Чуть ниже румяный турист, завидя Остапа, скажет жене: «Видишь, Танюша, что я тебе вчера говорил? А ты говорила, что за вход в Провал платить не нужно. Не может быть. Правда, товарищ? — Совершеннейшая правда, — подтвердил Остап, — этого быть не может, чтобы не брать за вход».

36//12

…Так как представители милиции могут быть приравнены к студентам и детям, то с них по пять копеек. — Бендер воспроизводит характерную черту советской культуры иерархий и привилегий: «Для советского общества, и времен Ильфа и Петрова, и наших, характерен всепроникающий интерес к правам разных групп, постоянное приравнивание одних прав другим: «вузовский комитет ВЛКСМ на правах райкома», «лица, приравниваемые к участникам Великой Отечественной войны» и т. д.» [Вентцель, Комм, к Комм., 80 — по поводу того места в ДС 17, где говорится о Лизиных «курсах кройки и шитья с правами строительного техникума»]. Еще одна иллюстрация у Ильфа и Петрова — в фельетоне «Мне хочется ехать» (1932): «Напевать тоже нельзя [говорит занудливый пассажир-«паникер» в поезде]. И вообще, если хотите знать, то к пению приравнивается даже громкий разговор».

36//13

Тень Лермонтова незримо витала над гражданами, вкушавшими мацони на веранде буфета. — Эпизоды жизни поэта, цитаты из него, история его дуэли — непременный элемент туристской романтики Пятигорска, Кисловодска и их окрестностей, равно как и Дарьяльского ущелья (см. также ДС 38). Место дуэли М. Лермонтова близ Пятигорска было объектом автобусного и пешего туризма. Очеркист пишет: «Кавказ навевает на приезжих «литературные» настроения. Обязательно в каждом вагоне вспоминают Лермонтова, и на каждой остановке пассажиры ищут его могилу. До Кисловодска мы насчитали не меньше шести «могил» Лермонтова и четыре места его дуэли. Две дамы утверждали, что Лермонтов именно здесь, на станции Иноземцево, дрался с Печориным…» [Д. Маллори, Из вагонного окна, Ог 12.08.28].

Фельетонисты издеваются над падкостью отдыхающих на памятные места, реликвии и легенды: «В этом сезоне [говорит курортный администратор], по примеру прошлого лета, мы открываем шесть новых заново отремонтированных гротов Пушкина, строим еще три дачи Чехова, заново открываем не менее двадцати генуэзских крепостей и безжалостно сбрасываем в Черное море прекрасных, как гурии, татарских принцесс» [И. Свэн, Легкий хлеб, Бу 19.1927] ¹.

Популярность мацони в 1927 подтверждает В. Шульгин: «Здесь [в киевской молочной] давали какую-то простоквашу с мудреным именем, вроде Муссолини, нет, не Муссолини, а Мацони… Кто кушает Мацони, тот молодеет, уверяла хозяйка» [Три столицы, гл. 11]. См. также ДС 30//18.

36//14

— Скажите, вы в самом деле видели Родзянко? Пуришкевич в самом деле был лысый? — Михаил Владимирович Родзянко (1859–1924) — видная фигура в государственной жизни последних лет царизма, один из лидеров партии октябристов, председатель Государственной Думы в 1911–1917. Был в этой роли чрезвычайно импозантен, пользовался уважением не только в думских, но и в правительственных и придворных кругах. В. В. Шульгин пишет о нем: «…монументальный М. В. Родзянко, самой природой предназначенный для сокрушения министерских джунглей. Родзянко несет свой авторитет председателя Государственной Думы с неподражаемым весом» [Дни]. После победы большевиков жил в Югославии.

Владимир Митрофанович Пуришкевич (1870–1920) — крайне правый депутат Думы (см. ЗТ 8//29). Лысина была его пословичной приметой; «лысый Пуришкевич» — клише дореволюционных юмористов. В рассказе Вл. Азова Пуришкевича избирают председателем подкомиссии по учреждению в Думе парикмахерской, ибо «кто же может быть беспристрастнее в парикмахерском вопросе, нежели совершенно лысый?» [Парикмахерский вопрос // Вл. Азов, «Цветные стекла», кавычки Вл. Азова]. Кондуктор в поезде узнает Пуришкевича, взглянув на его голову [Фома Опискин, Ст 45.1912]. «Смотрим, земли много, а народу столько, сколько у Пуришкевича волос на голове» [из рассказа соратника Ермака о малолюдной Сибири; в кн.: Всеобщая история, обработанная «Сатириконом»].

О диккенсовском источнике любопытства Изнуренкова см. ДС 21//9.

36//15

«Не пой, красавица, при мне ты песни Грузии печальной!» — Неточная цитата из стихотворения Пушкина:. Не пой, красавица, при мне / Ты песен Грузии печальной… Романсы на эти слова написаны Глинкой и более чем двадцатью другими композиторами [см. Песни и романсы русских поэтов].

36//16

Поездка на Кислые воды была последним аккордом в тяжелой борьбе с дочкой Вандербильда. Гордая американка недавно с развлекательной целью выехала в собственной яхте на Сандвичевы острова. — Чтобы узнать о передвижениях соперницы, Эллочке не обязательны были иностранные журналы, доставляемые Фимой Собак [см. ДС 22]. Информацией этого рода были полны советские печатные органы. Отдых, развлечения, поездки богатых и известных людей — миллионеров, артистов, политических деятелей — занимали в них видное место (особенно в летний сезон), вызывая у советских читателей щекочущее чувство солидарности с героями современных сказок, подогревая приятные мечты о комфортабельных странствиях по свету. Это «политически некорректное» смакование роскошной жизни и каникул знаменитостей вполне уживалось с теми обязательными проработками, которым те же лица каждодневно подвергались на страницах тех же журналов. Под тусклыми, грубо отретушированными фотографиями отдела хроники тогдашних журналов мы непрерывно читаем подписи вроде:


«Чемберлен избрал местом отдыха Холливуд (город кино), где поправляется в обществе Мэри Пикфорд (стоит справа первая)»; «Английский наследный принц (принц Уэльский) продолжает свои бесконечные путешествия»; «Как «они» отдыхают»; «Венизелос путешествует»; «Проф. Эйнштейн на отдыхе»; «Польский туз на отдыхе от своей фашистской работы»; «Польский министр Залесский катается по каналам Венеции»; «Папаша Макдональд вывозит трех своих дочерей на лето в Канаду» (ср.: «…ее, как видно, спас любвеобильный папа Вандербильд», ДС 22); «Макдональд катается на лодке по живописному озеру Онтарио»; «Нефтяной король Америки Дж. Рокфеллер совсем недавно, почувствовав переутомление, отправился на отдых в один из своих [sic] роскошных курортов Флориды»; «Миллиардер Морган отправляется на один из европейских курортов»; «Г. В. Чичерин на отдыхе в одном из германских курортов»; «Кулидж на прогулке»; «Черчилль в Риме»; «Проездом в Китай и Японию на автомобилях прибыла в Эривань группа германских путешественников, среди них Элеонора Стиннес, дочь умершего немецкого миллионера»; и т. п. [Ог, КП, 1925–1928].


О том, чем могла быть поездка «к теплу» и «к солнцу» для рядового совслужащего вроде Эрнеста Павловича Щукина, дает представление современный очерк:


«В один прекрасный день… в семье скромного служащего решают: «Давайте поедем к морю»… Мысль о море заманчивая и сладкая. Так пионер мечтает о барабане, а девушка о женихе с окладом по 15-му разряду. Бегают по знакомым, подают заявления в кассу взаимопомощи. Дочь начинает регулярно посещать диспансер — у нее, конечно, оказывается туберкулез (у кого его нет?) и острая неврастения. Ведется длительная осада управдела и завотделом на предмет получения аванса и пишутся письма тете Кате, которая в 1908 году жила в Коктебеле, дяде Мише, который лечился в Евпатории, и доброму знакомому Ивану Ивановичу, который служит в Симферополе и должен все знать… Сколько хлопот! Потом беготня в Главкурупр, где милые служащие отвечают крайне неопределенно, но весьма многообещающе. Дескать, насчет комнат не знаем, но, вообще, обязательно поезжайте. Скатертью дорога! Потом к городской кассе…» и т. д. [Г. Гайдовский, К морю, КН 26.1926].


Отразились в современных очерках и вагонная давка, в которой приходилось жителям больших городов пробиваться на курорты в «высокий сезон», и типичная для такого путешествия экипировка. Согласно зарисовкам Д. Маллори:


«Вагоны завалены курортниками, как любая московская коммунальная квартира жильцами. Огромные узлы с подушками, бряцающие чайники, чемоданы, чуть ли не в сажень в квадрате сундуки — так и кажется, что не на месяц едут люди отдохнуть, а переселяются беженцы, меняя место жизни навсегда. Везут примусы и постели, ведра и какие-то кадушечки; едят бесконечно много, закупая на каждой станции продукты» [Из вагонного окна, Ог 12.08.28; ср. ДС 4//4].


См. также Приложение к настоящей главе, дающее представление об «отпускной страде» в жизни тогдашних служащих и обитателей коммунальных квартир.

Летом 1927 газеты сообщали о необычайном наплыве отдыхающих на Кавказские минеральные воды — в Кисловодск и Пятигорск [Пр 30.07.27], так что соавторы, посылая своих героев в эти места, дают, как это им свойственно, характерную примету не только периода в целом, но и конкретного года и месяца.

36//17

Сама судьба хранила этого сытого жулика. — Ср.: Судьба Евгения хранила… [Евгений Онегин, 1.III].

36//18

— Сколько насбирали? — «Насбирали» — поэтизм, отсылающий к таким известным цитатам, как Сбирали ягоды в кустах или Полноте, дети, его мы сберем… [Евгений Онегин, 3.XXXIX; А. Майков, Летний дождь].

36//19

Для большей безопасности друзья забрались почти на самую вершину Машука. — Это не гипербола: подъем на гору Машук (993 м), одиноко возвышающуюся над Пятигорском, доступен каждому. В одних воспоминаниях о детстве читаем: «Мы… от всех убежав, поднялись быстрым шагом на Машук, и с вершины его скатились по травянистому склону лежа…» [Вейдле, Зимнее солнце, 67].



Примечание к комментариям

¹ [к 36//13]. Глумливая «сериализация» какого-то заведомо уникального памятника или лица — известный прием юмора. В византийской эпиграмме XI в. «На собирателя реликвий» читаем: Ты часто отрываешь (показать друзьям) / Прокопия святого руки (дюжину), / Феодора лодыжки (посчитать, так семь),/ И Несторовых челюстей десятка два, / И ровно восемь черепов Георгия! [пер. С. С. Аверинцева]. В «Дыме» Тургенева[гл. 1] упоминается «княгиня Babette, та самая, у которой на руках умер Шопен (в Европе считают около тысячи дам, на руках которых он испустил дух)». Ср. также пример с автоматом в ЗТ 14//23.



