теребя, / Вообразил ее царевной, / А Стенькой Разиным себя, и т. п. [См 29.1926].

² [к 26//4]. В этих же двух главах [ЗТ 26–27] Бендер крадет курицу, замечая: «Я иду по неверному пути Паниковского», а затем оказывается, что курица принадлежала Гаргантюа. О преследователе гусей Паниковском напоминает здесь не только присвоение птицы, но — более косвенно и ассоциативно — также и то, что пострадавшим от бендеровской кражи является журналист, похожий на птицу.

Любопытно, что при описании Эмиля Кроткого мемуарист пользуется следующим «гусиным» сравнением: «…покрутил шеей — тонкой, как у гусенка, вылупившегося из яйца». Речь его характеризуется как «задыхающаяся» [А. Мариенгоф, Мой век…// А. Мариенгоф, Роман без вранья…, 339; курсив мой. — Ю. Щ.].

27. «Позвольте войти наемнику капитала»

27//1

Лавуазьян… [принес] котлеты с налипшими на них газетными строчками… — Ср.: «Иностранцы разворачивали кулинарию, завернутую в газеты их стран; держа ее перед зеркалом, можно было бы прочесть передовицы из Бергена или Киева» [Ж. Жироду, Зигфрид и Лимузэн (рус. пер. 1927), гл. 1]; «Большой ком масла, к которому крепко примерзла газета» [М. Осоргин, Сивцев Вражек (1928): Карьера Колчагина]. Мотив в последнем примере явно недоразвит, ему нехватает той «слиянности» печатных слов с едой, того «вживления» текста в пищу, которые есть у Жироду и в ЗТ («слиянность» особенно блестяща у Жироду, где для чтения текста приходится держать котлету перед зеркалом, или у Гоголя, где слова проступают непосредственно на пирожке, минуя бумагу), Это место романа примыкает к обширному гнезду мотивов, имеющих в своей основе соположение пищи и письма, гастрономии и речи, метафорическое приравнивание текста к еде, поглощение письменных документов, уничтожение текста в процессе еды или в целях еды и т. п. [см. также ДС 1//6]. Следующее сообщение гоголевского Рудого Панька странно напоминает комментируемое место из ЗТ:


«Старуха моя… грамоте сроду не училась… Вот замечаю я, что она пирожки печет на какой-то бумаге… Посмотрел как-то на сподку пирожка, смотрю: писанные слова… Прихожу к столику — тетрадки и половины нет! Остальные листки все растаскала на пироги» [Гоголь, И. Ф. Шпонька и его тетушка].


Из обширной литературы на тему «текст/пища» упомянем серьезное исследование Дженнифер Престо (Jennifer Presto)» «И. Ф. Шпонька и его тетушка» as «Oral» Narrative, or «Food for the Critics»» (рукопись, 1991), откуда взят и последний пример.

27//2

«…молнируйте инструкции аральское море лавуазьян». — Глагол, звучавший в 1930 как неологизм: «Несколько лет назад Наркомпочтель ввел «телеграммы-молнии», и публика ввела, на манер слова «телеграфьте», слово «молнируйте»» [ТД 09.1930: 77].

27//3

…они увидели первого верблюда, первую юрту и первого казаха в остроконечной меховой шапке и с кнутом в руке… Началась экзотика… — Азиат, удивленно взирающий на поезд (самолет, трактор), — общее место журналистики, кино- и фотохроники первых пятилеток. «Когда я в кино увидела Турксиб — как старый киргиз встречает паровоз, я чуть было не расплакалась: так это прекрасно!» — пишет героиня «Дня второго» И. Оренбурга [гл. 9]. Репортажи о Турксибе полны вариаций на тему «старое и новое». Пассажиры-казахи выглядывают из окон вагона; верблюд нюхает рельсы, казахи смотрят на поезд; верблюды на фоне проходящего поезда и холмов; «юрта кочевника и мачты антенны, дикие табуны и электрический фонарь» и т. п. [Открытие Турксиба, Ог 20.05.30; кадры из фильма «Турксиб», КН 32.1929; КН 50.1929; Вит. Федорович, Турксиб, Пр 21.07.29]. На более раннем и космополитичном этапе символом прошлого служила лошадь [см. ЗТ 6//2].

27//4

Рассказ господина Гейнриха об Адаме и Еве. — Комсомольцы с такими именами фигурируют в пьесе М. Булгакова «Адам и Ева», написанной в 1931, т. е. почти в один год с романом Ильфа и Петрова. Отметим прозорливость предсказаний Гейнриха о советских Каине и Авеле, «Вавилонской башне, которая никогда не достроится» и т. п.

27//5

Рассказ Остапа Бендера о Вечном Жиде. — Разговор петлюровцев с Вечным Жидом в бендеровском рассказе выдержан в духе аналогичных сцен у М. Булгакова, на которого соавторы, со своей хрестоматийной установкой, вполне могли ориентироваться как на «классика» петлюровской темы.

Ср., например, рассказ «Налет»: «— Тю! Жида взяли! — резнул голос в темноте за фонарем… — Жид, жид! — радостно пробурчал ураган за спиной. — И другой? — жадно откликнулся бас».

Сходная сцена в пьесе «Белая гвардия» (2-я редакция «Дней Турбиных»): «А-а-а… Добро пожаловать!.. Я — веселый. Ты нас не бойся. Мы жидов любимо, любимо… Тримайте его, хлопцы. Держи».

Похожие интонации и выражения есть и в одноименном романе, в сцене погони за Турбиным: «На лице первого [петлюровца] ошеломление сменилось непонятной, зловещей радостью. — Тю! — крикнул он, — бачь, Петро: офицер… — Тримай офицера! — загремела и заулюлюкала вся Владимирская. Еще два раза весело трахнуло…» [М. Булгаков, Ранняя несобранная проза; Белая гвардия (пьеса), 57; Белая гвардия (роман), гл. 13; сходства с ЗТ выделены мной. — Ю. Щ.].

Смысл ответного рассказа Бендера — девальвация «вечных» архетипов и мифов, на устойчивость которых рассчитывает Гейнрих, утрата ими силы в результате революционного катаклизма и в особенности того стремительного поворота к небывалой новой жизни, который знаменуется наступившей эрой пятилеток. Другие иллюстрации этой темы — рассказы о «неудачном отшельничестве» гусара-схимника и Хворобьева [ДС 12//11; ЗТ 8//23], об Адаме и Еве [см. выше, примечание 4], замечание Бендера о Кащее Бессмертном [см. ЗТ 25//7]. Как мы знаем, поэтика ДС/ЗТ основана на массовом использовании литературных и мифологических мотивов. До сих пор главный метод их иронической трактовки состоял в чисто словесном скрещивании с современностью. Теперь избранные мифологические герои выводятся в рассказ и «собственной персоной», чтобы претерпеть прямое, физическое посрамление в сюжетных эпизодах, построенных на советской жизни.

Терпят поражение не только сами вековые архетипы, но и амбициозные попытки Бендера применять их к себе. Обнаружит свою несостоятельность настойчиво проводимая параллель Бендера с Христом [см. ЗТ 35//17]. Значительно подмоченной окажется и центральная для второго романа «демоническая» сторона Бендера. Обращаются в пыль многие ценности старой цивилизации, в том числе и такие, в которые твердо верил Бендер, — ср. в новелле о Вечном Жиде упоминания о Риме, Китае, Индии, Колумбе, Рио-де-Жанейро и др. Как бы в предчувствии всего этого, бендеровский юмор к концу дилогии все более отдает горечью и скепсисом.

Комментарий к рассказу о Вечном Жиде см. также в книге Каганской и Бар-Селла [Мастер Гамбс и Маргарита, 161–163].

28. Потный вал вдохновенья

28//1

Заглавие. — Метафора, по-видимому, принадлежит Ильфу. «Его окатили потные валы вдохновения» [ИЗК, 151]. До ЗТ использована соавторами в повести «Новая Шахерезада» — в новелле «Преступление Якова» [1929; Собр. соч., т. 1: 515]…Бросая трепетную тень на горные ручьи… (в первом абзаце) — явная стихотворная цитата (четырех- и трехстопный ямб), источник которой пока выявить не удалось.

28//2

Вечер… был настолько хорош, что старожилы, если бы они здесь имелись, конечно, сказали бы, что такого вечера они не запомнят. — Клише о «старожилах» — одно из самых старых и затертых в журналистике, здесь комичное ввиду противоположности «старожилов» и советской новостройки. «Старожилы не могли запомнить ничего подобного» [М. Щедрин, История одного города: Голодный город]. «Здесь со вчерашней ночи поднялась такая буря, какая в октябре, по словам здешних старожилов, редко обрушивалась на этот благодатный уголок» [корреспонденция из Ливадии о кончине Александра III; Всемирная иллюстрация 05.11.94].

Выражение это в свое время подхватили чуткие на штампы сатириконовцы: «Увел жену домой и закатил ей сцену, какой, как говорится, и «старожилы не запомнят»» [Тэффи, Забытый путь]; «И почти каждый день у них [мексиканцев] резня, которой «старожилы не запомнят»» [А. Аверченко, Мексиканец, НС 03.1913].

28//3

ТОРЖЕСТВЕННЫЙ КОМПЛЕКТ: незаменимое пособие для сочинения юбилейных статей, табельных фельетонов, а также парадных стихотворений, од и тропарей. — Состоящее из избитых штампов «пособие» для механического сочинения стихов и прозы — идея не новая. Оно фигурирует, в частности, у А. Фюретьера (1666): «Поэтический словарь для составления стихов, или Сборник слов и фраз, например, прелести, чары, стрелы, страсть, несравненная краса, неповторимое чудо и т. д. С предисловием, где показано, что поэтические дрожжи состоят в общем из трех десятков слов, которых вполне достаточно, чтобы выпекать пышные романы и поэмы» [Мещанский роман, 274].

В «Сатириконе» соавторы могли читать юмореску «Как писать рассказы (опыт руководства)» [подпись: Медуза-Горгона, Ст 22.1908]. Словарики для писателей и бюрократов нередки и в советской сатире — ср.: «Стертые пятаки» [КН 18.1929], «Слова и выражения, которые нужно выучить ответственному работнику» [Савелий Октябрев, Кр 46.1927] и пр.

28//4

§ 2. Художеств, очерк-фельетон. — Виртуозный «Художеств, очерк-фельетон» (далее ХОФ) содержит, в пародийном отражении, элементы популярной в начале XX в. урбанистической и индустриальной поэзии (а также декламационной прозы того же содержания), одним из зачинателей которой был Э. Верхарн. Характерными ее чертами являются восклицания, призывы, пророчества, а также изображения индустриальных пейзажей и массовых шествий на фоне грандиозных, устремляющихся вширь и ввысь механических конструкций.