Приложение

Отпускная страда

Юмореска Исидора Гуревича (в сокращении)



Если вы в учреждении разговариваете с человеком, который глядит куда-то мимо вас и отвечает невпопад, — знайте, что это отпускник.

Бросьте беседу с ним и, отойдя в сторону, поглядите на него. На его столе лежит протокол. Он опускает глаза вправо, в «постановили», читает; «…оборудовать новейшей и самой усовершенствованной аппаратурой для исследования дна и для биологических и химических изысканий»… и ничего не понимает. Он далек от этих изысканий, он уже видит себя на пляже, в трусиках, а рядом с собой не свою благоверную Варвару Петровну, а какую-то блондиночку «загсового» типа, молоденькую, хорошенькую, ужасно похожую на ту, что сегодня повстречалась в трамвае.

— Иван Иваныч, у вас отношение наркомата?

Иван Иванович с трудом отрывает глаза от протокола, а мысль — от блондиночки, морщит лоб и говорит:

— А я сегодня еду в отпуск, спросите Михаила Петровича!

— В Сочи?

— В Сочи.

— Счастливый, а я только в сентябре. Вы — в Сочи, а у меня мочи нет сидеть тут… Жарища!

Когда Иван Иванович возвращается домой, в коммунальную квартиру, он сразу попадает в атмосферу, раскаленную отпускным вопросом добела. Ядро атмосферы — в кухне.

Товарищ Чугунов сидит на корточках подле опрокинутой набок корзины и заменяет порванные «природные» плетеные ушки самодельными проволочными.

— Инвалидную корзину в чувство приводите, товарищ? — спрашивает Иван Иванович.

— Именно, ее здесь, а себя — там, на курорте. Как начну в себя солнце вбирать, — кожа даже треснет на мне и сползать начнет…

В кухню вбегает еще одна обитательница квартиры, Ларионова, нагруженная пакетами. Она швыряет их на холодную плиту и говорит:

— Измучилась! Муж в Кисловодск, я — в дом отдыха под Москвой. Володя — в Ялту, Женя — в Гагры, Петя — на кумыс… Мужу — трусы, мне — сандалии, Володе — трусы и сандалии, Жене — туфли, Пете— купальный костюм… Ах, заболталась я с вами, товарищи, а мне опять бежать: мужу — зубную пасту, Володе — порошку для бритья, Жене — пудры, Пете — камень для белых ботинок, и всем — мыла!

— Хлопочешь, хлопочешь перед отпуском, — заметил Иван Иванович, — а только во вкус войдешь — поезжай обратно!..

…Если вы в учреждении разговариваете с человеком, который глядит куда-то мимо вас и отвечает невпопад — знайте, что это отпускник, только что вернувшийся из отпуска и еще находящийся во власти отпускных впечатлений и переживаний… [Or 11.08.29].

37. Зеленый Мыс

37//1

Инженер Брунс. — В. Катаев утверждает, что какие-то черты этого инженера списаны с него [Алмазный мой венец, 166]. Можно поверить, что буржуазный комфорт, бытовая благоустроенность их маститого собрата могли быть мишенью дружеского шаржа соавторов. Фамилия «Брунс» восходит к годам одесской юности писателей: до революции в Одессе была пивная Брунса, «считавшаяся первой на земном шаре: подавали там единственные в мире сосиски и настоящее мюнхенское пиво» [Дон-Аминадо, Поезд на третьем пути]. Об «амброзии в виде сосисок с картофельным салатом» в таверне Брунса вспоминает также В. Жаботинский [Пятеро, 96]. Заведение Брунса было одним из мест, где собиралась одесская литературная молодежь в предвоенные годы [Скорино, Писатель и его время, 38; со слов И. Бобовича].

37//2

— Мусик!!! Готов гусик?!.. Мусик! Ты не жалеешь своего маленького мужика [с ударением на у]. — Ср. «Котик! Ну, поцелуй меня в носик!» [В. Катаев, Квадратура круга (1927–1928), д. 1, явл. 2]. Видимо, идет от Гоголя: «Разинь, душенька, свой ротик, я тебе положу этот кусочек» [Мертвые души]; «Вставай, пульпультик! слышишь ли? гости!.. Протяни, моньмуня, свою шейку! я тебя поцелую» [Коляска].

Встречаются подобные диалоги и в сатириконовской литературе: «Здравствуй, котеночек, — поцеловал Иван Иванович Иванов мадам Иванову в щеку и потрепал по плечу. — Здравствуй, цыпленочек, — отвечает она… — Готов обед у котеночка? — Готов, цыпочка» [Б. Гейер, Иван Иванович дома, Ст 34.1913 — из тематической подборки, посвященной обывателю «Ивану Ивановичу Иванову»]; о других возможных реминисценциях из этого номера «Сатирикона» см. ДС 16//12.

37//3

Человек молча повалился на колени. Это был отец Федор. — Отец Федор, на коленях умоляющий Брунса продать ему стулья ради больной жены, напоминает рассказ Тоцкого в «Идиоте» Достоевского: там речь идет о редких красных камелиях, которые Тоцкий достает у цветовода-купца, чтобы угодить даме. Он также валяется в ногах у владельца камелий: «Я бух ему в ноги! Так-таки и растянулся! «Что вы, батюшка, что вы, отец?» — испугался даже. «Да ведь тут жизнь человеческая!» — кричу ему» [1.14].

37//4

— На вас, матушка, на вас, голубушка, на вас уповаю. — Формула молитв и псалмов, например: «Бог мой, на которого я уповаю», «Господь — упование мое» [псалом 90]; «Все упование мое на Тя возлагаю» [Кондак Богородице, Молитвослов, 53]; «Уповахом на Тя» [Славословие великое, Молитвослов, 74].

37//5

…Не осмеливаюсь сидеть в присутствии высокопоставленных особ. — Ср.: «Городничий: Чин такой, что еще можно и постоять» [Гоголь, Ревизор].

37//6

Весь день потом фигура отца Федора мелькала во всех концах дачи. То выбегала она из тени криптомерии, то возникала она в мандариновой роще, то перелетала через черный двор и, трепеща, уносилась к Ботаническому саду… В наступившей тьме время от времени раздавался голос отца Федора. — Сто тридцать восемь! — кричал он откуда-то с неба. — Один из прецедентов этого густо литературного пассажа находим в комедии Козьмы Пруткова «Любовь и Силин», где действие развертывается в усадьбе помещика Силина, а на дальнем фоне все время мелькает фигура «немой, но сладострастной» вдовы-генеральши Кислозвездовой. Делая персонажам на сцене различные знаки («Она мне сейчас показала [избирательный] шар…») и явно чего-то добиваясь, она в конце концов похищает желаемое — дона Алонзо-Мерзавеца («Кислозвездова показывается с ношею в горах» — гласит одна из последних ремарок). Другая, более отдаленная ассоциация тянется от о. Федора к пушкинскому утопленнику: И до утра все стучались / Под окном и у ворот...

37//7

Послышались шорох потревоженных бамбуков, тихий стон и удаляющиеся шаги. Потом все смолкло. — Мотивы из описаний природы в русской литературе. Ср., например: «Часа через два, когда все на пристани умолкло…» [Лермонтов, Тамань]; «…Прибрежный тростник слабо зашуршит, поколебленный набежавшей волной» и далее: «…все совершенно затихло кругом…» [Тургенев, Бежин луг]; «.. все весело зашумит… но вот уж он [ветерок] опять замер, и все опять стихло» [Касьян с Красивой Мечи]; «Все замолкло кругом» [Затишье, гл. 2]; «Потом затихло…» [Чехов, Случай из практики].

37//8

— Не корысти ради, а токмо волею пославшей мя супруги! — Перифразы из Нового Завета. Ср.: «Пасите Божие стадо… не для гнусной корысти, но из усердия» [I Петр. 5.2]; «Мы… ни от кого не искали корысти» [II Кор. 7.2]; «…фарисей ради…», «…скверного ради прибытка…» [Ин. 12.42; Тит. 1.11]; «Да сотворю волю пославшего Мя и совершу дело Его» [Ин. 4.34]; «Не ищу воли Моея, но воли пославшего Мя Отца» [Ин. 5.30] и мн. др. «Токмо» — архаичная форма, характерная для языка духовных лиц.

37//9

Под полою у него за витой шнурок был заткнут топорик. — Ср. топор в петле под пальто у Раскольникова. О других связях о. Федора с Достоевским см. ДС 20//4; о других отголосках данной сцены из Достоевского см. ДС 23//10.

37//10

От Батума до Синопа стоял великий шум… За тишиной Босфора и Дарданелл гремело Средиземное море. За Гибралтарским проливом бился о Европу Атлантический океан… [весь абзац]. — Панорама с «унанимистским» уклоном [другие подобные обозрения см. в ДС 4//3; ДС 16//2; ЗТ 4//1; ЗТ 14//9]. Пассажем аналогичного типа открывается роман Р. Музиля «Человек без свойств»: «Над Атлантикой была область низкого атмосферного давления… Изотермы и изотеры делали свое дело… Автомобили вышмыгивали из узких, глубоких улиц на отмели светлых площадей. Пешеходы тянулись темными мглистыми потоками… Сотни звуков сливались в могучий гул…» и т. п. (перевод С. Апта).

37//11

Отец Федор миновал турецкий базар, на котором ему идеальным шепотом советовали купить пудру Коти, шелковые чулки и необандероленный сухумский табак… — Необандероленный — беспошлинный: «Бандероль — ярлычок, которым оклеивается каждая связка вещей, подлежащих платежу пошлины» [Словарь русского языка. Составлен 2-м отделением Академии наук. СПБ-Петроград-Ленинград, 1895–1930. Т. 1 (1895)].

Об уличной торговле настоящей или поддельной контрабандой сообщает П. Марион: «Довольно хорошо одетая женщина идет по улице. Смеркается. Ее нагоняет мужчина и говорит опасливым шопотом: «Гражданка, хотите шелковые чулки, только что из-за границы? Берите, я их приобрел у контрабандистов. Восемь рублей пара». Из-за границы — магическое слово! Шелковые чулки! — небывалое и желанное сокровище в СССР…» [Marion, Deux Russies, 123]. То же в очерке М. Кольцова: «Настоящие парижские, с парохода контрабанда» [Невский проспект, Избр. произведения, т. 1]. Само собой разумеется, что многие из «контрабандных товаров» были местного происхождения [см. ДС 7//4].

Шелковые чулки — едва ли не самый малодоступный и преступный объект потребительских желаний в 20-е гг. Страсти вокруг шелковых чулок, осуждаемых советскими ортодоксами как символ буржуазного разложения, многократно отражены в прозе, пьесах, очерках 1926–1930. Ср. хотя бы такие вещи, как «Средний проспект» М. Слонимского, «Товарищ Кисляков» П. Романова или, уже в послесталинскую эпоху, воспоминания двух стариков: «—Ты помнишь Таню?.. Доктор она потом была. В войну убило… Помнишь, я говорю, как ее судили за то, что на вечер «Памяти Девятого Января» в шелковых чулках пришла?» [В. Розов, Традиционный сбор (1966)].

О Батуме (место действия данной главы ДС) как центре провоза западных товаров пишут очеркисты: «Он ей в ноябре из Батума полдюжины шелковых чулок привез… телесного цвета, с двойной пяткой, настоящий заграничный фильдиперс…» [В. Катаев, Внутренняя секреция (1926); Дм. Стонов, Брага, КН 24.1926]. О незаконной торговле там же «прессованной пудрой Коти» упоминают В. Лидин [Отступник, НМ 08.1927: 130] и В. Луговской: Вот так проползают на козьем пути / Манчестерский джемпер и пудра Коти [Хуло (1927)]. Пудра и чулки, видимо, образовывали особо устойчивую, соблазнительную пару: те же два предмета сердито называет партиец, едущий в загранкомандировку, в ответ на просьбы знакомых привезти им различные вещи: «Я член партии, а не поставщик шелковых чулок и пудры Коти!» [А. Архангельский, Маленькое одолжение, Ог 21.08.27]. О хитростях контрабандистов и бдительности таможенников нередко рассказывала популярная пресса [например: Контрабанда, КП 50.1928].

Законно приобретать заграничную косметику, духи, мыло и другие предметы шика можно было на таможенных аукционах невыкупленных и конфискованных вещей. Об одном таком аукционе, в московской таможне на Каланчевской площади, свидетельствует современный очеркист: «О власть пудры, ты еще безбрежна, даже в советской стране. Но для кого? Присмотритесь к этим покупательницам заграничного счастья: актрисенки. Жены купцов, спекулянтов, женщин свободных, иной раз даже слишком свободных профессий, быть может, есть и жены советских служащих…» [Д. Маллори, Предметы роскоши и их любители, Ог 26.12.26; см. также очерк П. Погодина в ДС 22//8].

38. Под облаками

38//1

Что же касается Терека, то протекал он мимо «Трека», за вход в который деньги взимал город без помощи Остапа. — Трек — название городского парка во Владикавказе.

38//2

Опять идти! На этот раз в Тифлис, на этот раз по красивейшей в мире дороге. — Пешее путешествие двух люмпен-пролетариев в Тифлис по Военно-Грузинской дороге через Дарьяльское ущелье описано в рассказе молодого М. Горького «Мой спутник». Места и объекты, на фоне которых развертывается действие этой главы, — Терек, Дарьял, замок Тамары — в массовой культуре начала XX века и советских лет обязательные приметы кавказской экзотики, многократно воспроизводимые в очерках и стихах, в журналистике, фотографии и рекламе, в названиях пивных («Замок Тамары»), в оформлении ресторанных залов («Яр» в Москве) и т. д. [Гумилевский, Собачий переулок, 213; Маяковский, Тамара и Демон; Луговской, Дорога Дарьяла; Б. Тенин, Фургон комедианта, 30–31 и мн. др.].

В 20-е гг. вся эта обойма достопримечательностей усердно посещается отдыхающими. Почти все элементы и штампы кавказских глав ДС мы встречаем в сатирическом «Путеводителе по курортам» Э. Кроткого: «В Тифлисе обязательно взобраться с помощью фуникулера на гору Давида; Военно-Грузинская дорога знаменита расположенными на горных крутизнах развалинами старинной башни. Царица Тамара. «Кавказ подо мною» Пушкина. Сплошь исписанные стихами «утесистые громады»» и т. д. [Бу 21.1927]. См. ниже, примечания 5,11,15,17.

38//3

Пейзаж становился все мрачнее, а надписи на скалах многочисленнее… — …Чуть повыше облака и несколько ниже орла! Надпись: «Коля и Мика, июль 1914»… Каждая буква величиною в метр… Где вы сейчас, Коля и Мика? — Надписи (граффити) на скалах Военно-Грузинской дороги и других туристических мест были богатой темой как дореволюционной, так и советской юмористики и неизменно цитируются в умиленном тоне. «За Крестовым перевалом… вся придорожная сторона горы испещрена увековеченными на ней фамилиями туристов… Вон над самой пропастью… мелькают разные «Манечки», «Шурочки»… и вдруг умиливший мою душу корявый, с лихими выкрутасами «Пыфнутьев с симейством». Милый, милый Пыфнутьев!..» [Тэффи, Горы]. В. Маяковский посвящает наскальным надписям стихи «Канцелярские привычки», с которыми пассаж в ДС имеет текстуальные параллели: Превыше орлиных зон // Просто и мило: / Исак // Лебензон (1926). Шутки юмористов: «Пособие для памскалкоров» [т. е. пишущих на памятниках и скалах, См 34.1927]; «Преступление по службе. — Боже мой, что я наделал. Расписался [на скале] выше самого заведующего» [карикатура в Кр 22.1928]. М. Каганская и 3. Бар-Селла видят в надписи на скале в ДС намек на императора Николая II [Мастер Гамбс и Маргарита, 55–56].

В 1927 соавторы совместно проводили отпуск на Кавказе и в Крыму и привезли оттуда дневник, где, среди прочего, упоминались: «заоблачная скала с надписью «Коля»» [Галанов, 35], «нелепые пароксизмы надписей на скалах, барьерах, табуретках и всех видах дикой и недикой природы» [ИЗК, 60] и т. п. Надпись «Коля и Мика» перекликается, кроме того, с блоковским: «Здесь были Коля с Катей» [В Северном море; указала З. Панова].

«…Повыше облака и… ниже орла» — по расположению обоих объектов фраза созвучна со стихами Пушкина: Орел, с отдаленной поднявшись вершины, / Парит неподвижно со мной наравне… Здесь тучи смиренно идут подо мной [Кавказ].

38//4

Забьем Мике баки. — Бендер, очевидно, имеет в виду «перещеголять», «утереть нос». Но выражение «забить баки», восходящее к воровскому жаргону, означает «морочить голову, врать, отвлекать внимание от основного» [Куприн, Киевские типы: Вор, 37; Селищев, Язык революционной эпохи, 75; Скачинский, Словарь блатного жаргона, 10]. Ср.: «Ох, из Женьки выйдет толк! Здорово он девушке забил баки!» [говорит бандит; Л. Славин, Интервенция]. В смысле «морочить голову» данное выражение употребляется и в фельетонах соавторов [Душа вон, Чу 43.1929, то же в их кн.: Необыкновенные истории…]

38//5

Ипполит Матвеевич… принялся разглядывать фундамент замка Тамары… — Замок Тамары в Дарьяльском ущелье — развалины средневекового сооружения на скале над Тереком, связываемые легендой с именем грузинской царицы Тамары (XII в.). Замок этот служит местом действия баллады Лермонтова «Тамара». К Лермонтову восходит ремарка ниже в ДС 38 о том, что из замка «неслись страстные крики» (ср.: И странные, дикие звуки / Всю ночь раздавалися там).

38//6

При переходе через Крестовый перевал… [отца Федора] укусил орел. Отец Федор замахнулся на дерзкую птицу клюкою и пошел дальше. — О соседстве с птицами и высокогорными стихиями: «Я напишу Терентьевым…что тебя на высоте большой орел клюнул… но я его убил зонтиком» [Лейкин, Наши за границей, 125]. «На Крестовском перевале мы зацепились за облако», — записывает Ильф в июне 1927 [ИЗК, 60].

У о. Федора нелады с животными: в городе N. его подводят кролики [ДС 3], в Баку в него плюнул верблюд [ДС 32], в Дарьяльском ущелье орел уносит его колбасу (ниже в настоящей главе). Как замечает один из критиков, странствия о. Федора строятся по архетипу «познания чужой страны», в ходе которого герой борется с враждебными силами природы и животными [Briker, The Notion of the Road…, со ссылкой на работу Л. Сазоновой о теме пути в древнерусской литературе].

Укус орла и похищение орлом колбасы М. Каганская и 3. Бар-Селла считают прометеевскими мотивами [Мастер Гамбс и Маргарита, 57]. Однако среди мифологических мотивов к уносу колбасы ближе образ гарпий, похищающих пищу у несчастного старца Финея. Мотив хищной птицы, уносящей еду, вообще известен с древности: см. у Светония — о ребенке Августе: «Когда он завтракал в роще… орел неожиданно выхватил у него из рук хлеб, взлетел в вышину и вдруг, плавно снизившись, снова отдал ему хлеб» [Божественный Август, 94.5]; у Тита Ливия — то же о Тарквинии [1.34]; у Плавта — о скупце, у которого коршун похитил кашу [Клад, 315–320].

38//7

— Куда девал сокровища убиенной тобою тещи? — Ипполит Матвеевич… молчал, выкатив глаза… — Говори!.. Покайся, грешник! — Нападение о. Федора на Воробьянинова типологически напоминает момент одного из рассказов о Шерлоке Холмсе, где его друг и нехитрый помощник Уотсон, которому поручена слежка, с такой же комичной прямолинейностью «берет за рога» заподозренного им человека: «Ситуация становилась неловкой, но в иных случаях лучше всего действовать напрямик. — Где леди Фрэнсис Карфэкс? — спросил я. — Он вытаращил на меня глаза. — Куда вы ее дели? Зачем вы ее преследовали? Отвечайте!» Как и в ДС, за этим следует потасовка [А. Конан Дойл, Исчезновение леди Фрэнсис Карфэкс]. Ситуация в новелле и в романе сходна в том, что Холмс с Уотсоном и подозреваемый этим последним человек (как потом оказывается, жених пропавшей) ищут одно и то же лицо («Куда вы ее дели?»). В романе Бендер и Ипполит Матвеевич ищут один и тот же объект («Куда девал сокровища убиенной тобою тещи?»). Ильф и Петров нередко заимствуют из шерлокхолмсовского цикла не только отдельные детали, но и целые сюжетные схемы и блоки.

38//8

Дробясь о мрачные скалы, / Кипят и пенятся валы… — Из стихотворения Пушкина «Обвал»: Дробясь о мрачные скалы, / Шумят и пенятся валы, / И надо мной кричат орлы, / И ропщет бор…

38//9

— Битва при пирамидах, или Бендер на охоте! — Имеется в виду египетский поход Наполеона. См. перечень наполеоновских реминисценций в образе Бендера в ДС 5//5. Ассоциацию скал Дарьяльского ущелья с пирамидами может оправдывать то, что пирамиды Египта, как и дарьяльские скалы, являются туристическим объектом, и в особенности вертикальное бегство о. Федора в следующем абзаце: «…полез на совершенно отвесную скалу». Взбег на пирамиду — известный трюк египетских детей для развлечения туристов. (Возможна дальнейшая латентная ассоциация с танцами мальчишек-горцев в начале следующей главы.)