Разумеется, ХОФ стоит в конце разветвленной линии эпигонов этого стиля и пародирует не непосредственно Верхарна, а его отзвуки в советской литературе и журналистике 20-х гг. Ср. все же такие прямые параллели, как: «— Последний вал! — Девятый час! — Двенадцатый Ваал!» [ХОФ] — Чу! бьет предназначенный час! [Э. Верхарн, Мятеж; пер. В. Брюсова]; «Вперед!.. Вершится историческая поступь» [ХОФ] — Бессчетных шагов возрастающий топот / Все громче и громче в зловещей тени / По дороге в грядущие дни [Э. Верхарн, там же]; «Это — «железный» «конь»!.. Это: — Восточная! — Магистраль!» [ХОФ] — Это Город-спрут / Дыбом взметнулся… / Это Город-спрут [Э. Верхарн, Город; пер. М. Волошина].

Черты данного стиля можно разглядеть во многих произведениях начала XX века, например, в «Песне о буревестнике» М. Горького: Это смелый Буревестник… — Пусть сильнее грянет буря! и т. п., в стихотворениях в прозе Г. Гершуни: «Мы идем, мы идем, мы идем свободу спасать, свободу спасать, свободу спасать!.. Павшим на смену волны несутся… Как они грозны, как они мощны!..» [Разрушенный мол // Чтец-декламатор, 31–37], в пародиях на Л. Андреева: «Чу! Слышен топот! Слышен ропот! Слышен шепот! Идут!..» [Венский, Мое копыто, 9] и т. д.

Для нас, однако, интересны более поздние, уже советские отголоски этого космоиндустриально-декламационного стиля, которые могли служить непосредственным фоном для пародии соавторов. Одно из важных промежуточных звеньев на пути от Верхарна к ХОФ — ритмическая проза А. Гастева, видного пролетарского поэта и публициста, одного из основателей Лиги времени [см. ДС 13//9; ЗТ 6//19]. Произведения Гастева, написанные до революции и в первые советские годы, проникнуты космическим пафосом того же типа, что и «Театральный Октябрь» Мейерхольда, «Мистерия-Буфф» Маяковского, архитектурные фантазии Е. Татлина или монументальные фрески и декорации на темы вселенского торжества пролетариата, украшавшие стены российских городов в годы военного коммунизма. Несмотря на сравнительную уже отдаленность поэзии Гастева от эпохи ЗТ, параллели между ней и «Торжественным комплектом» весьма явственны. Приведем хотя бы некоторые из перекличек лексико-тематического плана. (Цитаты из А. Гастева даются по его книге «Поэзия рабочего удара». Новые строки мы ради экономии места заменяем косой разделительной чертой.)


ХОФ: «— Девятый час!»
Гастев: «Бьет час» [заглавие]; «Стрелка показывает три с половиной. Мы — люди этого четвертого часа» [Наш отряд].
ХОФ: «Это — «железный» «конь»!.. / Это: / — Восточная / — Магистраль! / «Поют сердца»…»
Гастев: «О чем же поют гудки? / — Это утренний гимн единства!» [Гудки].
ХОФ: «…Как взвиваются… эти стяги! Эти флаги!..»
Гастев: «Лапы взвились, крепко сцепились железным объятием, кряжем поднялись кверху…» [Башня]; «На железную молитву взвиваются кронштейны… / Взвиваются ракеты…» [Манифестация]; «Взовьемся всем веером» [Мост].
ХОФ: «Пусть!..» [заглавие]; «Пусть отдельные ошибки. Пусть, /…Пусть — Ваал капитализма! Пусть — Молох империализма! Пусть! /…Пусть клевещут! Пусть скрежещут! Пусть выявляется злобный зубовный враг!»
Гастев: «Пусть будут еще катастрофы… / Впереди еще много могил, еще много падений… / Пусть же!» [Башня]; «Рухнули сорок домн и свалились ажурные башни. / Пусть!» [Манифестация]; «Пусть не ты воплотил, но порывы труда боевого другим передай» [Рельсы]; «Может быть… тысяча лучших поэтов бросится в море… / Но пусть! /…Земля застонет. / Она… зарыдает. / Пусть! / Риск мы берем на себя» [Кран].
[Анафоры: ] ХОФ: «Он пылает под клики трудящихся… / Он выявляет зарю новой жизни…»
Гастев: «Он несется… / Космос несется… Он не может стоять, он родится и умирает… / Он достигает, он торжествует!» [Мы посягнули]; «Он рушится, он падает… мир» [Чудеса работы].


Постоянная тема стихотворений в прозе Гастева (как и многих стихов Верхарна) — массовое шествие или движение к какой-то цели: шагающие, бегущие, взбирающиеся вверх толпы людей, несущиеся поезда — наиболее типичный их мотив. В ХОФ тоже подразумевается движение масс: «— Вперед! /…Вершится историческая поступь. Пески прошлого взметаются скоком стали».

В формальном плане текст у Гастева и в ХОФ разбит на короткие абзацы, порой состоящие из одного-двух слов, иногда взятых в кавычки, как неизвестно откуда приводимая цитата, часто выделенных тире наподобие чьей-то прямой речи. См. причудливые системы тире и иерархии кавычек в следующих отрывках:


ХОФ: «— Маяк! / Индустриализации!»
или:
«— Пусть — Ваал капитализма! Пусть! Молох империализма! Пусть!»
или:
«Это: / — Восточная / — Магистраль! ¹ / «Поют сердца»…»
Гастев: «Тысяча работников, необъятная площадь станков. / — Песню! / — Железную!» [Ворота]; «Мы падали. Нас поражали. / Но в муках отчаянных все ж мы кричали: / «Мы явимся снова, придем!»» [Мы идем].


Наряду с революционно-индустриальными поэмами Гастева, источниками ХОФ несомненно являются наводнявшие прессу панегирики пятилетке с их крикливыми, расплывчатыми призывами к движению вперед и ввысь, к борьбе с врагами, к трудовым подвигам. Ср.: Идут, ребята, года пятилетки, / Враг торопится, враг не ждет… [В. Гусев, МГ 23.1930], или: Углем страну /Мы двигаем вперед… / И волны тока, смерч пород, / Вредительства сжигая сор, / Как кровь во всем стучат! Зовет / Нас будущее! Гей, вперед! / Работу — первый сорт! [А. Кудрейко, МГ 21.1930], или: Слей в кулак / В девятый вал / И — вот так. / Ты в борьбе, / Щады нет! / О Интернационал! / Наш тебе привет! [Ив. Филипченко, Ро Со Фе Со Ре (1919), в кн.: Кузница, 54; ср. катахрезу Зардел девятый вал в «художественном стихотворении» Торжественного комплекта]. В связи со словами «…взметаются скоком стали» в ХОФ стоит упомянуть революционный балет С. Прокофьева «Стальной скок».

Этот громогласный и туманный стиль был подхвачен и очеркистами — ср. отклик известного тогда журналиста И. Бачелиса на процесс Промпартии: «…Они идут. Это они — творцы пятилетки. / Это они — зачинщики темпов. / Это они — победоносная армия труда. /…Сотни! Тысячи! / Пронизанные светом прожекторов, горят знамена боевых решающих побед. /…Пятилетка в четыре года! /…Революция идет мимо — колоннами демонстрантов, тысячи тысяч…» [Вредительский чад, ТД 12.1930; цит. по: Б. Брикер, Пародия и речь повествователя…].

Молох и Ваал, входящие в словарную часть «Комплекта», были общими местами антибуржуазной эсхатологии. Ср. рассказ А. И. Куприна «Молох»; известные строки С. Надсона: Верь, настанет пора — и погибнет Ваал, / И вернется на землю любовь! [Друг мой, брат мой…]; стихи пролетарского поэта А. Крайского: Это был конец тупым страданьям / И над Молохом разбитым крест [Ежов, Шамурин, Русская поэзия XX века, 508].

Отразились в ХОФ и некоторые клише, модные в дореволюционной журналистике. Построение текста в виде пар коротеньких абзацев, из которых первый заканчивается двоеточием, а второй (содержащий главную часть) выделяется красной строкой с начальным тире, напоминает известную манеру очеркистов типа В. Дорошевича или В. Гиляровского. Ср. следующие два отрывка:

(а) «Но на прислужников уже взметается:

— Последний вал!

— Девятый час!

— Двенадцатый Ваал!..

— Это:

— Восточная!

— Магистраль!» [ХОФ].

(б) «Среди свидетелей фигурировало около двадцати, которые сознались:

— В убийстве банкира Лившица. Уверили, что это:

— Именно они!

В свое время рассказывали все подробности:

— Как убивали…

Подозрение пало, конечно, как всегда в таких случаях:

— Первым долгом на прислугу» [Дорошевич, Пытки, Избр. рассказы и очерки].

Отрывок из ХОФ по некоторым признакам даже ближе к прозе «буржуазного» литератора Дорошевича, чем к текстам трибуна революции Гастева. Например, ХОФ и дореволюционный очерк допускают довольно гибкое разбиение фразы; а именно, в них обоих первый из пары соотнесенных коротких абзацев может обрываться двоеточием на любом члене предложения. См. два последних отрывка, (а) и (б), в которых двоеточие плюс тире в начале следующей строки стоят не только после verba dicendi, но, например, и после указательного местоимения это.

У Гастева при подобном разбиении фразы обрывающее предыдущий абзац двоеточие ставится лишь простейшим способом, т. е. после verba dicendi (см. выше «.. мы кричали: / «Мы явимся снова, придем!»» [Мы идем]).

До предела заезженный старой фельетонистикой, этот стилистический маньеризм спародирован в исключенной главе ДС «Прошлое регистратора загса», в статье старгородского репортера Принца Датского [см. ДС ПР//7].

Другими словами, соавторы ЗТ придали советскому очерку о Турксибе легкий акцент дореволюционного журнализма, закамуфлированный одновременным сходством с весьма революционными моделями (Гастев и др.). Можно видеть в этой двусмысленности скрытую сатиру на мимикрирующих литераторов, неспособных избавиться от субстрата старой культуры, — мы знаем, что такая мимикрия является постоянной темой соавторов. Именно такую эволюцию проделал Принц Датский, превратившийся при советской власти в Маховика. Сходства между ХОФ и творениями Принца Датского-Маховика довольно явственны в его заметке о трамвайном инженере Треухове [см. ДС 13//9].