38//10

— Отдай колбасу, дурак! Я все прощу! — «Я все прощу» — возможно, связано с романсом: «Вернись! Я все прощу: упреки, подозренья…» [слова В. Ленского, музыка Б. Прозоровского; текст в кн.: Русский романс]. Романс был в репертуаре с 10-х гг.; есть современное ДС издание [Ростов-на-Дону, 1927 — см. Русский романс на рубеже веков, комм., 335].

Ср. также: «Откажись от своей клеветы, и я тебе прощу все» [Княжна Мери, сцена дуэли] — еще одна кавказско-лермонтовская реминисценция в этой серии глав романа.

38//11

А следующей ночью он увидел царицу Тамару. Царица прилетела к нему из своего замка и кокетливо сказала: — Соседями будем. — В эпизоде с Тамарой развиваются примерно те же юмористические мотивы, что и в стихотворении Маяковского «Тамара и Демон» (1925), где поэт и любвеобильная царица флиртуют на фоне Дарьяльского ущелья. Параллелизм указан М. Одесским и Д. Фельдманом [ДС, 537], которые усматривают отзвуки этого стихотворения также в более ранней реплике Остапа по поводу гор в этой же главе: «Слишком много шику… Дикая красота. Воображение идиота. Никчемная вещь»; ср. у Маяковского: Чего ж хорошего? /Полный развал… и т. д.

38//12

На третий день отец Федор стал проповедовать птицам. — Проповедь птицам — агиографический мотив; фигурирует, в частности, в биографии св. Франциска Ассизского.

38//13

…Налево живой человек стоит, а чем живет и как туда попал, тоже неизвестно. — Фигура человека на высокой скале — романтическое клише. В «Манфреде» Байрона заглавный герой стоит один на утесах, и мимо него, как и мимо отца Федора, пролетает орел [акт 1, сц. 2]. То же у Пушкина: Кавказ подо мною. Один в вышине / Стою над снегами у края стремнины. / Орел, с отдаленной поднявшись вершины / Парит неподвижно со мной наравне [Кавказ]. Ср. также «Тень барда» Бетховена (слова Ф. Германа): Высоко на скале поет / Седого барда тень…; картину романтика К.-Д. Фридриха «Путник над облаками» (1818); пушкинское Ты видел деву на скале [Буря] и др.

Текстуальные параллели к этому месту — в повести кн. В. Ф. Одоевского «Город без имени»: «Мы заметили на вершине почти неприступного утеса нечто, имевшее вид человека… Мы удивились, каким образом это существо могло взобраться на вершину почти по голым отвесным стенам «[Русские ночи, ночь 5], а также в одноактной пьесе Л. Андреева: «Наскале, представляющей собой почти правильный отвес… стоит какой-то человек… Как он попал туда, объяснить трудно…» [Любовь к ближнему]. Сходство с ситуацией в ДС здесь и в том, что смотреть человека на скале стекаются толпы туристов.

Ту же интонацию, что в ДС, встречаем в чеховском рассказе о затмении: «Наступила ночь, а куда девался день, никому неизвестно» [Злоумышленники: рассказ очевидцев]. Ср. также: «Стрекозу на свадьбе у почтмейстера видели, а где она теперь, неизвестно» [Записка].

38//14

— И дикий же народ! — удивлялись экскурсанты. — Дети гор! — Ср. ту же фигуру речи в очерке И. Ф. Горбунова «Сара Бернар»: «Экой дикий народ-то! Печенеги!» и в пьесе Н. Я. Соловьева «На пороге к делу»: «— Дико, дико! — Черкес, черкес народ!» [И. Горбунов, Поли. собр. соч., т. 1; Русская драма эпохи Островского, 379]. Вариант: «Арап-народ!» [Чу 23.1929].

38//15

Шли облака. Над отцом Федором кружились орлы. — Дальнейшие пушкинские ассоциации [см. выше, примечания 8 и 13].

38//16

Птичка божия не знает / Ни заботы, ни труда, / Хлопотливо не свивает / Долговечного гнезда. — В описываемое время одна из самых заезженных поэтических цитат. Вопрос огоньковской «Викторины»: «28. Какого автора и из какого произведения «Птичка божья не знает ни заботы, ни труда»?» Ответ: «Цыгане» [sic] Пушкина» [Ог 18.03.28].

38//17

И будешь ты царицей ми-и-и-и-рра, / Подр-р-руга ве-е-чная моя! — Из оперы А. Г. Рубинштейна «Демон» по поэме Лермонтова. В поэме и в опере «дух изгнанья» Демон обращается к княжне Тамаре: Тебя я, вольный сын эфира, / Возьму в надзвездные края, / И будешь ты царицей мира, / Подруга первая моя. Действие «Демона» развертывается в долине Арагвы, на фоне Кавказского хребта и Казбека. Героиня поэмы ничего общего не имеет с царицей Тамарой, чей «замок» в Дарьяльском ущелье также воспет Лермонтовым [см. выше, примечание 5]. Строки о царице мира издавна были одной из самых ходячих оперных цитат (««И бу-удешь ты царицей ми-ира…», — запел он, становясь в позу» [Чехов, У знакомых, и др.]) и остались таковыми в советское время. Благодаря им в сознании обывателя две разные Тамары — невинная княжна и сладострастная царица (а заодно и Клеопатра из пушкинских «Египетских ночей») — часто сливались в одну личность, и виды Дарьяла вызывали представление одновременно о роковой женщине, умерщвляющей любовников, и о влюбленном Демоне: «Дарьяльское ущелье, Тамара и Демон!» [Успенский, Записки старого петербуржца, 201]. Эта банальная контаминация высмеивается в очерке Тэффи «Горы»; напротив, В. Маяковский в стихотворении «Тамара и Демон» (1924) связывает дарьяльскую царицу Тамару с Демоном не иронически, а «демократически» — отдавая дань массовому узусу, хотя бы и основанному на недоразумении.

38//18

Хохочущего священника на пожарной лестнице увезли в психиатрическую лечебницу. — Концовка устоявшегося типа. Ср. у Чехова: «Наутро его свезли в больницу» [Житейские невзгоды]. И после: «Под утро его свезли в сумасшедший дом» [Боровский, Фельетоны (1908), 161]; «На следующий день председателя месткома бережно везли в ближайший сумасшедший дом» [Катаев, Тяжелая цифромания (1925)].

Хохот увозимого сумасшедшего на фоне кавказского пейзажа находит прецедент в очерке Тэффи «Горы». Там упоминается проносящаяся по Военно-Грузинской (как и в ДС) дороге «карета скорби», из которой автору слышатся «сдавленные стоны, мольбы и насмешливый хохот». См. ЗТ 1//32, Коммент. к прим, о кольцевых перекличках с началом романа в этом финальном эпизоде карьеры о. Федора. Ср. также эпилог «Пиковой дамы» (Германн в сумасшедшем доме).

39. Землетрясение

39//1

…К каждому проходившему мимо селения автобусу или легковому автомобилю подбегали дети и исполняли перед движущейся аудиторией несколько па наурской лезгинки; после этого дети бежали за машиной, крича: — Давай денги! Денги давай! — Иностранный турист так описывает участок пути между Крестовым перевалом и Кайшаурской долиной:


«Мы миновали высшую точку пути и начали спускаться в долину, становившуюся все более плодородной. Пейзаж здесь не так суров. Крестьяне работают в полях. На шоссе мальчишки всех возрастов пляшут и поют, когда мы проезжаем, бросают нам цветы, просят копеек и сигарет…» [М. Wullens, Paris, Moscou, Tiflis, 139–140].


To же в советском очерке:


«У Крестовой горы начинается перевал на южный склон. Глубоко внизу виднеются Млеты. Дорога многочисленными петлями смягчает стремительность спуска, и то появление, то исчезновение селения на глаз путешественника создает впечатление кружения на одном месте. Этими петлями остроумно пользуются грузинские ребятишки для получения подачек от проезжающих за лихо протанцованную лезгинку или за брошенные в автомобиль маленькие букетики горных цветов» [М. Райхинштейн, С экскурсией по Кавказу, КН 35.1926].


То же, но скорее с неприятными впечатлениями от поездки по советскому Кавказу, мы читаем в дневнике К. Н. Бугаевой:


«У Гудаура на шоссе высыпала целая толпа осетинских мальчиков и девочек. Бросали нам пучочки цветов, просили назойливо денег. Но и от них тоже веяло странным. Словно они не живые. Без единой улыбки, с совершенно серьезными, ожесточенными грязными мордочками, в лохмотьях, со спутанными волосами — плясали они, дико ломаясь в прозрачной сумеречной тишине, напоминая маленьких демонов. «Давай дэньга! Давай дэньга!» — жадно протягивали они свои ручонки» [Бугаева, Дневники 1927–1928, 229].


Запись Ильфа «Военно-Грузинская дорога» по оценке зрелища ближе к бугаевской, чем к романной: «Мальчишки злобно бежали за машиной с криками: «Давай! Давай деньги!»» [ИЗК, 59].

39//2

Перед следующей машиной, которая оказалась автобусом, шедшим из Тифлиса во Владикавказ, плясал и скакал сам технический директор. — Реминисценция из Библии: царь Давид «плясал и скакал» перед ковчегом Завета [2-я кн. Царств, 6.14–16]. Эту цитату («скакаше, плясаше») мы встречаем также в «Смерти Вазир-Мухтара» Ю. Тынянова (1927) — в сцене свадьбы [VIII.2; напомнил Г. А. Левинтон].

39//3

В Пассанауре… друзья выпросили чурек и залегли в кустах напротив гостиницы «Франция» с садом и двумя медвежатами на цепи. — «Остановка в Пассанауре, селении уже довольно значительных размеров. Нам предстоит здесь позавтракать. Во дворе гостиницы медведь на цепи выполняет обязанности сторожевой собаки, и притом весьма злой. Трапеза обильна…» [Wullens, Paris, Moscou, Tiflis, 140]. К. H. Бугаева рассказывает о посещении Пассанаура и о медведе, едва не отъевшем руку А. Белому, летом 1927, т. е. буквально в те дни, когда происходит действие романа: «Мы вышли из автомобилей… С переполняющим чувством любви и доверия подошел он [Белый] к двум небольшим горным медведям, привязанным тут же посредине двора к врытым в землю столбам. Медведи свободно маячили по двору на своих довольно крепких веревках…» [Воспоминания о Белом, 59–60].

39//4

…Персицкий уехал в прекрасном автомобиле к сияющим далям… а великий комбинатор остался на пыльной дороге с дураком-компаньоном. — Мотив «экипаж и пешеход», который в линии Бендера так же необходим и тематически органичен, как и любая из его героикодемонических масок [ср. ЗТ 7//23; ЗТ 30//9-11, а также Введение, раздел 3]. Наряду с тщетными поисками ресторана [см. ДС 14//18], это один из эпизодов, в эскизном виде предвосхищающих неудачи Бендера в конце второго романа.

Три рубля, которые Персицкий без возврата выдает Бендеру вместо того, чтобы купить его услуги, напоминают концовку рассказа А. Аверченко «Человек, у которого были идеи».