28//5 Художеств, стихотворение… Б)Восточный вариант: Цветет урюк под грохот дней, / Дрожит зарей кишлак, / А средь арыков и аллей / Идет гулять ишак. — Урюк, арык, кишлак, ишак — четыре слова, благодаря богатым поэтическим созвучиям как бы просящиеся в стихи (все в два слога с ударением на втором, с аллитерациями на «р» и «ш», с одинаковым окончанием на «к»). Неудивительно их магическое воздействие на литераторов, писавших о Востоке: многократно повторяясь в одном том же комплекте, они стали буквально «четырьмя столпами» темы советской Средней Азии. Ср. хотя бы:

— очерк И. Басалаева «Розия-Биби» с обильными восточными глоссами, где не раз упоминаются и кишлаки, и ишак, и цветущий урюк [ТД 03.1927];

— «Восточные рассказы» Елены Зарт [НМ 10.1925], где самыми частотными словами являются «арык», «ишак», «кишлак» и «арба»;

— очерк Г. Серебряковой «В Ферганском кишлаке», где в первых же двух абзацах «течет быстрый арык Шарихан-Сай», а «по улице… идет ишак — осел, лучший, умнейший друг в хозяйстве узбека» [КН 19.1927];

— очерк С. Субботина «Сердце Узбекистана»: «Годы текут, как вода в арыках… Караван верблюдов обгоняет красивый авто. А семенящего тонкими ножками ишака пугает грузовик, мчашийся во всю силу» [КП 41.1929; о штампах типа «верблюд — авто» см. ЗТ 27//3].

Сценарий В. Ардова «Конфет-минарет» остроумно высмеивает эти и другие штампы советского ориентализма:


«В бедном кишлаке проживает богатый бай, угнетающий всех декхан [sic]. У бая есть достаточный кворум жен, но он сватается к юной Гюли… Цветет урюк.
О сватовстве узнал возлюбленный Гюли — изящный бедняк Али. Али седлает своего верного минарета, заряжает дедовский ятаган разрывной пулей и мчится по направлению к далекому муэдзину, на котором пасут своих ишаков и пропагандируют друг друга декхане. Урюк цветет.
Ночь. Цветет урюк. Богатый бай ложится бай-бай, не подозревая о восстании. Но (цветет урюк) его дом уже окружен…
На развалинах байского дома в видавшую виды диафрагму целуются Али и Гюли. Развесистый (не хуже клюквы) минарет служит фоном. Цветет урюк» [Чу 05.1929].


Весь этот набор употреблялся, как видно, уже в дореволюционной журналистике. Ср.: «Он только что полез в арык за уплывавшим в мутной воде урюком»; «Он был беднейший из беднейших жителей-полукочевников кишлака Турк»; «За арбами трусил мелкими шажками ослик» и т. д. [Е. Ардов (Е. И. Апрелева), Среднеазиатские очерки, 77,123,143; печатались в русской прессе до 1917]. В этих же старых очерках упоминаются «красивые бухарские евреи в меховых шапках с бархатным верхом» [стр. 24], позднее описанные и советскими очеркистами [например: Г. Серебрякова, Пестрая Бухара, КН 31.1927]. Такую шапку приобретает покупатель «Торжественного комплекта» Ухудшанский [ЗТ 31, конец главы].

28//6

Азиатский орнамент. — Слова, перечисленные в этом списке, относятся к самым затертым штампам восточной тематики. «Для характеристики Средней Азии служат, кроме кишлака в смысле деревня, паранджа (которой отвечает чадра на Кавказе), бай в смысле кулак, декханин [sic] в смысле крестьянин, арык в смысле ирригационный канал и т. д.» [Щерба, Современный русский литературный язык, 120]. Бай неизменно выступал в амплуа «нехорошего человека» в фильмах на среднеазиатские темы [например: «Араби», «Земля жаждет», «Сын страны», «Американец из Багдада», «Забыть нельзя», «Подъем» и др. (все 1930–1931); см.: Советские художественные фильмы, т. 1]. «Вырвать воду арыка из рук бая» призывали лозунги в Туркмении [КН 08.1926]. Само слово «бай» в 1930 было сравнительным неологизмом: в 1925 оно еще транскрибировалось как «бой»: «От Самарканда до Мачи нет человека богаче Раджаба. Это настоящий бой (примечание: По-таджикски — богач)» [Е. Зарт, Восточные рассказы, НМ 10.1925]. В среднеазиатских республиках баи все еще имели значительный вес и пользовались влиянием на партийно-государственные органы [Кольцов, Демократия по почте, 1929; Избр. произведения, т. 1]. Басмачи — вооруженные среднеазиатские националисты, боровшиеся против советской власти и коллективизации.

28//7

ШАЙТАН-АРБА (Средне-Азиатская ж. д.). — Среднеазиатская железная дорога — система железных дорог советских республик Средней Азии; строилась до революции (с 1880), при советской власти дополнялась новыми линиями и ветками. Не следует путать ее с Туркестано-Сибирской ж. д. (Турксибом) — новостройкой, описанной в ЗТ.

Выражение «шайтан-арба» нередко цитируется как элемент местного колорита в очерках и корреспонденциях о советском Востоке. Смысл его в том, что водителем незнакомых средств передвижения является дьявол, подобно тому, как параллельное выражение «адам-арба» означало «тележку, запряженную человеком» [см.: М. Шкапская, На золотой реке, КП 35.1929]. «Большие дети», — пишет журналист о казахах на Турксибе. «Раз приехал в автомобиле участковый инженер и вздумал прокатить здоровенного парня-казака [=казаха]. Подозвал его, усадил рядом с собой. Машина фыркнула, дернула с места. А казак вдруг как заорет: «Ай, шайтан-арба», как бросится из кузова головой… За ноги его поймали» [Федорович, Конец пустыни, 65]. Напротив, в Таджикистане «уже не боятся «шайтан-арбы»» [Ю. С., Строим арыки и новую жизнь, Ог 20.07.30]. «Шайтан-арба» — название рассказа Вс. Иванова и фильма по нему, где идет речь об открытии автобусной линии в азиатском городке [Советские художественные фильмы, т. 1]. В первомайском номере «Известий» за 1930 напечатана поэма Демьяна Бедного «Шайтан-арба — Про геройское завершение / Без чьей-либо посторонней подмоги / Туркестано-Сибирской железной дороги», в которой кочевники выражают таким способом свою радость при виде паровоза: В восторге шумит / Народ у откоса: / «Шайтан-арба!». Став заведомым штампом, выражение нашло себе законное место на страницах бендеровского «Комплекта».

28//8

…ТВОЯ-МОЯ НЕ ПОНИМАЙ (выражения)… МАЛА-МАЛА. — В литературе 20-х гг., как и в советской жизни тех лет, бросается в глаза пестрая смесь персонажей из Азии: киргизы, узбеки, казаки (казахи), китайцы, японцы, монголы и т. п.

Выражение «мала-мала» типично для китайцев и японцев и употребляется в смысле «немного, слегка» (часто как understatement) или «почти, чуть не». У Вс. Иванова в «Бронепоезде 14–69» участник партизанской войны Син Вин-у говорит, что «его меня мало-мало убивать хотела», и жалуется, что «Нипонса куна [негодяи], мадама бери мала-мала». «…Бандит… мал-мала меня убивал», «Все мадамы сибко нехоросие мал-мало», — так изъясняются московские китайцы в «Зойкиной квартире» М. Булгакова. В романе П. Павленко «На Востоке» (1936) китаец, едва избежавший смерти, говорит: «…мало-мало пропал» [1.1].

Квазикитаизмом является и «твоя-моя не понимай», с притяжательными местоимениями женского рода и глаголом в форме императива, иногда — причастия или деепричастия: «его не знай, что делать», «моя твоя понимая есть» [Вс. Иванов, там же].

Эти и подобные искажения постепенно сложились в особый язык для разговора русских с «ориенталами»: «Проводник говорил с негром на том ломаном русском языке, на котором до сих пор еще многие говорят с закавказскими народностями, калмыками, китайцами: — Мало-мало понимай. Дюша любэзный. Ай, спасибо. Некарашо» [Б. Левин, Возвращение // Б. Левин, Голубые конверты]; «Хозяин, какой цена торговал?» — так русский турист на бухарском базаре приценивается к тюбетейке [Ильф, Петров, Необыкновенные истории…, 151] ².

28//9

…[Иностранцы] приобрели разительное сходство со старинными советскими служащими, и их мучительно хотелось чистить, выпытывать, что они делали до 1917 года, не бюрократы ли они, не головотяпы ли и благополучны ли по родственникам. — О чистке см. ЗТ 4//10. Применение чистки (как и других идеологических операций) к далеким от современности объектам — один из мотивов юмора 20-х гг., включая и юмор соавторов [ср. ДС 8//10 — старухи; ЗТ 9//8 — старик Синицкий и «ребусное дело»]. В. Маяковский в «Юбилейном» (1924) рисует воображаемую чистку Дантеса, убийцы Пушкина. М. Булгаков описывает воображаемый разговор председателя месткома с египетской мумией:


«— А скажи, дорогая мумия, что ты делала до февральского переворота? — И тут мумия побледнела и сказала: — Я училась на курсах. — Так-с. А скажи, дорогая мумия, была ли ты под судом при советской власти, и если не была, то почему?.. А что б ты сделала, если бы увидела коммунистов в церкви? А кто такой тов. Стучка? А где теперь живет Карл Маркс?..» [Египетская мумия: рассказ члена профсоюза (1926), Ранняя несобранная проза].
В том же духе — юмореска «Крокодила» по Лермонтову: «Скажи мне, ветка Палестины, / Где ты росла, где ты цвела (до 1905 г.)? / Каких холмов, какой долины / Ты украшением была? (до империалистической войны)? / У вод ли чистых Иордана / Востока луч тебя ласкал (до февральской революции)? / Ночной ли ветр в горах Ливана / Тебя сердито колыхал? (в октябре 1917 г.)?» и т. д. [Кр 16.1927].


В рамках данной группы мотивов шутка в ЗТ об иностранцах, которых хотелось чистить, — так сказать, «примерка идеологии к кому-то, находящемуся вне сферы ее действия», — представляет собой, по-видимому, особый случай, наделенный тонкой аурой «торжествующей неподвластности» (более отдаленный, но принадлежащий к тому же гнезду мотивов пример можно видеть в «Театральном романе» М. Булгакова: попытка вовлечь и бутафора в обучение актеров по методу Ивана Васильевича).



Примечания к комментариям

¹ Гк 28//4]. Выделяемое в отдельную строку местоимение Это: (с двоеточием) наблюдается кое-где у поэтов 20-х гг., например, у начинающего Э. Багрицкого, пытавшегося усваивать гастевскую технику: М. С. 17.О. — Четыре куска огня. / Это: / Мир Страстей, Полыхай Огнем. / Это: / Мечта, Сладострастие, Покой, Обман [разделяем косой чертой строки; МГ 01.1928, цит. по литературно-критической рубрике «Тараканы в тесте», См 1928].

² [к 28//8]. Этот наивный способ говорить якобы понятным для восточных народностей языком был в ходу уже в конце XVIII в. С. Т. Аксаков вспоминает, что во время путешествия его родные и слуги говорили с местными жителями, «немилосердно коверкая русский язык, думая, что так будет понятнее»; например: «Ефрем [дядька мальчика]…вошел со мною на плот и сказал одному башкирцу: «Айда, знаком, гуляй на другой сторона» «(т. е. давай-ка, любезный, переедем на другой берег) [Детские годы Багрова-внука, Дорога до Парашина].

29. Гремящий Ключ

29//1

В первом ряду спокойно сидел табельщик Северного укладочного городка Александр Корейко… — Александр Иванович! — крикнул Остап, сложив руки трубой… Музыканты заиграли «Интернационал», но богатый табельщик выслушал гимн невнимательно. — Дореволюционный гимн России — «Боже, царя храни». Ср. газетное сообщение: «Участвующие с хором… обратившись к царской ложе, исполнили «Боже, царя храни». Многократно исполненный гимн был покрыт громким и долго не смолкавшим «ура»» [цит. по кн.: Елагин, Темный гений, 178]; «Толпа что-то выкрикивала и пела — но, кажется, не гимн… Оркестр заиграл гимн, публика кричала «ура»…» [Милюков, Воспоминания, т. 1: 313; т. 2: 96].

«Богатый табельщик» — модель, проявляющаяся, среди других, в парадоксах вроде «золотой мусорщик» у Диккенса (прозвище Боффина в «Нашем общем друге»), «богатый нищий» в одноименном стихотворении Л. Мартынова (Богатый нищий жрет мороженое / За килограммом килограмм [в Америке, ради рекламы; стихотворение кончается вызывающим: Пусть жрет! Пусть лопнет! Мы враги!] и др.

Очередное проявление темы Корейко, а именно стремления выглядеть ординарным советским гражданином и вливаться в ряд однотипных людей. «В первом ряду… сидел…» — мотив того же рода, что «…вмешался в их нестройные колонны…»[ЗТ 4//1 и 5], «…за желтой перегородкой сидели Чеважевская, Корейко, Кукушкинд и Дрейфус…» [ЗТ 11//18] или «…среди десятка одинаковых резиновых харь уже нельзя было найти Корейко» [ДС 23//2]. Как и в двух последних случаях, Бендер пытается извлечь миллионера из «рядов», на сей раз успешно.

29//2

Открытие Турксиба. — Из корреспонденции журнала «Экран», описывающей ту же церемонию (в целях сокращения заменяем красные строки разделительными косыми чертами):


Айнабулакское плато, окруженное отрогами джунгарского Алатау, выбрасывает из своих ущелий отряды всадников, мчащихся из далеких аулов, юрт и казанских колхозов. / Район, примыкающий к месту смычки, представляет огромный лагерь. Одна за другой устанавливаются юрты. Как грибы после дождя, растут аулы. В Айна-Булаке черно от народа. / Туркестано-Сибирская магистраль сейчас, на глазах у 20 тысяч трудящихся, будет открыта для сквозного движения. / На трибуну поднимаются представители союзных республик, правительства, партийных, профессиональных и общественных организаций. / Близится смычка. / Отдаются последние распоряжения. / Резкий свисток объявляет начало работ по окончанию укладки. / Раздается «Интернационал». / Укладчики Турксиба вмиг разбрасывают последние шпалы; звенят рельсы, стучат молотки, вбивая в тело шпал последние костыли. / На трибуну поднимается [начальник строительства] тов. Шатов… / [Зачитываются телеграммы, которыми обменялись Сталин и Шатов.] / Рабочие качают тов. Шатова… / После митинга состоялась закладка памятника Ленину. / Затем состоялись народные казанские игры — борьба, скачки, в которых принимали участие тысячи. / Над лощиной, у которой расположена станция, реял аэроплан, возбуждая удивление и восторг кочевников» [Эк 14.1930 (15 мая)].


29//3

Самый последний костыль в каких-нибудь полчаса заколотил в шпалу начальник строительства. — «Станция Айна-Булак. Шатов, начальник строительства, вбивает последний костыль» [фото в КН 15.1930]. Момент забивания Шатовым костыля более красочно развернут соавторами в очерке «Осторожно! Овеяно веками!» [Необыкновенные истории…, 142, там же фото И. Ильфа]. Владимир Сергеевич Шатов — старый большевик с солидным революционным прошлым. По некоторым рассказам (не стопроцентно надежным, поскольку источником их был обладавший яркой фантазией А. Н. Толстой) для обслуживания нужд строителей («Жара, степь, пески, женщин нет, мужчины с ума сходят») вытребовал из Москвы на Турксиб партию в 150 женщин [Гуль, Я унес Россию, 314].

29//4

…корреспонденты единогласно решили не писать об Узун-Кулаке, что значит Длинное Ухо, что в свою очередь значит — стенной телеграф. Об этом писали все, кто только ни был на Востоке, и об этом больше невозможно читать. — Этим общим местом восточного очерка упивался в те годы не один журналист. Ср.: «Бежит, бежит узун-кулак. Из дома в дом, из лавки в лавку… Скоро идет узун-кулак, и о многом рассказывает узун-кулак» (примечание: «Узун-кулак — точно «длинное ухо», в переносном смысле молва, слухи»); ««Узун-кулак» завтра же разнесет по степи весть о суде» (примечание: «Узун-кулак — людская молва»); «На открытие станции Отар съехались казаки из отдаленных улусов на верблюдах, на лошадях и быках. Их никто не приглашал, потому что нет еще средств подать в степи быструю весть. Но у кочевников есть особый телеграф: «узун-кулах» — длинное ухо — верховой от улуса к улусу» и т. п. [И. Басалаев, Розия-Биби, ТД 03.1927; Л. Соловьев, Вор, ТД 06.1927; Федорович, Конец пустыни, 75; М. Розенфельд, Экзотика 1929 года, ТД 09.1929, и др.]

29//5

Может быть, вы хотите, чтобы я спел вам серенаду Шуберта «Легкою стопой ты приди, друг мой»?.. На вас треугольная шляпа?.. А где же серый походный пиджак? — Цитируются «Серенада» Ф. Шуберта из цикла «Лебединая песня» (слова Л. Рельштаба, перевод Н. Огарева) и «Воздушный корабль» Лермонтова (На нем треугольная шляпа / И серый походный сюртук). Упоминаемая далее Остапом пещера Лейхтвейса — мотив из рыночных романов начала XX века [см. ДС 9//11].

29//6

За холмами залегли мои молодцы… — Выражение «мои молодцы» встречается у чуткого на штампы А. Аверченко, у которого счетовод Химиков воображает себя романтическим разбойником: «Этот негодяй уложил лучшего из моих молодцов… Мои молодцы пронюхали, что у нее водятся деньжата…» [Страшный человек]. Возможны реминисценции из Пушкина (Перестрелка за холмами… [Делибаш]) и Блока (За холмом отзвенели упругие латы…).

У Толстого в сцене бунта крестьян Лаврушка (блефуя, как и Остап) спрашивает Ростова: «Прикажете наших из-под горы кликнуть?» [Война и мир, III.2.14].

29//7

Старик замахивался на них [кочевников] салфеткой и дребезжал: — Отойди, Мамай, не видишь, что делается? Ах, господи! Соус пикан перестоится! И консоме с пашотом не готово! — Ср. те же слова и жесты при описании приема в барском доме в «Святых» Бунина: «…Старик-буфетчик волновался, ссорился с Агафьей Петровной, шипел и замахивался серебряной ложкой на Устю, накладывая граненые вазы вареньем…» В «Дуэли» Чехова Самойленко, готовя обед, «замахивался на [денщика] то ножом, то ложкой. — Подай уксус! — приказывал он. — То есть не уксус, а прованское масло!.. Накрой сметану, раззява, а то мухи налезут!» [гл. 3; курсив мой. — Ю. Щ.]. У А. Аверченко, так же, как Ильф и Петров, коллекционирующего штампы, появляется салфетка: слуга Алексей «стал бегать по ресторану, размахивая… [салфеткой] как побежденные белым флагом», «замахал белой салфеткой» [Ресторан «Венецианский карнавал»] ¹.

В рассказе Чехова «Глупый француз» клиент заказывает консоме, половой спрашивает: «Прикажете с пашотом или без пашота?» [указано в публ.: Вентцель, Комм, к Комм., 358]. Пашот — яичная приправа к бульонам.

29//8

На столе все смешалось. — Видимо, попытка реминисценции из Л. Н. Толстого («Все смешалось в доме Облонских»). Того же происхождения эстрадная песенка Кавалерова в «Зависти» Олеши: В учрежденьи шум и тарарам, / Все давно смешалось там… / Машинистке Лизочке Каплан / Подарили барабан…

29//9

Антона Павловича кормил, принца Вюртембергского!.. — Идет ли здесь речь о реальном лице, нам установить не удалось. Во всяком случае несомненно, что говорится не о двух разных клиентах, а об одном, т. е. «Антон Павлович» мыслится как имя и отчество принца Вюртембергского, а не писателя А. П. Чехова. На эту соавторскую уловку поддался французский переводчик ЗТ А. Прешак, переведя данную фразу так: «Moi qui ai servi Anton Pavlovitch, qui ai servi le prince de Wurttenberg!» — и снабдив ее пояснением, которое он не озаботился подкрепить фактами: «Anton Pavlovitch Tchekhov était un fin gourmet» [Ilf et Petrov, Le veau d’or, 499]. Фамилии высоких особ типа «Вюртембергский», «Ольденбургский» и др. сопровождались титулом плюс имя-отчество (например: Его Императорское Высочество принц Петр Георгиевич Ольденбургский).

Установилась формула, в которой мастер хвалился услугами, оказанными им в прошлом знатным клиентам. Именование клиента ради эмфазы расчленялось на две части, нередко инвертированных. Каждая из них выражала отдельный аспект данного лица (чаще всего, имя-отчество и титул) и имела отдельное логическое ударение. Что особенно важно, обе части непременно означали одно и то же лицо, а не два разных. (Кроме этих двух частей, фраза могла содержать «verbum serviendi», обозначавший род оказанных услуг: шил, кормил и т. д.).

Приведем примеры. В исповеди Мармеладова [Преступление и наказание, I. 2] упоминается заказчик пошитых Соней голландских рубашек, «статский советник Клопшток, // Иван Иванович». В «Хирургии» Чехова фельдшер с гордостью заявляет, что он «господину Египетскому, // Александру Иванычу, [зубы] рвал». В другом чеховском рассказе, «Капитанский мундир», портной Меркулов хвастается тем, что «на барона Шпутцеля // шил, // Эдуарда Карлыча».