39//5

— Вы скоро совсем отупеете, мой бедный друг. — «Мой бедный друг», как и «мой старый друг» [ДС 25 и 30], — обращение во «французском» духе [см. также ЗТ 7//2]. Встречается у таких склонных к стилизации авторов, как А. Аверченко («Будем надеяться, мой бедный друг» [Конец графа Звенигородцева]) и Л. Андреев («Бедный друг, как жаль, что ты не с нами» [Красный смех, отрывок 18]).

Бендер проявляет необычайный артистизм в именовании своего компаньона: «фельдмаршал», «господин из Парижа», «предводитель команчей», «председатель», «либер фатер», «дражайший», «охотник за табуретками», «патрон», «душа общества», «дамский любимец», «гражданин Михельсон», «Киса», «шляпа», «старый дуралей», «старая калоша», «дорогой товарищ», «мой бедный друг» и т. п. Имя — субститут его носителя, и в таком фейерверке именований могут выражаться различные оттенки отношения к человеку, например: (а) непочтительное жонглирование персоной другого, (б) отключенность и невнимание, (в) артистическая импровизация и игра масками, и др. Примеры: (а) — «Самоновейшие воспоминания о Чехове» А. Аверченко, где нахал, навязывающийся в друзья к Чехову, именует его каждый раз по-иному (Антон Петрович, Антоша, Антонио, Антонеско и т. п.); (б) — сцена с перевираемым именем-отчеством драматурга в «Театральном романе» Булгакова [гл. 12]; (в) — не без оттенка (а) — бендеровские именования Воробьянинова.

39//6

— Знаете, кто это?.. Это «Одесская бубличная артель — Московские баранки», гражданин Кислярский. — Ср.: «Тут же рядом сидели на корточках три «нимфа»…»; ««Пьер и Константин»… заговорил…»; «…подошел «Суд и быт», волосатый мужчина»; ««Суд и быт» индифферентно сидел на подоконнике»; «…«Пьер и Константин» перекинулся» [ДС 2, 24, 30].

Эта своеобразная метонимическая фигура — название фирмы вместо имени владельца — есть уже у Диккенса: «Подозреваю, «Церковный налог» догадывается, кто я такой, и знаю, что «Водопроводу» это известно — я ему вырвал зуб, как только приехал сюда» [говорит медик Боб Сойер; Пиквикский клуб, гл. 38]. Соавторы могли встречать ее и в современной русской и переводной литературе: ««Сатурн» — очень милый человек… Вот «Гигант» — неприятный мужчина и притом еврей… «Солейль» — очень понимающий человек» [отзывы дамы-нэпманши о владельцах кинотеатров; М. Слонимский, Средний проспект (1927), 1.1]; ««Ларек галантереи Бубиной» — женщина сырая, дородная…» [Форш, Московские рассказы, 292]; «Всего полтора года назад Фредди женился на единственной дочери «Собачьего бисквита Дональдсона» из Лонг-Айленда» [П. Водхаус, Борода лорда Эмсворт, ТД 06.1927].

Фигура нередко встречается и в той форме, какую она имеет в ДС, т. е. как имя владельца плюс аппозитивно присоединяемое название фирмы: «В этот день Анабитарт побывал во всех гастрономических лавках города: его видели и у Сильвадина «foies gras и битая птица», и у Либассе «вина и ликеры», и у Суржана-старшего «кондитерские изделия и нуга», и у Бюксюзона «фрукты и ранние овощи»…» [П. Бенуа, За Дона Карлоса (рус. пер. 1923), III.6]; «Поддакивал «чай-сахар-мыло-свечи-керосин» — бакалейщик Волков» [Москвин, Чай, 382].

39//7

…Кислярский в чесучовом костюме и канотье. — Чесуча — «плотная суровая (шелковая) ткань полотняного переплетения» [ССРЛЯ, т. 9]. Чесучовый костюм — знак барства, обеспеченности, досуга. В «Степи» Чехова описывается явно высокопоставленный господин «в свежевыглаженной чесучовой паре» [гл. 5]. У Бунина фигурируют дачники — «панамы, чесучовые костюмы, большие, полные тела, сытые лица» [Первый класс]. У советских писателей человек в чесуче — это сытый бездельник, эксплуататор, демагог. М. Кольцов характеризует меньшевиков и эсеров как «пенкоснимателей в чесучовых пиджаках» [Великое нетерпение, Избр. произведения,т. 1].

Канотье («лодочник») — шляпа, модная в Европе, а затем и в России, начиная с 1880-х гг.; увековечена Гарольдом Ллойдом, Вестером Китоном, Морисом Шевалье. Мемуарист вспоминает тип «пузатеньких мужчин в круглых плоских шляпах из твердо сплетенной соломы, которые, когда их срывало ветром, катились по земле колесом и останавливались со стуком» [Олеша, Книга прощания, 260].

Сочетание чесучи и канотье — знак старорежимной респектабельности, буржуазности. В документальном романе В. Каверина «Перед зеркалом» описывается привилегированная публика в Ялте в 1913: «…на скамейках мужчины в чесучовых костюмах и канотье читают газеты, дамы под зонтиками смотрят вдаль, чистенькие дети в матросках играют в песочек» [гл. 44]. Носителями молодой советской культуры все это воспринимается как экзотическое старье: «соломенная шляпенка «канотье», каких теперь не носят» [Ив. Вершинин, Человек с достоевщинкой, ТД 05. 1927].

39//8

Тифлис в тысячах огней медленно уползал в преисподнюю… Глухо бубнил кавказский оркестр, и маленькая девочка… танцевала между столиками лезгинку. — Картина ресторанного Тифлиса содержит ряд деталей из летних записей Ильфа 1927 [ИЗК, 60]. Ср. современный очерк, описывающий то же место и времяпровождение, что и данный пассаж романа:


«Красив Тифлис ночью. Для этого нужно забраться на вершину Давидовой горы… Темная котловина города, освещенная россыпью огней, напоминает опрокинутое вниз южное ночное небо, усеянное звездами. На вершине горы духан, грузинская заунывная навевающая грусть музыка, сопровождаемая глухими ударами в бубен, и молодые и старые грузины, которые кажутся всегда способными плавно нестись в лезгинке» [Н. Реш, Тифлис: к пятилетию Советской Грузии, КН 11.1926].


39//9

За нами следят уже два месяца, и, вероятно, завтра на конспиративной квартире нас будет ждать засада. Придется отстреливаться… Я дам вам парабеллум. — Мотивы, злободневные для лета 1927, когда, среди прочего, ОГПУ сообщало, что белогвардейцы, организовавшие взрывы в Москве, попали в красноармейскую засаду в Белоруссии и были убиты в перестрелке. Эти события широко освещались [сообщение В. Менжинского, Пр 05.07.27; интервью с Г. Г. Ягодой, Пр 06.07.27 и др.]. Ср. фразеологию в прессе того времени: «Отстреливавшимся преступникам удалось скрыться» [о нападении на клуб Агитпропа в Ленинграде, Ог 19.06.27]; «Отстреливаясь из «парабеллюма», раненый в ногу, с сочащейся кровью, Фридман бросился бежать» [из очерка о преследовании коммунистов в цанковской Болгарии, Ог 27.05.28; печатание ДС закончилось в июле 1928].

Остап уверяет Кислярского, что членам «Союза меча и орала» грозит опасность, предупреждает о засаде, предлагает отстреливаться, берет деньги — подобного рода розыгрыш широко представлен в комедиях Ж.-Б. Мольера, в эпизодах так называемого «Мнимого Преследования» [Г-н де Пурсоньяк, Проделки Скапена и др.; см. Shcheglov, The Poetics of Moliere’s Comedies, 18–19]. Ср. также мнимую тревогу, устроенную слугами герцога для издевательства над незадачливым губернатором Санчо Пансой: «Вооружайтесь, ваша милость, мы вам принесли оружие…» [М. Сервантес, Дон Кихот, 11.53; сходство с ДС выделено мной. — Ю. Щ.].

Парабеллум, наряду с наганом и браунингом, — одна из трех наиболее популярных, часто упоминаемых систем огнестельного оружия. Ср. у Маяковского: Слышна / у заводов / врага нога нам. // Умей, / товарищ, / владеть наганом [Лозунги-рифмы]; В гущу бегущим грянь, парабеллум [150 000 000]. Сравнение автомобиля с браунингом см. в ЗТ 3//5.

39//10

— Я думаю, — сказал Ипполит Матвеевич, — что торг здесь неуместен! — Он сейчас же получил пинок в ляжку, что означало: «Браво, Киса, браво, что значит школа!» — Слово «торг» нередко употреблялось в корреспонденциях о капиталистическом мире: «торг вокруг министерских портфелей в Польше», «торг в Женеве», «лихорадочный торг в Гааге», и т. п. [Пр 12.29; Пр 10.03.27; Из 24.08.29 и др.]

Параллель из романа Джека Лондона «Сердца трех» см. в ДС 14//10.

39//11

Вечерний звон, вечерний звон, / Как много дум наводит он. — Из стихотворения И. И. Козлова «Вечерний звон» (перевод «Those evening bells» Т. Мура), положенного на музыку рядом композиторов. Наиболее известен романс Алябьева (1830). Темп его не быстрый, как в бендеровской версии, а задумчиво-меланхолический, соответствующий словам.

39//12

Адмиральский костюм Воробьянинова покрылся разноцветными винными яблоками, а на костюме Остапа они расплылись в одно большое радужное яблоко. — Образ «винных яблок» идет от Гоголя: «Иван Яковлевич, как всякий порядочный русский мастеровой, был пьяница страшный… Фрак у Ивана Яковлевича… был пегий, то есть он был черный, но весь в коричнево-желтых и серых яблоках» [Нос].

39//13

…Ипполиту Матвеевичу приснился сон. — Сон Воробьянинова — многослойная и искусная «конденсация» (термин Фрейда)¹ фигур и мотивов из его прошлого, настоящего и будущего.

Ему снилось, что он в адмиральском костюме стоял на балконе своего старгородского дома и знал, что стоящая внизу толпа ждет от него чего-то. — Здесь явны отголоски как предвоенного 1913 г., когда Воробьянинов «сидел на балконе своего особняка… глядя на полыхающий фейерверк с горящим в центре императорским гербом» [Прошлое регистратора загса, исключенная глава ДС], так и финальной сцены на «Скрябине», где толпа на палубе ждала освещения транспаранта, в то время как его создатели Остап и Ипполит Матвеевич, стоя на капитанском мостике, «смотрели на собравшихся сверху» [ДС 33]. Эта мизансцена повторится несколькими абзацами ниже в настоящей главе: «Оправившийся от морской болезни предводитель красовался на носу, возле колокола…», глядя вниз на толпу встречающих. Поза Воробьянинова напоминает также тот момент в его мечтах, где он стоит на открытой задней площадке «поезда, приближающегося к Сен-Готарду» [ДС 21]. «Адмиральский костюм» (экипировка, купленная Остапом для Ипполита Матвеевича) перекликается с мотивом «Титаника», с которого начинались странствия Воробьянинова [см. ДС 4//9].

Большой подъемный кран опустил к его ногам свинью в черных яблочках. — Подъемный кран как таковой в романе не появляется, но в волжских главах фигурируют вещи одного с ним ряда: портовое оборудование, погрузка пароходов, «процедура опускания гидравлического пресса в трюм» [ДС 31], «землечерпательный караван» [ДС 32]. Свинья — одновременно копилка, т. е. метафора-метонимия сокровищ, и отражение «дивного серого в яблоках костюма» Бендера. Из ассоциаций второго порядка упомянем свинью как хрестоматийный атрибут «гоголевской» провинции, которой так много в ДС.

Пришел дворник Тихон в пиджачном костюме и, ухватив свинью за задние ноги, сказал: — Эх, туды его в качель! Разве «Нимфа» кисть дает! — Тихон контаминирован с Безенчуком, а также, возможно, и с Кислярским («пиджачный костюм»). Поскольку Безенчук в свое время хоронил тещу Ипполита Матвеевича [ДС 2], то не исключено, что свинья в какой-то мере и субститут Клавдии Ивановны (в известном смысле «подложившей свинью» Ипполиту Матвеевичу). Кольцеобразное возвращение образа тещи было бы естественно в конце романа (ср. повтор образа графини в финале «Пиковой дамы», с которой у ДС есть сюжетное сходство. Отметим, что ведь и дворник Тихон, вновь здесь возникающий, возвращает нас к началу). С другой стороны, поскольку свинья «в яблочках» репрезентирует, среди прочего, Бендера, утаскивание ее гробовщиком может рассматриваться как предвестие смерти воробьяниновского компаньона. Не исключено, наконец, что свинья символизирует и обманный последний стул (ср. ниже ее вскрытие).

В руках Ипполита Матвеевича очутился кинжал. Им он ударил свинью в бок, и из большой широкой раны посыпались и заскакали по цементу брильянты. — Кинжал, конечно, отражает кавказскую атмосферу этой и предыдущей главы (хотя, как и подъемный кран, он «наяву» нигде не фигурирует); возможно также, что он напоминает об адмиральском кортике (ср. адмиральский мундир). Удар кинжалом в бок свиньи — это и убийство Бендера, и вскрытие стула. «Посыпались брильянты» — явное предвосхищение рассказа старика-сторожа о находке сокровища: «И смотрю — из-под обшивки стеклушки сыплются и бусы белые на ниточке» [ДС 40]. Цемент, по которому катятся брильянты, видимо, связан с темой строительства (ср. новый клуб), да и вообще символизирует новый мир (ср. одноименный роман Ф. Гладкова). Однако он может напоминать и о кладбищенском цементе склепов и надгробий (о сравнении стола Ипполита Матвеевича с надгробной плитой см. ДС 1//7).

39//14

При виде концессионеров из толпы встречающих и любопытствующих вынырнул гражданин в чесучовом костюме и быстро зашагал к выходу из территории порта. — Толпа на ялтинской набережной, встречающая пароход, напоминает мотивы чеховской «Дамы с собачкой»: «Они пошли на мол, чтобы встречать пароход. На пристани было много гуляющих…» Попытка Кислярского бежать перекликается с гоголевским: «Тут, меж дивившимся со страхом народом, один вскочил на коня и, дико озираясь по сторонам, как будто ища очами, не гонится ли кто за ним, торопливо, во всю мочь, погнал коня своего» [Страшная месть, гл. 14].

39//15

Это был первый удар большого крымского землетрясения 1927 года. — Землетрясение 11 сентября, которое, однако, не было первым в этом году: ему предшествовали более слабые толчки в июне. Оба раза событие широко освещалось печатью: в фотохронике видим разрушенные здания, толпы на улицах, раскинутые палаточные лагеря в ялтинском городском саду и т. п. [см. КН, КП, Ог и др.].

Исторически достоверное землетрясение, вписанное как сюжетный механизм в рассказ с вымышленными героями, имеет прецеденты: ср. «Кандида» Вольтера (Лиссабон) и «Землетрясение в Чили» Г. фон Клейста (Сантьяго). Мотивы из «Кандида» встречаются в ДС не раз [см. ДС 35//4 и 9]. О Ялте см. «Землетрясение» М. Зощенко (1929).

39//16

Пропадайте здесь с вашим стулом! А мне моя жизнь дорога как память! — Ср. также: «— Что, усы дороги вам как память?» [Бендер — Воробьянинову, ДС 7]. — Выражение «дорого как память», видимо, было в описываемый период ходячей шуткой, с издевательским оттенком по адресу старомодной сентиментальности; часто о предметах, малоподходящих в качестве сувениров, например, о деньгах или, как здесь, о жизни; часто в устах «нехороших людей» — нэпманов, жуликов и т. п., пытающихся «облагородить» свои цели и мотивы. В фильме «Девушка с коробкой» (режиссер Б. Барнет, 1927) нэпман заявляет: «Мне эта облигация дорога как память». В поэме И. Сельвинского «Новелла о загадке…» приведено газетное объявление: «Вора, нашедшего (в трамвае) у меня в кармане бумажник, прошу вернуть сторублевку — дорога, как память домашних» [в его кн.: Рекорды]. В рассказе М. Зощенко «Расписка» (1929) судья говорит ответчику: «Ваша расписка не имеет никакой цены, и она только дорога, как память». В рассказе

В. Ардова «Кустарь-одиночка» герой жалуется: «У меня… похищено пресс-папье, дорого как память» [См 24.1927]. На карикатуре «Выселение нэпмана» владелец мебели просит выносящих ее грузчиков: «Осторожнее с этим шкафом, он мне дорог как память: я в нем прятался в октябрьские дни» [Чу 03.1930]. Заглавие «Дорога как память» носит также карикатура Ю. Ганфа [См 22.1927].

39//17

И Остап ударил Воробьянинова медной ладонью по шее. — Эпитет встречается в очерке И. Ильфа «Записки провинциала»: «Она стучала по моей голове своими медными ладонями» [Заноза 12.1924; Ильф, Путешествие в Одессу, 121].

39//18

Ипполит Матвеевич, не выдержавший всех потрясений ночи и утра, засмеялся крысиным смешком. — Как сказано далее, после землетрясения Воробьянинов «несколько повредился» [ДС 40]. Крысиный смешок напоминает о хохоте Евгения в «Медном всаднике»: И вдруг, у даря в лоб рукою, /Захохотал, а бунт Воробьянинова против Бендера в следующей главе может быть сопоставлен с бунтом пушкинского героя против Петра.

39//19

Непосредственно вслед за этим… земля разверзлась и поглотила… гамбсовский стул… — Пример подключения мировых сил к судьбе героев [см. Введение, раздел 5]. Мы встречаем это также в сатириконовском пародийном письмовнике — в образце любовного письма, причем в примечании указывается, что это цитата из реального письмовника издательства И. Д. Сытина: «Разверзись земля и поглоти меня несчастного» [Аверченко, Бухов и др., Самоновейший письмовник, 131].



Примечание к комментариям

¹ [к 39//13]. Термин «конденсация» (взаимоналожение различных «глубинных» элементов сна, дающее причудливые гибриды в «явном сне») следует стандартному французскому тексту фрейдовского «Введения в психоанализ» (авторизованный перевод С. Янкелевича).

40. Сокровище

40//1

Скажите, вы в самом деле были предводителем дворянства? — Остап перенимает здесь оборот речи, характерный для Авессалома Изнуренкова, позаимствованный, в свою очередь, у одного из персонажей диккенсовского «Дэвида Копперфилда» [см. ДС 21//9; ДС 36//14].

40//2

Однако пойдем, старичок, у меня двадцать пять рублей подкожных. — «Подкожные деньги» можно понимать как скрытые, надежно припрятанные деньги: «Подкожный — любимый, сокровенный, интимный, известный только говорящему: «У меня есть одно подкожное кафе на Таганке»; «Друг ты мой подкожный!»» [Елистратов, Словарь московского арго, 341; то же, что слово закадычный, на которое оно похоже и по внутренней форме: ср. под кожей — за кадыком]. Эпитет мог обозначать, среди прочего, содержимое бумажника: «[Скрипач в ресторане]…играл ему [гостю] прямо «под кожу», в карман, в бумажник, где лежали толстой маленькой пачкой банковские тысячи» [Вертинский, Дорогой длинною…, 156].

40//3

Ипполит Матвеевич вышел на улицу. Он был полон отчаяния и злобы. Луна прыгала по облачным кочкам. Мокрые решетки особняков жирно блестели. Газовые фонари, окруженные веночками водяной пыли, тревожно светились. Из пивной «Орел» вытолкнули пьяного. Пьяный заорал. Ипполит Матвеевич поморщился и твердо пошел назад. — В некоторых деталях этот абзац сходен со сценой, предшествующей самоубийству Свидригайлова: «Он злобно приподнялся… Очнулся, вздрогнул, встал и решительно пошел из комнаты. Через минуту он был на улице. Молочный густой туман лежал над городом… Холод и сырость прохватывали все его тело и его стало знобить… Какой-то мертво-пьяный в шинели, лицом вниз, лежал поперек тротуара. Он поглядел на него и пошел далее» [VI.6; указано в кн.: Каганская, Бар-Селла, Мастер Гамбс и Маргарита, 16; курсив мой. — Ю. Щ.] ¹.

40//4

Он вспомнил вдруг, что в гимназии ученик Пыхтеев-Какуев умел шевелить ушами. — Из традиционных гимназических доблестей. Ср.: «[Гимназист]…весело вбежал в комнату и с порога закричал: «Мамочка! А я умею зонами шевелить!»» [Страшное издание // Ф. Опискин, Сорные травы]; «Пришел Митин товарищ, Рубин, маленький, удивительно черный и умевший широко открывать один глаз, а другой в то же время закрывать без единой морщинки» [Каверин, Открытая книга: Юность, гл. 1]; «— А у нас, — сказала девочка, — одна ученица умеет ушами двигать. Ей завидуют все. — Это что! — сказал я. — А вот в нашем классе есть один — до потолка плюнет…» [Кассиль, Кондуит (1930)].

40//5

Ипполит Матвеевич… взял с подоконника бритву. На ее зазубринках видны были высохшие чешуйки масляной краски… [Он] неторопливо подтянул правый рукав выше локтя, обмотал обнажившуюся руку вафельным полотенцем… Свет погас, но комната оказалась слегка освещенной голубоватым аквариумным светом уличного фонаря. — Бритва, судя по зазубринкам, — видимо, «Жиллет» [см. ДС 7//9]. Бритва фигурирует также в пьесе Ю. Олеши «Заговор чувств» (1928–1929), где Кавалеров в воображении убивает ею Бабичева.

Сцена имеет общие черты с покушением Трусоцкого на жизнь Вельчанинова в «Вечном муже» Достоевского [гл. 15]. Трусоцкий ночью пытается зарезать спящего Вельчанинова бритвой; как и в ДС, в комнату просачивается слабый свет. Далее раненый Вельчанинов, обезоружив Трусоцкого, «достал чистое полотенце и туго-натуго обвил им свою левую руку, чтобы унять текущую из нее кровь» (в ДС аналогичный жест делает Воробьянинов).

В новелле Конан Дойла «Шесть Наполеонов» (о роли которой для выбора фабулы романа см. ДС 2//5) один из охотников за сокровищем перерезает другому горло складным ножом. А. Д. Вентцель напоминает о самоубийстве Пискарева в «Невском проспекте» Гоголя; общая деталь с ДС — что бритва валяется на полу [Комм, к Комм., 95].

40//6

Великий комбинатор издал звук, какой производит кухонная раковина, всасывающая остатки воды. — «…Сзади него раздался звук, который производят в отверстии ванны последние капли спускаемой воды» [Заяицкий, Жизнеописание С. А. Лососинова (1926), 1.3; звук издает один из персонажей под действием внезапного удара, как и в ДС].

40//7

Ипполиту Матвеевичу удалось не запачкаться в крови. — Очередное эхо Достоевского и одновременно определенный тип understatement в описании жестоких сцен. Раскольников «…полез ей [старухе] в карман, стараясь не замараться текущею кровию… Он вспомнил потом, что был даже очень внимателен, осторожен, старался все не запачкаться…»[Преступление и наказание, 1.7]. То же у Толстого: «Гаджи-Ага… с двух ударов отсек голову и осторожно, чтобы не запачкать в кровь чувяки, откатил ее ногою» [Хаджи-Мурат]. И у Бабеля: «Кудря… осторожно зарезал старика, не забрызгавшись» [Берестечко].

40//8

…Ипполит Матвеевич проник в шахматный кабинет и… подошел к стулу… [Он] с хладнокровием дантиста стал выдергивать из стула медные гвозди… «Сейчас же на автомобиль… на вокзал… За какой-нибудь камешек меня переправят на ту сторону, а там…» — Ср. планы Василия Андреича, предвкушающего близкую наживу, в «Хозяине и работнике» Л. Н. Толстого [гл. 6]: «Землемера помажу… Сейчас три тысячи в зубы. Небось, размякнет…» — О хирургических сравнениях см. ЗТ 2//27.

Как пример тяги соавторов к кольцеобразным построениям [см. Введение, раздел 5, и ЗТ 1//32, сноску 2] отметим, что последний стул, как и первый, Воробьянинов вскрывает без участия Бендера [ср. ДС 9]. Совпадение в этом, а также в том, что оба раза в стуле ничего не оказывается, оттенено контрастом в манере вскрытия стула — варварской и поспешной в первом случае (драка с о. Федором), методичной и неторопливой во втором.

40//9

— Этого не может быть! — повторил он… — Этого не может быть! — Фраза, особенно с повторением, характерна для экспрессионистской риторики Л. Андреева: «Бескрайний:.. Как же это может быть, чтобы люди совсем перестали покупать? Этого не может быть! Сура: Этого не может быть». «Давид: Этого не может быть! Скажи, что ты ошибся, Нуллюс!» [Анатэма, картина 2 и 5]. Видимо, не без стилизации в духе Андреева — в повести В. Катаева «Остров Эрендорф» (1924): «[Профессор Грант]…ужаснулся. Вспотел. Покрылся смертельной бледностью. — Подожди. Этого не может быть!.. Этого не может быть, — сказал он и бешено завертел ручку арифмометра».

40//10

— Ходют тут, ходют всякие, — услышал Воробьянинов над своим ухом. — Стилизованное литературное просторечие. Ср. «Шляются тут. Того гляди, стащут что» [служащий магазина — автору, ищущему работу; Гиляровский, Мои скитания]. Фраза отстоялась у сатириконовцев: «Ходят тут всякие» [буфетчик — человеку, ищущему слесаря; Аверченко, Случай с Пат ледовыми]. «Ходят, ходят тут всякие, а зачем — и сами не знают» [его же, Первый дебют].

40//11

Он увидел сторожа в брезентовой спецодежде и в холодных сапогах. — Продолжающиеся параллели с Достоевским: Свидригайлов перед самоубийством встречает ночного сторожа и разговаривает с ним [Преступление и наказание, VI.6; указано в кн.: М. Каганская, Бар-Селла, Мастер Гамбс и Маргарита, 16].

40//12

Ну, и вот, был здесь постоянно клуб… Негодящий был клуб… Только весною товарищ Красильников стул для сцены купил… — Стилизация народной повествовательной манеры; ср. у Бунина: «Ну, так вот я и докладываю вам: была эта Елена просто алчная блудница… Только всходит однажды в ее уборные комнаты главный ее камергер…» [Святые; курсив мой. — Ю. Щ.].

40//13

Клуб на них построили, солдатик!.. Паровое отопление… буфет, театр, в галошах не пускают!.. — П. И. Лавут предположил, что финал ДС навеян газетными сообщениями о железнодорожном клубе в Полтаве, построенном на сто тысяч, выигранных по облигации. Если такой факт имел место, то он отразился также в истории о клубе автомобилистов «Станка». Как замечает Я. С. Лурье, история клуба имеет в ДС ту неправдоподобную черту, что, в отличие от облигации, клад должен был стать собственностью государства, а не клуба. Неправдоподобна также скорость постройки клуба — от мебельного аукциона в ДС 21 до развязки романа в конце октября прошло не более полугода. [П. Лавут, цит. по кн.: Яновская, 135; Курдюмов, В краю непуганых идиотов, 83.]

…В галошах не пускают… — О подобного рода запретах в те годы упоминали с гордостью среди других показателей чистоты и порядка в общественных местах. Пресса 20-х гг. рисует угнетающие картины массового бескультурья в городской рабочей среде, на фоне которых видно, что рассказы М. Зощенко о маленьком «пролетарии», о его бытовых привычках являются вовсе не гротескным преувеличением (как думал раньше и автор этой книги), а точным фактическим воспроизведением действительности. Эта проблема, занимавшая едва ли не центральное место в современных дебатах, в ДС/ЗТ фактически не затрагивается. В первых рядах кампании за чистоту шли клубы и дома культуры, где расклеивались таблички «Спускайте за собой воду», «Не плевать на пол» и другие подобные директивы, за нарушение которых взимались строгие штрафы. (Известный фельетонист А. Зорич в КП 1928 негодует, что нужда в подобных напоминаниях сохраняется даже в этих очагах цивилизации.) И гигиенические привычки вообще, и сдача верхнего платья в гардероб прививались с трудом; многие рабочие принимали требование раздеться как личную обиду [Н. Погодин, Пойдемте в советскую чайную, Ог 15.01.28]. Запрет входить в общественное место в галошах и верхнем платье бурно дебатировался. В одновременном с ДС очерке о рабочем клубе говорится, что «большинство старается прошмыгнуть под разными предлогами в пальто и галошах», описываются препирательства посетителя с дежурными, обсуждается (как в известном зощенковском театральном рассказе), что у кого таится «под» верхней одеждой и галошами, и т. п. [Б. Яковлев, Клуб как он есть, КН 07.1928].

Формула «в-галошах-не-пускают» превратилась в элемент некой обоймы признаков нового быта, как бы в одно предложение-слово, гордо знаменующее новые стандарты общественного поведения. Мы видим это в данном месте ДС, а также у М. Булгакова: «Блестящие швейцары в государственных магазинах на Петровке и Кузнецком, «верхнее платье снимать обязательно» и т. п. — это ступени в рай» [Столица в блокноте, гл. 9, Ранняя неизданная проза]. «Советская чайная, где снимать верхнее платье обязательно» [КН 20.1930]. «Штраф три рубля за нарушение тишины» [В. Инбер о крестьянском санатории в Ливадии, Пж 19.1930].

40//14

Брильянты превратились в сплошные фасадные стекла… Алмазная диадема превратилась в театральный зал с вертящейся сценой, рубиновые подвески разрослись в целые люстры… [до конца абзаца]. — Риторическая фигура, с помощью которой описывается метаморфоза воробьяниновских сокровищ в здание клуба, намечена — в ином и инвертированном виде — в рассказе Г. Рыклина «Курица» (Ог 1924). Уездный предводитель дворянства наскоро распродал в 1917 свое имение (землю, лес, каменный дом), спрятал вырученные деньги, затем вернулся за ними, но обнаружил, что ассигнации (николаевки, керенки) за два года обесценились. Он продает их коллекционеру и на все полученные деньги покупает на птичьем базаре курицу. Обращаясь к курице, он говорит: «Ты важная птица… Хохлик? Это не хохлик. Это березовый лес с примесью ольхи и осины — триста двенадцать десятин. Хвост? Это не хвост, а заливной луг — сто восемьдесят пять десятин» [пересказ рассказа Рыклина в кн.: М. Кольцов, каким он был, 213–214; курсив мой. — Ю. Щ.]. См. также конец следующего примечания (о «Цветах» Катаева).

40//15

Сокровище… нельзя было унести. Оно перешло на службу другим людям. — «Потеря сокровища», добытого ценой долгих трудов и поисков, — распространенный мотив мировой литературы. В советском контексте сюжет о погоне за богатством, в сущности, не мог иметь иной концовки, и мы действительно встречаемся с ней в литературе, в том числе в обоих романах Ильфа и Петрова, а также в приключенческих фильмах — «Семья Грибушиных», «Пропавшие сокровища», «Куклас миллионами» [Советские художественные фильмы, т. 1].

Весьма древней разновидностью потери сокровищ является «воссоединение добытого героем объекта с природой». Он погружается в воду или в болото (легенда о Мидасе — золото уходит в ручей; Эдда, «Песнь об Атли» — клад остается на дне реки; Б. Деперье, «Новые забавы», новелла 19 — нашедший клад бросает его в реку; Дж. Стейнбек, «Жемчужина» — драгоценность брошена в море и утащена крабом, и мн. др.); возвращается в родную стихию или на свое законное место в миропорядке (Коллинз, «Лунный камень» — камень возвращается на чело индийской статуи, откуда он был похищен; Л. Метерлинк — синяя птица улетает); пожирается хищниками (Хемингуэй, «Старик и море» — уникальная рыба съедена акулами). Сокровище, полученное от нечистой силы, обращается в прах (Гоголь, «Заколдованное место», «Вечер накануне Ивана Купала»). Добыча вора или налетчика развеивается по ветру, тонет в воде, вообще так или иначе уничтожается (в определенном типе современных фильмов, например: «Touchez pas au grisbi», «Mélodie en sous-sol», «Who is Minding the Mint?», «Это безумный, безумный, безумный мир» и др.). Наследство, за которое шла многолетняя тяжба, поглощено судебными издержками (Диккенс, «Холодный дом»).

Важная разновидность потери, обнимающая большое число вариантов, — «превращение богатства, добытого одним, в общее достояние». Ярким примером может служить «Золото» Блеза Сандpapa (и основанный на нем сценарий С. Эйзенштейна и его сотрудников «Золото Зутера»). На золотоносный участок, открытый капитаном Зутером, набрасываются тучи колонистов, оттесняют первооткрывателя и владельца земли и возводят на ней город Сан-Франциско. Другой сюжет этого типа дал бразильский писатель Олаву Билак в поэме «Охотник за изумрудами», где герою в предсмертном бреду видится нация, завладевающая открытыми им изумрудными приисками, строящая города… По идеологическим причинам ясно, что в советской литературе предпочтительной формой утраты сокровища должно быть обобществление. Любопытно, однако, что в чистом виде оно представлено лишь в первом романе. В ЗТ сокровище Бендера достается не Советскому государству, а румынским пограничникам-грабителям; тематическая интерпретация различия представила бы интересный вопрос.

Рассказ В. Катаева «Цветы» (1936) развивает ту же, что и оба романа, тему преимущества общего богатства над частным, и в его финале узнаются черты как концовки ДС (переход объекта вожделений индивида в собственность всех), так и последних глав ЗТ (невозможность пользоваться удобствами и ценностями иначе, нежели в коллективном порядке). Счастливый молодой отец хочет к возвращению жены из роддома уставить цветами квартиру. Но в магазинах цветов не оказывается — они распроданы в связи с завтрашним праздником 1-го мая. Проснувшись утром, молодые родители видят в окно, что вся Москва убрана цветами, так что мечта исполнилась — ребенка в первый день его жизни окружают цветы. Об Ильфе и Петрове напоминают даже метафоры: «Вся Москва была похожа на огромный праздничный букет» (ср. в ДС: «…диадема превратилась в театральный зал…» и проч.).



Примечание к комментариям

¹ [к 40//3]. Данное место связано косвенными ассоциациями также с «Завистью» Ю. Олеши, где Кавалерова вышвыривают из пивной [гл. 4], вслед за чем на сцене появляется Бабичев; отношения между последним и Кавалеровым в ряде черт сходны с отношениями Бендера и Воробьянинова. В пьесе Ю. Олеши «Заговор чувств», основанной на «Зависти», есть и мотив убийства бритвой [см. выше, 40//5].

Исключенная глава:

Прошлое регистратора загса (ПР)

ПР//1

…Гласн[ый] городской думы Чарушников с двоюродной сестрой, первогильдейн[ый] куп[ец] Ангелов, сидевш[ий] навеселе с двумя двоюродными сестрами… [и далее]…с двоюродными сестрами и без них… с недорогой, очень зрелой двоюродной сестрой. — Фамилия купца, по-видимому, взята авторами у главаря одной из банд, орудовавших в Одессе и ее окрестностях вскоре после интервенции: «болгарин Ангелов, по прозвищу Безлапый» [Козачинский, Зеленый фургон, 261]. В Одессе до революции был банкир Мавро Ангелиди [Бондарин, Лактобациллин]. У Чехова в рассказе «Нарвался!» старичок-генерал развлекается в номере ресторана в обществе «племянницы». Подобными «именами родства» (причем не прямого, что было бы неудобно, а бокового) обозначались любовницы и девицы легкого поведения, сопровождавшие важных лиц в общественных местах.

ПР//2

…Молодого человека, в котором купец Ангелов громогласно опознал переодетого гимназиста, сына бакалейщика Дмитрия Маркеловича, выводил старый лакей Петр… — Гимназистам запрещалось посещение кафе, кондитерских, ресторанов; для посещения кинематографа, театра или иных увеселений требовалось специальное разрешение гимназического инспектора. Во многих случаях для гимназистов был в силе своего рода комендантский час: «С семи часов вечера выходить из квартир воспрещалось, и с закатом солнца маленький городишко с его улицами и переулками превращался для учеников в ряд засад, западней, внезапных нападений и более или менее искусных отступлений» [Короленко, История моего современника, 1.20; см. также Кассиль, Кондуит, Собр. соч., т. 1: 82; С. Горный, Ранней весной, 279, и др.].

ПР//3

Дива… сбивала носком божественной ножки проволочное пенсне с носа партнера… — Игривость шантанных певичек начала XX века, не раз описываемая в литературе. Пользовалась известностью песенка:…Франтику с картинки / Любо будет мне / Кончиком ботинки / С носа сбить пенсне… [Горький, Жизнь Клима Самгина, ч. 4]. Тот же трюк, а также «па, где сшибался поднятою ногой цилиндр с головы визави», описан в «Студентах» Гарина [гл. 12]. Ср. также: «Шансонетка… постучала носком туфли по пюпитру дирижера» [Мстиславский, На крови, II. 1].

ПР//4

— Отдай все — и мало! — кричал Ангелов страшным голосом. — Из лексикона ценителей женской красоты. Ср. у Достоевского: «А уж по женскому отделению такие, брат, суфлеры, что отдай ты мне все, да и мало!» [Преступление и наказание, П.6]; у Чехова: «Отдай все — и мало, — думает математик, рассматривая ее [воспитанницу Пальцеву]. — Роскошь девочка…» [В пансионе]. У Ильфа в списке марок папирос значится «Эх, отдай все» [ИЗК, 165].

ПР//5

Гласный городской думы Чарушников… бросил на сцену кружок серпантина. Развившись только до половины, кружок попал в подбородок прелестной дивы. Неподдельное веселье охватило зал. Требовали шампанское. Городской архитектор плакал. Помещики усиленно приглашали городского врача к себе в деревню. Оркестр заиграл туш. — Примерный набор банальных деталей в сценах «великосветского» ажиотажа и веселья. Ср. сходное по тону описание вечеринки в «Воспитании чувств» Флобера: «Немецкие часы, прокуковав два раза, вызвали массу шуток по поводу кукушки. Последовали всевозможные разговоры: каламбуры, анекдоты, похвальбы, пари, вранье, выдаваемое за правду… Вина обходили стол, блюда следовали одно за другим, доктор разрезал. Кто-то бросал через стол апельсинили пробку, кто-то оставлял свое место, чтобы поговорить с кем-то…» [11.1].

ПР//6

В зал вошел известный мот и бонвиван, уездный предводитель дворянства Ипполит Матвеевич Воробьянинов, ведя под руки двух совершенно голых дам. — Сцена с Ипполитом Матвеевичем, голыми дамами и околоточным использует ряд мотивов рассказа Чехова «Маска». У Чехова миллионер Пятигоров в маске входит в читальню клуба в обществе двух дам и предлагает присутствующим покинуть помещение: «Мамзелям моим не ндравится, ежели здесь есть кто посторонний… Они стесняются, а я за свои деньги желаю, чтобы они были в натуральном виде». Является полиция, которую Пятигоров осыпает насмешками; составляется протокол, после чего миллионер снимает маску и открывает свое лицо, к немалому смущению собравшихся. Интеллигенты и передовые люди города, возмущавшиеся поведением нахала, теперь льстят и аплодируют ему, а власти спешат замять скандал.

Подобные эпизоды были известны и из придворной хроники, например, следующий, сходный с ДС: «Город до сих пор полон рассказами о похождениях великой княгини Марии Павловны… Про сынков ее и толковать нечего. Всем памятно, как они шествовали по общей зале ресторана с голой француженкой, что страшно возмутило публику…» [Минцлов, Петербург в 1903–1910 годах, 24; запись за август 1903].

ПР//7

Статейка была написана возвышенным слогом и начиналась так:

«В нашем богоспасаемом городе что ни событие, то — сенсация!

И, как нарочно, в каждой сенсации замешаны именно:

— Влиятельные лица!!!»

Стиль фельетона Принца Датского так же шаблонен, как его псевдоним. Известным штампом было, в частности, разделение фразы на две части посредством двоеточия и новой строки с тире. Ср. некоторые очерки В. М. Дорошевича, почти целиком составленные таким образом, например:


«Роли распределялись:
— По особенностям дарования…
Чулков Сергей мог продать билетов:
— На целых пятьдесят рублей!..
Здесь начинал свою артистическую деятельность мой:
— Учитель чистописания и рисования Артемьев…
К спектаклю имел какое-то отношение нотариус Н., известный тогдашней Москве как:
— Большой ходок по дамской части» и т. п. [Дорошевич, Уголок старой Москвы, Избранные рассказы и очерки, 6-19].


«Богоспасаемый» — заезженный журналистами лексический штамп, обычный при топонимах. Часто встречается в древнерусской литературе и у классиков: «В богоспасаемой крепости не было ни смотров, ни учений, ни караулов» [Пушкин, Капитанская дочка]. Примеры из А. Аверченко: «Мы счастливы приветствовать известного пианиста Зоофилова, посетившего наш богоспасаемый город…» [Волчья шуба]; «Что-то в нем есть такое, что действительно отличает его от других индивидов нашего богоспасаемого болота» [Скептик].

Глумливо-претенциозный, до отказа напичканный надоевшими цитатами «возвышенный слог» статейки Принца Датского типичен для дореволюционных газетчиков. Его пародирует, например, М. Алданов, у которого в сходном стиле работает журналист Дон-Педро: «Комментарии излишни. Вот уж действительно своя своих не познаша. До каких, однако, Геркулесовых столпов цинизма докатились наши рептилии!.. Что, однако, сей сон означает?! Уж не «эволюционирует» ли почтенная газета? А если эволюционирует, то куда и почему? Тайна сия велика есть» [Ключ, 23]. Этот пассаж иллюстрирует другую ветвь тогдашнего стиля: он основан не на синтаксических штампах (деление фраз двоеточиями и тире), но на заезженных цитатах, затертых цитат, тропах и афоризмах, обязательных в такого рода политических обзорах.

ПР//8

Статья… заканчивалась неизбежным: «Бывали хуже времена, но не было подлей»… — Цитата из «Современников» Некрасова: Я книгу взял, восстав от сна, / И прочитал я в ней: / «Бывали хуже времена, / Но не было подлей». Некрасовский афоризм, взятый из рассказа В. Крестовского (Н. Д. Хвощинской), был заезженной цитатой в левых и либеральных кругах. За гробом поэта Курочкина в 1875 шло мало провожающих, и некоторые объясняли это тем, что «бывали хуже времена, но не было подлей» [Н. К. Михайловский, Записки профана, цит. по кн.: Ашукин, Ашукина, Крылатые слова, 68]. В рассказе Бунина вспоминается реакция эпохи Александра III: «Время было трудное — недаром обжора и пьяница, но либеральнейший человек, старый врач губернской больницы, говорил: «Бывали хуже…»» ит. д. [Архивное дело]. Штамп перешел в советскую прессу. В статье о румынском писателе Панаите Истрати говорится, что «перефразируя известную поговорку, можно сказать: и бывали «разоблачители» похуже, да не было подлей» [Бор. Волин, Литературный гайдук, Пр 20.10.29].

ПР//9