Во всех этих и подобных цитатах две части именования означают одного и того же получателя услуг. И хотя в словах буфетчика: «Антона Павловича кормил, принца Вюртембергского» у носителя русской культуры возникает в памяти прежде всего ассоциация с писателем Чеховым, т. е. лицом, заведомо отличным от принца, тем не менее аналогия с широко распространенными формулами типа «.. на барона Шпутцеля // шил, // Эдуарда Карлыча» подтверждает правильность того понимания, при котором Антон Павлович и принц Вюртембергский — одно и то же лицо.

Обратим внимание, что с некоторыми из названных мастеров у турксибского буфетчика Ивана Осиповича есть сходство и в биографии. Портной Меркулов, давно уже прозябающий в провинции среди «хамов», гордится своей былой славой и благородными клиентами. Как Меркулов кричит на местного дьячка: «Отойди от меня, длиннополая кутья!», так Иван Осипович кричит на подъезжающего верхом казаха: «Отойди, Мамай…» Как Меркулов заявляет: «И помру! Пущай лучше помру, чем зипуны шить!», так Иван Осипович мечтает: «Покормлю вот — и умру!» Как Меркулов получает после многолетнего перерыва большой заказ и настолько счастлив, что готов не брать с клиента денег, так радостный Иван Осипович заявляет турксибовцам: «Мне и денег платить не нужно».

Похоже, что соавторы позаимствовали из данного рассказа Чехова не только синтаксис фразы (лишь по-другому расположив ее члены: «На барона Шпуцеля шил… Эдуарда Карлыча» — «Антона Павловича кормил, принца Вюртембергского!..»), но и «сюжет» (историю мастера) в целом.

Думается даже, что имя-отчество «Антон Павлович» является сознательным намеком на чеховский источник фигуры старого буфетчика. Подобную изобретательную технику сокрытия литературных аллюзий и подтекстов можно встретить во многих местах дилогии — например, в пассаже о «фараоновой корове» [ЗТ 13//4].


В некоторых путевых очерках иностранцев, рассказывающих про СССР, встречаются фигуры, родственные Ивану Осиповичу и другим подобным персонажам русской литературы: таков старый повар, который «смеясь сквозь слезы, вспоминает про свои двенадцать лет у французского мсье и настаивает на том, чтобы мы попробовали его дессерт — «пирожное по-генуэзски, вкуснейшее, честное слово!»» [Wullens, Paris, Moscou, Tiflis, 44].


29//10

Отбыл в лучший мир, иде же несть ни болезни, ни печали, ни воздыхания, но жизнь бесконечная… — «Иде же несть….» — из кондака «Со святыми упокой…» [Молитвослов, 66,209].

29//11

Легенда озера Иссык-Куль… Старый каракал пак Ухум Бухеев рассказал мне эту легенду, овеянную дыханием веков. — Как и многое другое в ДС/ЗТ, эта легенда восходит к дореволюционным еще штампам и к пародирующей их сатириконовской юмористике. Ср. в очерке А. И. Куприна: «Эту прелестную древнюю легенду рассказал мне в Балаклаве атаман рыбачьего баркаса Коля Констанди…» [Листригоны, гл. 5]. Из рассказа А. Аверченко «Легенда старого озера»: «Я не встречал ни одного порядочного озера, которое не имело бы своей собственной легенды», — говорит художник Воздухов; «Да, — отвечает поэт Клюнин, — у этого озера есть своя старая поэтичная легенда. Мне ее рассказали суровые прибрежные рыбаки в один тихий весенний вечер…». По своему сюжету легенда у Аверченко весьма сходна с той, которая излагается в корреспонденции Яна Скамейкина. В советское время фельетонисты высмеивают коммерческие легенды, привлекающие легковерных курортников: «Вот с этой гигантской скалы триста лет назад бросилась в море легендарная татарская принцесса Рахат-Лукум, дочь легендарного же хана Магомет-Али-Чахохбили» [И. Свэн, Легкий хлеб, Бу 19.1927; сходное выражение с «же» см. в ЗТ 22 //1].

29//12

…Молодая, быстроногая, как джейран (горный баран), жена хана красавица Сумбурун… Старик… привязав к ней слиток чистого золота весом в семь джасасын (18 кило), бросил драгоценную ношу в горное озеро. — Освоение Средней Азии, открыв изголодавшимся по экзотике советским писателям обильные залежи местного колорита, породило индустрию ориентальных очерков, пересыпанных глоссами, вроде следующих вполне серьезных пассажей:


«Высок дувал (ограда). Прочны стены ичкари (женская половина дома). Плотно сплетена душная сетка чачвана (чадра)… Узбечки вышивают блестящие «азартупы» (золотые тюбетейки), «паляк» (ковер) для украшения стен…» [И. Кукушкин, Узбечка, КН 35.1927].
«В алачуге (1) — темно, холодно… На земле, на войлоке — согретый чурек (2), мягкий овечий пиндыр (3), молоко буйволицы, каймаки (4), айран (5)… Енжа (6) — рослая, жирная, сладкая, колышется радостно… Примечания. 1. алачуг — юрта; 2. чурек — хлебные лепешки; 3. пиндыр — сыр; 4. каймак — сливки; 5. айран — кислое молоко; 6. енжа — самая полезная для скота трава» [Э. Корелли, Дни — как арба на повороте, Эк 22.1930] ².


В. Ардову принадлежит остроумная пародия на подобный стиль — очерк, в котором встречается одиннадцать экзотических слов («чорчок», «улюси» и т. п.), причем каждое повторяется минимум трижды, всякий раз с другим переводом (например, «чорчок:

1. будь по-вашему, 2. красавица, 3. покрывало, плащ») [Очерк путевой экзотический // В. Ардов. Цветочки, ягодки и проч.].

Увлечение восточным лексиконом и пародии на него известны начиная с эпохи романтизма. Не пытаясь обозреть весь материал, напомним южные поэмы Пушкина с примечаниями к словам «аул», «уздень», «сакля», «чихирь», «кунак» и др.; греческие стихи Н. Ф. Щербины и пародии на них Козьмы Пруткова; кавказские стихи Я. П. Полонского со множеством сносок-глосс; наконец, стихи Хлыщова из повести Некрасова «Краска братьев Дирлинг»: Ассан сидел, нахмуря брови, / Кальян дымился, ветер выл. / И грозно молвив: «крови! крови!», / Он встал и на коня вскочил. //…Мешок о лук седельный бился, / Горела под конем трава. / Но не чурек в мешке таился: / Была в нем вражья голова!.. К слову «чурек» сделана была выноска: «чурек — черкесское кушанье». Как обычно, обыгрываемые соавторами советские стереотипы имеют корни в дореволюционной и всеобщей литературе.

«Сумбурун» сочетает в себе «сумбур» и «Сумурун» — название знаменитого в свое время немецкого немого фильма с восточной тематикой в духе «1001-й ночи» (1920, режиссер Э. Любич; в советском прокате — «Жемчужина гарема»), а также спектакля на восточную тему в дореволюционном театре «Кривое зеркало» Н. Н. Евреинова [Тихвинская, Кабаре и театры миниатюр, 265].

29//13

Не наврал ли вам липовый каракалпак Ухум Бухеев? — «Липовый» в значении «фальшивый» — неологизм 20-х гг., проникший из воровского жаргона [см.: Похождения липового рабкора, Пр 1926; Селищев, Язык революционной эпохи, 77]. Судя по мемуарам Е. М. Крепса [О прожитом и пережитом], слово «липа, липовый» свободно употреблялось в смысле «поддельный документ» уже в 1918–1919. В 20-е гг. оно входит в массовый обиход: «Сейчас в моде наценка, липовый» [Смирнов-Кутачевский, Язык и стиль современной газеты, 15]. Но в печати эпохи ДС [см. также ДС 7//5] «липа» еще часто ставилась в кавычки, что указывает на сравнительную новизну данного словоупотребления.

Подозрение во вранье, вероятно, навеяно частыми фальсификациями фольклора восточных народностей, о чем писали и соавторы в фельетоне «Маленькая Ху-Ху» [ЛГ 05.06.32, перепечатано в кн.: Ильф, Петров, Необыкновенные истории…].



Примечания к комментариям

¹ [к 29//7]. «Отойди, Мамай…» Почему появляется здесь имя татарского хана? Помимо того, что адресатом реплики является казах, она может читаться как предвестие хаоса, который вскоре воцарится на столь заботливо накрытом банкетном столе. Выражения типа «как будто Мамай прошелся» обозначает по-русски кавардак и разруху. В «Мистерии-буфф» Маяковского в сходной ситуации — при виде блюда, которое один из гостей опустошил еще до начала обеда — собравшиеся восклицают: Что здесь? / Гуляла мамаева рать? / Один ведь, / один — /и чтоб столько сожрать! [стихи 540–545]. И это не только об обеденных столах: «После каждой работы лаборатория превращалась, по словам Петра Гавриловича, в Мамаево побоище» [И. Грекова, Кафедра].

² [к 29//12]. Еще один пример восточного жанра со множеством объяснительных глосс — очерки Л. Аргутинской «Страницы большой книги» [МГ 14–16.1930]. Восточные слова употреблялись и без перевода, например: «— Якши новая жизнь! — говорит мне, сверкая зубами, иолдаш Юсуф Мемедьяров, сознательный шахтер» [Адалис, Вступление к эпохе, 48; «иолдаш», или «усулдас» = товарищ].

30. Александр Ибн-Иванович

30//1

В нагретом и темном товарном вагоне… Пахло кожей и ногами. — «Пахло» — см. ДС 8//2. В «Анне на шее» Чехова ср. сходное сочетание разнородных запахов: «Пахнет светильным газом и солдатами».

30//2

«Вдруг он сейчас меня задушит… Разрежет на части и отправит малой скоростью в разные города…» — Станция Хацепетовка! Выходите, гражданин! — Хацепетовка — железнодорожная станция; находится не в Средней Азии, а в Донбассе к северо-востоку от Сталино (бывшей Юзовки). Упоминается у Чехова: «Я вспомнил голую, пустынную степь между Никитовкой и Хацепетовкой…» [Перекати-поле]. Мотивировка ее появления в данном месте ЗТ неясна.

Посылка трупа в разные города — общее место черного юмора в эпоху ЗТ. По словам фельетониста, в современных заграничных фильмах «чудовищные негодяи сыплют килограммы цианистого кали в утренний кофе своих престарелых мамаш, рубят трупы в куски и отправляют их на разные адреса почтовыми посылками с объявленной ценностью». Он же вспоминает, что персонажи в дореволюционном театре Гиньоль «резали друг друга и в упакованном виде отправляли по железной дороге малой скоростью» [М. Кольцов, Красиво, как в кино // М. Кольцов, Конец, конец скуке мира; его же, О диспутах, Чу 07.1929]. Одна из героинь «Эмигрантов» А. Н. Толстого говорит: «…не поручусь, что [он] не отправит меня куда-нибудь по частям в багажной корзине…» [гл. 15]. В фельетоне «Алмазная дочка» [Чу 41.1929; подпись Франц Бакен-Бардов, написан, по-видимому, соавторами; см.: Ильф, Петров, Необыкновенные истории…, 217, 463] есть фраза: «Можете… разрезать пошляков на куски, зашивать в корзины и отправлять малой скоростью куда-нибудь на станцию Пепелихи». Мотив, как и юмористика вокруг него, по-видимому, восходит к Западу и началу XX века: И. Эренбург вспоминает, что в конце 1908 сенсацией французской прессы был «человек, [который] убил свою любовницу, положил труп в сундук и отправил малой скоростью в Нанси» [Люди, годы, жизнь, I: 92].

30//3

Где мексиканские доллары, турецкие лиры, где фунты, рупии, пезеты, центавосы, румынские леи, где лимитрофные латы и злотые? Дайте хоть часть валютой! — Список валют разных стран находим также в фельетоне Дон-Аминадо: «Сербские динары, чешские кроны, итальянские лиры, американские доллары, болгарские левы, турецкие пиастры, польские злоты, английские шиллинги, румынские леи, греческие драхмы, швейцарские франки и французские франки, финские марки и германские марки и, наконец, 86 индийских рупий…» [Жизнь знаменитых людей (1926); речь идет о богатствах, накопленных «тайным советником Палеологом» и ему подобными]. Лимитрофы — европейские государства, пограничные с СССР и полностью или частично входившие в состав бывшей Российской империи: Литва, Латвия, Эстония, Польша, Финляндия, Румыния. Лимитрофы — результат Версальского мира и других событий, переопределивших европейские границы — были актуальным понятием в советском обиходе 20-х гг. Латы, злотые — валюта Латвии и Польши.

Вопрос огоньковской «Викторины»: «27. Какие государства называют лимитрофами?» Ответ: «Прибалтийские государства, ранее составлявшие часть Российской Империи, а ныне являющиеся самостоятельными пограничными государствами» [От 22.01.28]. «42. Как называется денежная единица в Литве?» Ответ: «Литы» [Ог 22.04.28]. «32. Монеты какой страны носят название части рыцарского вооружения?» Ответ: «Латвии — латы» [Ог 13.05.28].

30//4

— Вот я и миллионер!.. Сбылись мечты идиота! — Возможная реминисценция из песни A. Вертинского «Бал господень» (1917): И однажды сбылися мечты сумасшедшие…» [подсказано В. М. Курильским].

30//5

…Исполняются национальные гимны, стреляют ракеты, и старый король прижимает исследователя к своим колючим орденам и звездам. — Ср.: «Людвиг II Баварский прижимал к своей груди Вагнера, причем все королевские ордена автоматически прилипали к груди Вагнера» [Ж. Жироду, Зигфрид и Лимузэн (рус. пер. 1927), гл. 5]; о созвучиях с этим романом см. также в ЗТ 2//13 и ЗТ 27//1. Об ордене, который сам собой прилипает к груди награждаемого Наполеоном, говорится в «Войне и мире».

В пассаже идет речь о полете Р. Амундсена к Северному полюсу на дирижабле «Норвегия» («Норге») в мае 1926 — событии, широко освещавшемся советскими средствами информации, в особенности потому, что аэронавты для вылета на Шпицберген использовали советскую территорию (город Троцк, бывшая Гатчина). «Я стоял в толпе, когда к Северному полюсу отправлялась в первый рейс экспедиция Амундсена — Нобиле, и изящная «Норвегия», старшая сестра злополучной «Италии», разворачивалась в ленинградском небе» [Успенский, Записки старого петербуржца]. Полет «Норге» воспевался в стихах [например, Вс. Рождественского в КП 20.1926]. История «Италии» отражена в другой главе романа [см. ЗТ 13//21].

Вопрос огоньковской «Викторины»: «49. Чем известен дирижабль «Норвегия»?» Ответ: «На нем Амундсен совершил путешествие на Северный полюс» [Ог 06.05.28].

30//6

Просто два врача-общественника едут в Москву, чтобы посетить Художественный театр и собственными глазами взглянуть на мумию в Музее изящных искусств. — По поводу «мумии» французский комментатор ЗТ довольно уверенно утверждает, что речь идет о мавзолее

B. И. Ленина [Ilf et Petrov, Le veau d’or, 499]. Подобного рода намеки, часто камуфлированные переименованием и переносом в другое место, отнюдь не чужды соавторам [см. хотя бы ДС 3//3]. Наряду с МХТом и в отличие от египетских мумий Музея изящных искусств, мавзолей несомненно был одной из главных достопримечательностей Москвы и объектом обязательного паломничества для гостей столицы. Соблазнительно думать, что в словах Бендера за древней мумией скрывается совсем другая мумия. Вопрос лишь в том, могли ли соавторы пойти на столь рискованное озорство, предполагающее к тому же весьма непочтительное отношение к советским святыням, не вполне вяжущееся с известной нам лояльной позицией писателей.

Заметим, что в мае 1930 [см. ЗТ 29//2], когда происходит этот разговор между Бендером и Корейко, мавзолей был закрыт, так как на месте старого здания («великих деревянных ступеней на Красной площади», как называет его М. Кольцов, Ог 20.11.27) возводилось нынешнее гранитное, открытое в дни 13-й годовщины Октября. Под врачами-общественниками, видимо, подразумеваются врачи, работающие (по современному выражению) «на общественных началах», часто уже ушедшие на пенсию, но чьи знания и опыт еще находят применение в советском здравоохранении.

30//7

Знаете, Лев Рубашкин, не пробуждайте во мне зверя, уходите отсюда. — Данное выражение было весьма распространено в эпоху символизма, ср. у А. Блока: Она любила только зверя / В нем раздразнить — и укротить… [В те ночи светлые, пустые…]; «Этим можно только озлобить человека и разбудить в нем зверя» [Интеллигенция и революция]; у Ф. Сологуба: «Его задача — усыпить в человеке зверя и разбудить человека» [Творимая легенда, 251]; в «Докторе Живаго»: «Если бы дремлющего в человеке зверя можно было остановить угрозою. [1.2.10]. Метафора дремлющего в человеке и пробуждаемого зверя идет, вероятно, от романа Э. Золя «Человек-зверь» (La bête humaine), в котором она является главной темой и пронизывает весь сюжет, хотя буквальное выражение «пробудить в ком-то зверя» в тексте не встречается (есть близкие перифразы, например: «En lui, l’inconnu se réveillait, une onde farouche montait…», «Cet éveil farouche de l’ancien mâle», «Il ne s’appartenait plus, il obéissait… a la bête enragee… qu’il sentait en lui», «Le vin… déchainait en lui la brute», и т. n. [Zola, La bête humaine, 266, 302, 78, 407]).

30//8

Остап… увидел черное абиссинское небо, дикие звезды и все понял. — Ср.: «Он сидел под большими абиссинскими звездами….» [ДС 12]. Образ восходит, видимо, к Н. Гумилеву: Как любил я бродить по таким же дорогам, / Видеть вечером звезды, как крупный горох… [Абиссиния].

Другое вероятное созвучие находим в известной повести А. Неверова «Ташкент — город хлебный» (1922). Деревенский мальчик в голодный год пробирается в далекий Ташкент, где, по слухам, дешев хлеб. Как и героя ЗТ, его выбрасывают из поезда на маленькой среднеазиатской станции. «Увидел Мишка небо черное, украшенное крупными звездами, степь черную, без единого звука, понял не сразу» [гл. 30; курсив мой. — Ю. Щ.].

30//9

Я покупаю самолет!.. Заверните в бумажку. — Шутка не нова, она восходит к анекдоту об известном спекулянте Дмимтрии Рубинштейне. Ему понравился дом Перцова на Лиговке; «…узнав, что цена ему [дому] миллион, Митька, не останавливаясь, рассеянно распорядился: «Заверните!»» [Русская советская эстрада, 138, со ссылкой на кн.: А. Алексеев, Серьезное и смешное]. Случай этот был притчей во языцех в последние месяцы царского режима, отражая нравы нуворишей, нажившихся на войне, — ср. хотя бы фельетон Аркадского в НС 07.1916 или рассказ А. Аверченко «Человек, каких теперь много», где главный герой в мебельном магазине просит завернуть ему гостиную орехового дерева [НС 13.1916].

30//10

С Остапа слетела капитанская фуражка и покатилась в сторону Индии… — Мотив, имеющий глубокие корни в литературе. Личные предметы, перестающие слушаться хозяина, покидающие его, выражают неудачливость и униженность. Помимо головного убора, убегать от своего владельца может пуговица [Достоевский, Бедные люди, письмо Девушкина от 9 сентября], косичка [Гофман, Золотой горшок, вигилия 1], постельное белье, посуда [Чуковский, Мойдодыр; Федорино горе]. Шляпа, будучи символом статуса, достоинства и индивидуальности, особенно показательна [см. например: Chevalier et Gheerbrant, Dictionnaire des symboles, «Chapeau»; Cooper, An Illustrated Encyclopedia of Traditional Symbols]. Сорвать с чьей-то головы шляпу и «пустить ее колесом через весь двор» — вопиющее оскорбление [Диккенс, Наш общий друг, 1.8]. Замечания о комизме и уничижительности погони за собственной шляпой мы находим у Достоевского [Подросток, Ш.5.3] и у американского писателя, где находит параллель и юмор соавторов по поводу Индии и Калькутты, куда катится бендеровская фуражка: «Его шляпа понеслась в какие-то дальние края, откуда никогда еще не приходило никаких вестей» [Н. Готорн, Сокровище Гольдтуэйта; см. ЗТ 32//9]. Погоню за шляпой соавторы могли встретить также в «Пиквикском клубе», где подобный казус случается с м-ром Пиквиком [см. гл. 4 и авторское отступление на эту тему; рисунок Р. Сеймура], и в фильмах Макса Линдера [Макс, пытающийся поднять шляпу на катке].

Связь с Диккенсом особенно близка, включает сразу несколько параллелей: как и в ЗТ, в указанной сцене «Пиквикского клуба» герою кричат: «Прочь с дороги!», когда он со своими друзьями попадает в зону военных маневров. Именно в этот момент шляпа слетает с головы Пиквика и начинает катиться вдаль. Он настигает ее, когда она зацепляется за колесо коляски (в ЗТ — за куст саксаула).

30//11

— Транспорт отбился от рук. С железной дорогой мы поссорились. Воздушные пути сообщения для нас закрыты. — Изгнание Бендера из поезда, а затем и недопущение его в самолет — усиленный повтор мотива «экипаж и пешеход», представленного в начале романа, в том эпизоде, где Бендер и его спутники с обочины дороги наблюдают настоящий автопробег [см. ЗТ 7//23]. О кольцеобразном оформлении соавторами многих сюжетных линий см. Введение, раздел 5, и ЗТ 1//32, сноску 2.

В этой и соседних главах происходит постепенное «отлучение» Бендера от сил природы, с которыми он имел постоянную связь. Постепенно отпадают все «крылья» Бендера; исчезают как средства его передвижения по мировым пространствам (поезд, самолет, автомобиль), так и его спутники, воплощающие различные стихии природы (о связи их с землей, водой (морем) и воздухом (небом) см. выше, в ЗТ 6//17). Бендер превращается из «орла», существа сверхъестественного, в рядового советского пешехода, гимном которому начинался роман.

31. Багдад

31//1

…Объявлю священную войну, джихад. Например, Дании. Зачем датчане замучили своего принца Гамлета? — В этом намерении навести порядок в Дании, которое кажется не более чем легковесной шуткой, при вдумчивом чтении обнаруживается созвучие с некоторыми центральными мотивами Бендера. Как мы знаем, последний играет роль своего рода высшего существа, приводящего в трепет и по-своему наказывающего тех, кто творит безобразия или глупости; это ясно видно в его отношениях с «Геркулесом», а в менее явной форме — в посещении дома собеса, «Союзе меча и орала» и др.

Эта функция более полно развита у других персонажей «демонического» типа, как, например, у Воланда в «Мастере и Маргарите» (о родстве Бендера, среди прочих, с Воландом см. Введение, раздел 3, а также ЗТ 1//7; ЗТ 6//10; ЗТ 22//6 и др.). Последний, как известно, является в советскую Москву (в сущности, вариант гамлетовской Дании) и вносит смятение в растленный конформистский мир, расправляясь с его функционерами и беря под защиту «замученного» ими гения. В образе Бендера эти мотивы вмешательства в земные дела, высокого покровительства гонимым и наведения справедливости в основном не получили развития, однако потенциально — в той мере, в какой герой ЗТ принадлежит к данному семейству персонажей — они ему не чужды и совместимы с его амплуа, откуда и внутренняя органичность этих фантазий о наказании датчан за Гамлета.

Напомним, что упоминавшаяся ранее гравюра «Явление Христа народу» также может рассматриваться как намек на мессианскую ипостась Бендера [см. ЗТ 10//7]. Сходную роль играют и частые сопоставления его с харизматическими фигурами Наполеона, графа Монте-Кристо, Шерлока Холмса… Бендеру постоянно сопутствуют в романе те или иные штрихи: гравюра, татуировка, шутка, цитата, — ненавязчиво указывающие на его место в мире литературных героев и на потенциально родственные образы.

31//2

— В песчаных степях аравийской земли три гордые пальмы зачем-то росли. — Из Лермонтова: В песчаных степях аравийской земли / Три гордые пальмы высоко росли [Три пальмы]; «зачем-то» — ср. ДС 35//1.

31//3

До самого горизонта окаменевшими волнами протянулись ряды полуциркульных гробниц. — Из очерка «Осторожно! Овеяно веками!» (1930) мы узнаем, что описанный здесь некрополь предстал перед соавторами в Бухаре, недалеко от городского вокзала [Ильф, Петров, Необыкновенные истории…, 150].

31//4

Корейко и Бендер ехали мимо лавочек, торгующих… вонючим коническим мылом, похожим на головки шрапнелей. Ремесленники с белыми кисейными бородами возились над медными листами, свертывая их в тазы и узкогорлые кувшины. — Фраза о мыле восходит еще к заметкам И. Ильфа 1925 г. о поездке в Самарканд: «Мыло местного производства, похожее на головки шрапнелей, — слегка закругленные конусы» [ИЗК, 16]. Дальнейшее — из описания уличной жизни в Бухаре [Осторожно!.. 151].

31//5

Он [погребок] называется «Под луной». — Ресторан под таким названием (видимо, в Батуме) был памятен соавторам по их кавказской поездке летом 1927 [см. ИЗК, 61]. Запомнившаяся Остапу экзотика и пестрота среднеазиатских городов отражена в журналистике середины 1920-х гг. В Ташкенте, например, центральная улица («проспект Карла Маркса») полна гуляющей публики; повсюду розы, антикварные магазины, ночные рестораны и кафе, «тысячи электрических лампочек»; «в скверах со всех сторон несется музыка, переплетаясь с звоном посуды» [Гайдовский, По советской земле: двери в Азию, НМ 10.1925].

31//6

Уважай себя, / Уважай нас, / Уважай Кавказ, / Посети нас. — Четверостишие записано в ИЗК, 173.

31//7

В музее было только восемь экспонатов… — «Музей изящных искусств» среднеазиатского городка по случайности набора своих экспонатов напоминает «показательный музей «Наука» с отделениями гинекологии, минералогии и Сакко и Ванцетти» в рассказе Л. Добычина «Хиромантия». Некоторые экспонаты сходны по тематике: в ЗТ — картина «Стычка с басмачами», у Добычина — картина из эпохи русско-турецкой войны.

31//8

Это для вас красиво, для приезжих, а нам здесь жить приходится. — Опечалившее Бендера исчезновение восточного колорита в городке — часть кампании по борьбе со старым бытом в Средней Азии в годы первой пятилетки. Пресса 1929–1930 критикует традиционный быт и его защитников; подчеркивает негигиеничность такой восточной экзотики, как арыки, домашние колодцы, городские фонтаны, чайханы, узбекские печи и детские люльки и проч.:


«Слов нет, национальные кварталы в Самарканде очаровательны, но это экзотическое очарование хрупкой и изящной культуры мгновенно меркнет при мысли о страшной цене, взимаемой за нее историей…»; «Пресловутая красочная романтика Востока постепенно отходит в область преданий. К примеру, знаменитая «восточная грязь», некогда приводившая туристов в умиление, теперь не вызывает в нас ничего, кроме чувства досады… Наша задача — не любоваться красотами Востока, но бороться с теневыми сторонами современного быта национальных республик». Газеты указывают на определенные достижения культурного строительства: красные чайханы, «дома дехканина», клубы, дома Санпросвета и т. п., но признают, что «ростки нового чаще всего переплетаются со столетними корнями и стволами и образуют самые причудливые комбинации» [Г. Шеигели, Спор эпох, НМ 12.1930; Арк. Млодик, В буднях Бухары, Ог 08.09.29; Культурное строительство Средней Азии, КН 16.1929; Мих. Идзон, «Дядя Санпросвет идет», Ог 10.03.30.].


Некоторые детали цитированных очерков о Средней Азии близки к мотивам настоящей главы ЗТ (например, дом Санпросвета, экспонатами которого вначале были лишь скелет и несколько диаграмм, — ср. в романе городской музей с сомнительным зубом мамонта и макетом обелиска). В целом, однако, картина в ЗТ: строительство в маленьком городке проспектов, дворцов, институтов, филармоний — имеет нарочито преувеличенный характер, почти как в васюкинских фантазиях Бендера [см. ДС 34].

История посещения героями среднеазиатского городка представляет собой переработку рассказа Е. Петрова «Долина» [Собр. соч., т. б].

Отметим обычную для соавторов тактику амбивалентного освещения советских новшеств. Уничтожение традиционной культуры, как оно описано в романе, носит, в сущности, довольно устрашающий характер. Молодой энтузиаст музейного дела, как и большинство советских людей в ДС/ЗТ, явно недалек, тогда как Бендер, пораженный обезличиванием Средней Азии, выражает точку зрения культуры и здравого смысла. Однако эта позиция частично обесценивается плутовским, аутсайдерским статусом Бендера, в то время как варварство директора музея смягчено и прощено благодаря его причастности к великому историческому процессу [см. Введение, раздел 1].

31//9 Сегодняшний день — это досадное недоразумение, перегибы на местах. — «Перегибы» — политический ярлык, означавший чрезмерное усердие в проведении коллективизации и других репрессивных кампаний, например: «антисередняцкие перегибы и левые искривления линии партии», перегибы в применении законов о лишенстве», «районные перегибы», «перегибы чистки» и проч. [Пр 01.05.30, 04.01.29, 15.03.29, 27.06.29]. О существительном множественного числа «места» см. ДС 12//14.

32. Врата великих возможностей

32//1 Парусиновые туфли [Балаганова] потеряли форму и цвет и напоминали скорее молдаванские постолы. — Постолы — «легкая обувь, состоящая из одного или нескольких кусков кожи, стянутых вокруг ступни шнуром: «Вместо сапог на его ногах были постолы из свиной кожи, стянутые по щиколотке ремешком». Арк. Первенцев» [ССРЛЯ, т. 10]; «На всю жизнь запомнились мне молдаване в сыромятных постолах, меховых жилетах и высоких бараньих шапках, которые они носили, несмотря на летнюю жару» [Катаев, Разбитая жизнь, 308].

32//2

— Вставайте, граф, вас зовут из подземелья! — сказал он [Бендер], расталкивая Балаганова… — Командор! — закричал [Шура]… — Слова «Вставайте, граф» известны по биографии французского утопического мыслителя графа Анри де Сен-Симона, который, по преданию, еще юношей заставлял своего лакея каждое утро будить себя словами: «Вставайте, граф, вас ждут великие дела!»(«Levez-vous, monsieur le Comte; vous avez de grandes choses a faire» [Dondo.The French Faust, 15]). Вторая половина этой фразы: «ждут великие дела» — была процитирована ранее [см. ЗТ 18//9]. Источник слов «вас зовут из подземелья» не вполне ясен. Возможна связь с «пещерой Лейхтвейса» [см. ДС 9//11] или с мотивом Дон Жуана и являющейся за ним статуи Командора (ср. возглас Балаганова: «Командор!»).

32//3

— Забурел, забурел! — радостно вскрикивал Балаганов. — Забуреть — возгордиться, зазнаться и в своей гордыне отдалиться от старых друзей: Навоз продал? Забурел, / Тимофей Васильевич! [А. Жаров, Гармонь (1926)]. Неологизм 20-х гг., первоначально пришедший из воровского арго [Селищев, Язык революционной эпохи, 76] и из речи беспризорников [см. очерк И. Ильинского в Ог 11.12.27], но в эпоху ЗТ уже широко распространенный в речи разных слоев общества. Типично его употребление при встрече давно не видевшихся знакомых: «Внезапно он стал звать меня к себе. Говорил, что я «забурел». Смачно описывал радости скромной выпивки» [В. Ардов, Три встречи // В. Ардов, И смех и грех]; «— Не узнаете? Забурели?» [Петров, Энтузиаст, Собр. соч., т. 5].

32//4

— Да, я забурел… Посмотрите на брюки. Европа — «А»! — По-видимому, буквами в тогдашнем снобистском дискурсе различалась «классность» вещей и мест. В польском словаре крылатых слов сообщается, что в 30-е гг. говорили «Польша-А» и «Польша-Б», понимая под последней более отсталые, удаленные от Европы районы страны [Н. Markiewicz, A. Romanowski, Skrzydlate slowa. W., 1990,830; указал К. В. Душенко]; надо полагать, что подобное разделение существовало и для Европы в целом и ее изделий, во всяком случае если судить по совсем еще недавним временам.

32//5

Ну, каковы ваши достижения? — «Наши достижения» — название журнала, посвященного успехам пятилетки (основан М. Горьким, издавался в 1929–1937). Выражение «наши достижения» иронически употреблялось и раньше. Так называлась, например, рубрика в ленинградском юмористическом еженедельнике «Пушка» в 1926–1927. «Вот тебе наши достижения — заборные книжки», — говорит измученный неудобствами обыватель [Б. Левин, Неотосланное письмо, Чу 14.1929].

32//6

…Конгресс почвоведов приехал в полном составе осматривать опытную станцию. — 2-й международный почвоведческий конгресс состоялся в Ленинграде 20–30 июля 1930.31 июля участники конгресса выехали в полуторамесячную экскурсию по Советскому Союзу [Пр 01.08.30]. В ИЗК на с. 296 есть запись: «Конгресс почвоведов».

32//7

Номеров не было ни в одной гостинице. — Совершенно независимо от конгрессов, съездов и пионерских слетов достать номер в гостинице в 1929–1930 было нелегко. Приоритетом пользовались иностранцы и командировочные. Английский автор вспоминает: «Гостиница «Прогресс» [во Владимире] была столь прогрессивной, что отказывалась принимать гостей: чтобы убедить их дать мне номер, пришлось пойти в горсовет. Когда секретарь сказал директору гостиницы, что надо быть вежливым с иностранцем, даже если тот странно выглядит, мне дали место в номере с семью койками» [Farson, Seeing Red, 31]. Сходную картину рисуют и другие путешественники по Союзу: советскому гражданину отказывают наотрез, иностранцу после некоторых препирательств дают комнату без удобств [Le Fevre, Un bourgeois au pays des Soviets, 75–76; O’Flaherty, I Went to Russia, 201; Darling, Ding Goes to Russia, 54].

Это положение описано в рассказе М. Зощенко «История с переодеванием», где герою приходится притвориться испанцем, чтобы получить «шамбер-циммер» в одной из южных гостиниц. Для советских людей, путешествующих по собственной надобности, сервис был попросту закрыт: все места резервировались для едущих в организованном порядке или по делам службы [М. Кольцов, Невский проспект (1928); Dubois, URSS: une nouvelle humanite, 94–95]. Но и командировочным не всегда был обеспечен кров: например, в рассказе С. Н. Сергеева-Ценского «Конец света» (1931) герой приезжает в Керчь на рыбозавод, регистраторша в гостинице знает его лично, и все же устроиться удается лишь на лестнице, на диване, полном клопов [в кн.: Под чистыми звездами].

32//8

Нет! Парад решительно не удавался, хотя все было на месте. Вовремя были высланы линейные, к указанному сроку прибыли части, играл оркестр. Но полки смотрели не на него, не ему кричали «ура»… — Ср. у Толстого продолжение пассажа о Наполеоне, как об игроке: «Войска были те же, генералы те же, те же были приготовления, та же диспозиция… он сам был тот же… но страшный взмах руки падал волшебно-бессильно» [Война и мир, Ш.2.34]; начало пассажа процитировано в ЗТ 20//8; см. также ЗТ 1//32, сноска 2; ЗТ 2//27. Как видим, в обрисовке Бендера отражены различные грани карьеры Наполеона — не только его победы, но и неудачи.

Злоключения Остапа-миллионера, демонстрирующие бессилие больших денег в рабоче-крестьянском государстве, — почти зеркальная антитеза приключений Генри, героя новеллы М. Твена «Банкнота в миллион фунтов стерлингов», где доказывается обратный тезис: всесилие больших денег в государстве буржуазном. Если Бендер, имея деньги, не может ни сделать каких-либо приобретений, ни даже поесть щей в профсоюзной столовой, то герою М. Твена капиталистический истэблишмент, наоборот, предлагает все мыслимые блага и услуги, причем платить ни за что не приходится, т. к. обществу оказывается достаточно одного вида миллионной банкноты. И там и здесь решающим оказывается не наличный расчет, а принадлежность или непринадлежность к привилегированной группе: в первом случае — богачей, во втором — пролетариев. Другие общие точки двух рассказов: (а) величина богатства (один миллион); (б) экспериментальный характер обладания им (в новелле М. Твена он более явно выражен, т. к. там заключается пари, но и у соавторов ситуации придана чистота и наглядность научного опыта); (в) неразменность, цельность одного миллиона как показательной и символической суммы (у М. Твена банкноту так и не удается разменять, в ЗТ соавторы все время подчеркивают, что миллион остался миллионом, несмотря на траты: «Остап каждый день считал свой миллион, и все был миллион без какой-то мелочи» [ЗТ 32]; «если не считать 50 тысяч Балаганова… то миллион был на месте [ЗТ 33]; «Остап боролся за свой миллион, как гладиатор» [ЗТ 36] и др.). Параллелизм с новеллой М. Твена был полнее в первоначальном варианте ЗТ, где Бендер отказывался от богатства и женился на Зосе [Собр. соч., т. 2: 537–539].

Тема бесполезного богатства занимала советских писателей еще до появления ЗТ. Отмена денег была частью программы партии большевиков, и вопрос об этом серьезно рассматривался, когда соавторы приступали к писанию второго романа [см. об этом Лурье, Невовлеченность в систему, 107–108]. В 1929 В. Маяковский задумывал работу над комедией «Миллиардеры», где герой получал огромное состояние и не знал, куда его девать в условиях СССР [Галанов, 125]. Одна из первоначальных версий конца ЗТ состояла в том, что «отменят деньги» [Яновская, 84]. Ср. запись Ильфа: «Остап-миллионер собирает окурки» [ИЗК, 296].

32//9

…и Америки нет, и Европы нет, ничего нет. И вообще последний город — это Шепетовка, о которую разбиваются волны Атлантического океана… заграница — это миф о загробной жизни. Кто туда попадет, тот не возвращается. — См. ИЗК, 223, 294. Шепетовка — город на Волыни (Украина), до оккупации Советами Западной Украины находившийся вблизи польской границы, последняя железнодорожная станция на советской территории, дверь из СССР в Европу: «Поезд уходил на Шепетовку», — говорится об отъезде на Запад родителей Ю. Олеши, с которыми ему уже не суждено было встретиться [Олеша, Книга прощания, 83]. В начале 30-х гг. Шепетовка была важным и процветающим пересадочным пунктом [см.: Бережков, Как я стал…, 227–229; Вакс, Секрет «последнего города»].

В густо мифологизированном мире ДС/ЗТ высказывание Остапа о Шепетовке напоминает о географии «Страшной мести» или «Слова о полку Игореве», где «корчма на границе» и пространство за пограничной чертой также ассоциируется с хаосом, неизвестностью и нечистой силой.

По мере усиления сталинизма в СССР устрожались барьеры, отделявшие рядовых советских граждан от Запада, и представления о последнем все более обволакивались мистикой. Отождествление заграничного с загробным, скрадывание различий между тем и другим — фигура, встречающаяся в разных формах. Помимо данного места ЗТ, см. в «Самоубийце» Н. Эрдмана (1928–1930): «—Мы сейчас провожаем Семена Семеновича… в мир, откуда не возвращаются. — За границу, наверно? — Нет, подальше…» [д. 3]. Эмиграция и смерть поставлены в один ряд в «Конце хазы» В. Каверина (1925): «… [Революция] столько тысяч людей отправил[а] гулять по чужедальним морям и столько тысяч по таким отдаленным странам, откуда никто никогда не найдет обратной дороги…» [гл. 4, 137]. Еще раньше это сравнение сделал Тютчев: «Возвращающиеся из-за границы столь же редки и столь же нереальны, как выходцы с того света, и, право, трудно упрекать тех, что не возвращаются, настолько хотелось бы быть в их числе» [из письма 1858 г.; цит. по кн.: Вейдле, Задача России, 194]. Прототипом для Тютчева и многих других послужила, видимо, метафора из «Гамлета»: Боязнь страны, откуда ни один / Не возвращался… [III.1; пер. Б. Пастернака].

32//10

— Это карета прошлого, — сказал он брезгливо, — в ней далеко не уедешь. — Неточная цитата из «На дне» М. Горького, где Сатин говорит: «В карете прошлого никуда не уедешь» [д. 4]. «Вместо «никуда» часто цитируется «далеко»» [Ашукин, Ашукина, Крылатые слова, 74]. Извозчик назван «каретой прошлого» в очерке Ильфа и Петрова «Меблировка города» [Ог 30.07.30].

32//11

Пришлось сесть в трамвай. Вагон был переполнен. Это был один из тех зараженных ссорою вагонов, которые часто циркулируют по столице… [до конца абзаца]. — В эпоху ЗТ трамвай часто состоял из одного вагона, так что слова «трамвай» и «вагон» были синонимами. Ср. в «Докторе Живаго»: «Юрий Андреевич… сел в вагон трамвая, шедший вверх по Никитской… Он попал в неисправный вагон, на который все время сыпались несчастья… Вагон пришел в движение» и т. д. [XV. 12]. Трамвай мог, однако, иметь и второй вагон, и тогда первый назывался моторным, а второй — прицепным, или прицепом.

Транспортная давка — частый предмет жалоб, острот, фельетонов тех лет, источник обильных метафор и аллегорий. Иностранцы единодушно пишут о московских трамваях, с которых свисают до земли гроздья людей, которые берутся штурмом и не могут служить для короткой поездки, ибо не успеешь пробиться от входа к выходу [Viollis, Seule en Russie, 25–26,139; Béraud, Ce que j’ai vu a Moscou, 25; Slonimski, Misère et grandeur…, 40; Kisch, Zaren…, 42]. Советская печать возмущается тысячными очередями на остановках, путаницей в расписании, медленностью движения: «Кажется, что это и не вагон вовсе, а металлический пирог с начинкой для какого-то чудовищного людоеда. Начинка потеет, давит друг дружке ноги, висит целыми гроздьями на подножках, ворчит и переругивается» [Трамвайный кошмар, Пр 26.06.29; также П. Романов, Плохой номер, Ог 23.01.27; В. А. (В. Ардов?), Случай в трамвае, Чу 50.1929 (см. цитаты в ЗТ 12//8) и др.].

О трамвайных перебранках описанного здесь типа рассказывает английский профессор в своих зарисовках Москвы в 1927: