– Дорогой, – сказала Леония, – мы получили весточку от покойника. Разве это не ужасно? Два дня назад мы похоронили доктора Кернера, а сейчас в почтовом ящике лежит открытка от него. Они, наверное, отослали ее в самом начале отпуска, и она шестнадцать дней была в пути.

– Прочитай, я не разбираю почерка Ингрид.

«Дорогие наши, здесь чудесно! Это превзошло все наши ожидания! Погода, питание и настроение – все очень хорошее. Вчера мы были на средневековом празднике в Амбре. Было очень здорово, как в сказке, словно в другом мире.
С приветом, Ингрид и Энгельберт».

Глава 4

Леония посмотрела на Тобиаса. В глазах у нее стояли слезы.

– Жуть какая!

Филипп и Вика

Тобиас обнял ее за плечи.

– Давай приготовим что-нибудь поесть. Я зверски голоден.

Филипп



– Давайте-ка поболтаем, – сказала Галя и плюхнула себе побольше соуса для рыбы, – а то когда еще вот так посидим…

Йонатан видел, что в конце гостиной находится открытая кухня с длинной стойкой. Тобиас уселся за стол и открыл бутылку вина. Леония что-то делала за стойкой, потом принесла колбасу, сыр, оливки и другие мелочи из холодильника, помыла овощи и сунула Тобиасу кухонную доску и нож, чтобы он нарезал салат.

«ТЕРПЕНИЕ!» – предупредил голос.

Мы с Викой переглянулись. Для Вики, с трудом переносящей любую бескомпромиссность, так называемый прощальный ужин явно грозил обратиться кошмаром.

Йонатан ждал.

Тобиас нарезал салат и встал. Он вышел из комнаты, и спустя несколько секунд зажегся свет в другой, тоже полностью застекленной комнате рядом с гостиной.

После праздника мы мучились адским похмельем, и выдержать второй вечер возлияний под неусыпным Галиным вниманием казалось почти нереальным. Тетка жаждала общения, и утолить эту жажду предстояло нам.

Ага. Значит, это его кабинет.

Гирс с обеда закрылся в кабинете и, судя по всему, не планировал никого развлекать. Мы с ним договорились выпить на посошок после того, как все разойдутся, и я отправлюсь собирать вещи к своему завтрашнему отъезду.

Йонатан сделал пометки и набросал эскиз дома, насколько мог видеть и представлять его. В Италии у него перед глазами должна быть по возможности наиболее точная картина, чтобы в спокойной обстановке составить свой план.

Тобиас сел за письменный стол и принялся просматривать почту. Он прочитывал письма, разглаживал их и складывал в папку. Его лицо ничего не выражало. Потом он включил компьютер и проверил электронную почту. По крайней мере, так решил Йонатан.

Галя сидела за столом, расправив подол черной шерстяной юбки и покачивая ногой. Перед ней, как на параде, выстроились блюдо с копченой рыбой, миска с летним салатом (огурчик, редиска, зеленый лучок, сметанка – сплошная польза, кушайте-кушайте), масленка, хлебница, какие-то кусочки, похожие на колбасу.

Не прошло и пяти минут, как Тобиас снова встал из-за письменного стола. Компьютер он оставил включенным, но настольную лампу выключил. Йонатан видел, как в темноте мерцал экран.

– Ты слишком худая, ты вообще ешь? – Галя подкладывала Вике салат. – Сколько весишь?

В гостиной Тобиас налил вино в бокалы. Йонатан смог разглядеть, что у Леонии в бокале была совсем капля.

«Молодец, – подумал он. – Береги себя и ребенка!»

– Ем, – отвечала Вика, и я видел, как она борется с подступающей тошнотой, вероятно, пытаясь придумать, куда деть еду с тарелки. – Нормально я вешу, Галь, мне уже не пятнадцать.



– Давайте-ка выпьем. Есть разговор, и, если накатить, он пойдет лучше, как по мне, – веско произнесла Галя, поднимаясь со стула. – Где у вас тут бокалы, все забываю.

– Думаю, было бы лучше, если бы на этих огромных окнах висели гардины, – сказала Леония, с удовольствием пережевывая салат. – Я чувствую себя так, словно сижу у всех на виду. Такое глупое ощущение! Снаружи темно, и кто угодно может наблюдать за нами. Через окна открывается прекрасный вид на нашу освещенную гостиную!

– Но, сокровище мое, там же никого нет! Кто будет за нами наблюдать? Здесь никто не бродит в ночи и не заглядывает в дома!

Невзирая на сомнения, она ловко сориентировалась, подошла к резному буфету и извлекла оттуда три маленьких круглых бокала, какие я видел, кажется, во всех французских фильмах. Вика же молча открыла винный шкаф и достала бутылку бордо.

– Ты уверен? Взломщиков везде хватает!

– Слушай… А водочки нет? Стол-то под водку!

– Значит, сейчас они лежат на земле, видят, что мы дома, и понимают, что им лучше поискать другой дом, чтобы ограбить его.

– Галь, ну какая водочка? У всех похмелье, предлагаю по бокалу и спать, – устало ответила Вика.

– Допустим. Зато они видят и то, что и где находится в доме, и что его стоит ограбить. И тогда они наведаются сюда в другой раз. А может, это отъявленные негодяи, которых не остановит даже то, что в доме кто-то есть!

Но Галю было не так-то просто сбить с толку. Она разлила вино на троих, встала, жестом, исполненным значительности, подняла бокал и торжественно произнесла:

Тобиас вздохнул, встал, подошел к двери на террасу и включил освещение сада.

– Так лучше? Сейчас ты совершенно точно можешь увидеть, что на улице никого нет.

– Давайте-ка помянем Полинку!

Леония кивнула.

– Да, так немного лучше. Но я всегда немного побаиваюсь этого дома. Он слишком прозрачный.

Вика закатила глаза. Даже мне стало слегка не по себе.

Когда Тобиас встал и подошел к двери, Йонатан пригнулся и отступил на полметра, потому что интуитивно понял, что сейчас он включит освещение в саду. Ему повезло, что хозяева его не заметили.

– Давайте-давайте, – подбодрила Галя, – помянем рабу божию Полину, пусть земля ей будет пухом. До дна! – Она осушила бокал, удовлетворенно причмокнув, подцепила вилкой кусочек сыра с деревянной дощечки и повернулась к Вике: – Ты мне скажи, пожалуйста, на хрена ты тут сидишь с этим изувером?

Он уполз от дома. Он увидел достаточно. И впереди у него было много времени.

Йонатан, покинув участок, еще приблизительно двадцать метров пробирался по лесу в слабом свете фонарей, а потом пошел к своей машине по улице.

– В смысле? – спросила Вика, и ее лицо вдруг застыло, глаза остекленели.

Этой же ночью он уехал в Берлин, а оттуда в шесть утра отправился в Италию.

Голос молчал.

– В коромысле! Тебе нужно было общаться с ровесниками, учиться, а не сидеть тут в глуши с папашей. Но теперь уж, надеюсь, у тебя появился магнит попритягательней, чем тухнуть тут.

31

Галя подмигнула мне.

После того как Йонатан вернулся с похорон судьи и краткого визита в Буххольц, лето нависло над страной, как удушливый жаркий колпак. Цикады трещали с раннего утра до поздней ночи, и целыми неделями на небе не было ни облачка. София каждое утро начинала в шесть утра поливать цветы, кусты и деревья и заканчивала только в девять часов.

Я посмотрел на Вику: она сидела ни жива ни мертва, опустив глаза в пол.

Гости приезжали и уезжали. Интересные и скучные, приятные и нервные. Но все жаждали солнца и тепла, и чем невыносимее становилась жара, тем довольнее они были.

В октябре над Ла Пассереллой пронеслись тяжелые грозы. Молния уничтожила насос на колодце и водонагреватель для воды, проливные дожди смыли высохшую землю, а с ней и последние цветки герани и гортензии.

– Галя, все нормально…

Это было в пятницу около двенадцати часов. Йонатан работал на последнем повороте перед длинным подъездом к дому. Он сажал кипарис, потому что молодое дерево, которое он посадил весной, за долгое лето высохло, а никто не прилагал усилий к тому, чтобы тащить садовую лейку до поворота дороги, чтобы полить деревце. Пару раз он говорил об этом «Тому-кто-спит-на-граблях», но Джанни, очевидно, снова и снова забывал об этом или же старался забыть по причине лени. Теперь маленький кипарис был мертв, и Йонатан купил новый. Влажной осенью у деревца больше шансов на выживание.

– Да что в этом нормального? Запер тебя тут одну… Филипп, чтоб ты понимал: этот человек меня даже пугает, ей-богу, ты знаешь, что это он испортил ее матери жизнь? Из-за него, козла, она и погибла.

Он увидел, что белая машина электрика спускается по противоположному склону горы, швырнул лопату на землю и побежал к дому. До него было всего пятьсот метров, однако дорога, хоть и незаметно, но поднималась в гору. Выбившись из сил и расстроившись, что находится не в лучшей форме, Йонатан наконец добрался до террасы.

– Пожалуйста, идем со мной! – задыхаясь, сказал он Софии. – Зайди в дом!

Я насторожился.

София как раз читала книгу, написанную шрифтом для слепых. Она подняла голову.

– Зачем? Что случилось?

– Потому что нечего на ребенке жениться, – воинственно продолжала Галя. Она плеснула нам еще вина и с негодованием уставилась на опустевшую бутылку. – Полинка только школу заканчивала, а он взрослый мужик уже был. Обрюхатил, закрыл дома, она даже не доучилась. Чего она в жизни-то видела, кроме тебя, Вик, и твоих пеленок?

– Я тебе позже объясню.

Он взял ее за руку. София с неохотой встала, но все-таки пошла за ним. Йонатан затащил ее в дом.

– Ты же знаешь, она пила, – ответила Вика, покрываясь прямо-таки смертельной бледностью.

– Зачем это? – спросила она возмущенно, когда оказалась в комнате.

Он нежно провел рукой по ее щеке.

Мне стало неловко, я не был посвящен в эти детали. Знал, что с выпивкой у Полины было не все ладно, но не думал, что до такой степени. Кажется, еще тогда на даче я видел: Александр Львович не спускал с нее глаз. Но в то время я был так счастлив, что все, кроме любви, выглядело каким-то сглаженным и незначительным.

– Ты пока ничего не поймешь, но мне нужно беречь тебя. Ты бесконечно важна для меня, и было бы ужасно, если бы с тобой что-то случилось!

София громко вздохнула.

– А почему она пила? Что там такое у них происходило с твоим папашкой? – Галя внимательно посмотрела на нее поверх бокала. – Не расскажешь нам?

– Что со мной, бога ради, может случиться, когда я сижу на террасе? Ты какой-то странный, Йонатан!

Он никак не отреагировал на ее слова.

Вику передернуло. Я заметил, как она просунула ладони под бедра, села на них. Разговор был, мягко говоря, не из приятных, но Вика даже не пыталась сопротивляться, она склонялась все ниже, словно ей хотелось свернуться улиткой, и становилась как будто меньше и меньше с каждым теткиным словом.

– Ты меня любишь, София?

– Ну конечно!

Я осторожно пододвинулся, положил руку ей на лопатки: «Ну-ну, все будет хорошо, не обращай внимания».

София почувствовала, как кровь прилила к лицу.

Она вздрогнула.

– Ты правда меня любишь?

«Как он может спрашивать об этом!»

Галя взяла со стола пачку сигарет, достала одну.

– Конечно, я люблю тебя, Йонатан! Люблю больше, чем могу сказать. Ведь ты у меня единственный.

– Так вот, у нашей мамы, Маруси (может, ты слышал, Филипп), было что-то вроде… расстройства. – Галя сладко затянулась, и по кухне поплыл сочный запах ментолового дыма. – Так что, конечно, может, Полинке что-то такое передалось.

– Хорошо, – сказал он и поцеловал ее в голову. – Если ты меня действительно любишь, пожалуйста, сделай так, как я хочу. Оставайся в доме, пока я не скажу, что ты снова можешь выйти на улицу.

Он повернулся, вышел и закрыл дверь на ключ.

Мне пришло в голову, как мало я, в сущности, знал про Гирсов. Эта мысль, давно заронившаяся, но лишь сейчас возникшая с такой непререкаемой хрустальной ясностью, была довольно противной. Я привык, что в моем мире Гирсы были чуть ли не святым семейством, сияющие, припорошенные детским восхищением. А что может быть неприятнее, чем выяснить, как сильно ты заблуждался.

София опустилась в кресло. Конечно, она готова была делать то, что хочет Йонатан, но она его не понимала. И в последнее время он все чаще пугал ее.



– Но у меня есть еще соображения, – продолжала Галя, обращаясь все больше ко мне, видимо, как к новому слушателю и свободным ушам. – Ты, наверное, не в курсе: Гирс не очень-то любил, чтобы Полинка с кем-то, кроме него, общалась. У нее и подруг-то в Москве не было, да и откуда им взяться, подругам, если она вечно дома сидела. Я вот не пойму, какая радость выходить замуж за богатого мужика, чтобы дома сидеть. Ни в ресторан не выйти, ни в кино.

В последующие недели Йонатан начал последовательно отгораживать Софию от внешнего мира. Когда приходили ремесленники, он запирал ее в доме. Он больше не брал ее с собой, когда ездил за покупками, а записывал ее пожелания и покупал то, что она хотела.

– Когда-нибудь это закончится, – только и сказал он, – и, может быть, однажды ты согласишься с тем, что это было хорошо и правильно.

– Почему? – спросил я.

Для Софии все, что он говорил, оставалось загадкой. Она не понимала, что происходит, и от этого становилась все более несчастной. Больше всего она хотела бы поговорить с кем-нибудь и рассказать, что у нее на сердце. Но это было невозможно. Переносной телефон Йонатан всегда забирал с собой.

– Я хочу, чтобы из больницы в любое время могли до меня позвониться, – сказал он Софии, – моей двоюродной сестре становится все хуже. Кроме того, кто обычно звонит нам, мой ангел? В основном постояльцы. А поскольку я занимаюсь сдачей квартир, правильнее, чтобы телефон постоянно был со мной. Скажи, если захочешь позвонить, и я тебе его дам.

– А бог его знает, малыш. Я лично думаю, что он ревнивый сильно. Но дело не только в этом… – Она вдруг понизила голос. – Когда Полина в тот день приехала ко мне, она хотела о чем-то поговорить. Я еще, помню, удивилась: двенадцать часов всего, а она уже притащила шампанское, торт, виноград. Торт для меня, конечно, я всегда любила «Птичье молоко». Значит, хотела задобрить, чувствовала вину-то. Но была она такая… какая-то вся несчастная, что я даже не стала ничего говорить про то, что она про меня сто лет не вспоминала.

Но София этого не говорила, поскольку он никогда не оставлял ее одну, а во время телефонных разговоров всегда держался рядом.

Галя допила остатки вина. Ее глаза заблестели, лицо слегка лоснилось. Она покрутила в пальцах следующую сигарету, но, передумав, положила ее на стол.

Когда он уезжал за покупками, то забирал телефон с собой. Он просверлил отверстие в задней стенке шкафа в гостиной, так что мог на ночь оставлять телефон в розетке, чтобы тот заряжался. Ключ от шкафа он спрятал. У слепой Софии не было ни единого шанса найти его.

– Зачем ты это делаешь? – спрашивала она. – Зачем закрываешь меня, изолируешь от людей и лишаешь свободы? Я уже не человек!

– Так вот… Полина предложила мне шампусика, я отказалась. Тогда она выпила все одна и быстро справилась, надо сказать. Так профессионально, что я даже спросила, давно ли она пьет средь бела дня. Я сама, конечно, не дура накатить, но не так отчаянно. Да оно и видно было, что хреново ей… Ну, она и рассказала мне, что у Гирса любовница завелась.

– Так будет лучше для тебя, – говорил он с улыбкой. – Просто верь мне. Однажды ты все поймешь.



Кровь отхлынула от лица Вики. А я, кажется, наоборот, покраснел.

В ноябре позвонила Габриэлла. Она вбила себе в голову идею организовать перед Рождеством на площади в Амбре трехдневный базар. Из выручки она хотела купить игрушки для местного детского сада и покрасить помещение «Asilo Infantile».[65]

– Это хорошо и для тебя, – сказала она Нери, – если окружающие запомнят меня как человека, который заботится об общественном благе и делает добро. Вот увидишь, это откроет перед тобой все двери. Люди в Амбре будут больше доверять тебе.

– Да с чего она взяла?! – вспылила Вика. – Галь, перестань ты эту чепуху всем рассказывать!

«Еще больше доверять не надо», – мрачно подумал Нери, но не произнес этого вслух, потому что не хотел портить жене настроение.

– Конечно, – только и сказал он. – Наверное, так и будет. Делай, как хочешь.

– Да уж поверь мне, любая баба, даже такая, как твоя мать, быстро сообразит, когда у мужа другая женщина. – Галя, наконец, перестала мучить сигарету и закурила. – Полина сказала, что у них ничего не было к тому моменту уже год. Год без секса? Прости, тебе, наверное, не нужно об этом… а с другой стороны, ты уже взрослая девка, сама все должна понимать.

По этой причине Габриэлла позвонила в Ла Пассереллу. Йонатан взял трубку, и она спросила, нет ли у них какой-нибудь одежды, мебели, предметов домашнего обихода или мелочей, которые им не нужны.

– Конечно, у нас наверняка что-то есть. Мы с Софией посмотрим, что можно отдать в качестве пожертвования.

Я не знал, куда деваться, слушать это дальше было невозможно.

– Ты не будешь возражать, если я приеду к вам? Тогда я прямо на месте могла бы решить, что из того, что вы приготовили, можно пустить в дело, а что нет. И тебе не придется тащить все в Амбру.

– Нет, – решительно сказал Йонатан. – Нам это не подходит.

Я поднялся из-за стола, собираясь откланяться и улизнуть к Александру Львовичу, но тут Вика, белая как мел, с капельками пота на лбу, опередила меня – вылетела из кухни и бросилась на второй этаж.

– Это ненадолго, – настаивала Габриэлла. – Десять минут, а потом я уеду и заберу с собой вещи.

– Нет. Извини, Габриэлла, но София чувствует себя не очень хорошо. Она на восьмом месяце и не хочет, чтобы ее беспокоили.

– Что-о-о-о? Она на восьмом месяце? Я и не знала! Это же прекрасно!

– Но самого главного я еще не сказала. – Галя спокойно открыла вторую бутылку вина. – Ты садись, садись, – бросила она в мою сторону. – Вика-то давно в курсе, а вот тебе тоже будет полезно узнать правду.

– Габриэлла, прошу тебя! Это должно остаться между нами, хорошо? Боюсь, я проболтался. София не хотела, чтобы кто-нибудь знал о ее беременности, пока ребенок не появится на свет.

Я сел, понимая, что Галя так просто не сдастся.

– От меня никто ничего не узнает.

– Спасибо, Габриэлла. В ближайшие дни я загляну к тебе, – сказал Йонатан, надеясь закончить разговор.

– Ее мать покончила с собой, – вдруг произнесла она и уставилась в свой бокал.

Но для Габриэллы тема не была закрыта.

– Я могу поговорить с Софией?

Должно быть, у меня глаза на лоб полезли, потому что Галина явно осталась довольна произведенным эффектом.

– Нет. Она спит.

– Тогда я позвоню вечером.

Подмигнув мне, она продолжила:

– Позвони. Чао, Габриэлла. Привет Донато.

И он положил трубку.

– Ну, а ты как думал? В общем, слушай сюда: Полинка приехала в тот день ко мне, рассказала про любовницу, значит. А потом напилась и села за руль. Я-то сама понятия не имела, что она за рулем приехала, думала, она на водителе.

– Я не сплю, – раздался тихий голос.

– Ну и что это доказывает?

Йонатан обернулся. София стояла в дверях. Ее губы дрожали.

– Она была в депрессии, или как там это называется. Или что похуже – спятила с горя. Напилась, села за руль и поехала кататься, а сама мне сказала, что приехала с водителем. То есть она не хотела, чтобы я ее останавливала. По-твоему, это не похоже на самоубийство? – Галина выпустила изо рта задумчивое облачко дыма.

– Я хотела бы поговорить с Габриэллой.

Галя продолжала рассуждать, а я сидел, наполовину оглохший. Ощущения были как после плохого розыгрыша, когда непонятно, как реагировать, и чувство неловкости за другого становится сильнее с каждой минутой.

– В другой раз, любимая.

Он вздохнул с облегчением. Непохоже, что София слышала его рассказы о ее беременности.

– Поэтому я и говорю: увози Вику, ты ее с детства любишь, она мне сама рассказывала. А Сашке ведь наплевать, что с ней будет, лишь бы была на глазах, ему плевать, что она здесь мужика нормального не встретит, детей не родит. Он ее тут держит, как Полинку держал. Мне от этого всего прямо жутко, аж в дрожь бросает. – Галя выразительно округлила глаза.

– Почему ты не говоришь правду?

– Потому что я люблю тебя, мое сокровище! – прошептал он. – И если ты меня тоже любишь, то будешь держаться в сторонке и откажешься от телефонных звонков. Еще какое-то время. Разве это так трудно?

– Думаю, Вика достаточно взрослая, чтобы решить этот вопрос сама, – попытался возразить я.

– Нет, – обескураженно ответила она.

Но Гале не нужен был ни собеседник, ни тем более оппонент. Она уже, кажется, снова была навеселе и, мечтательно глядя куда-то в потолок, вдруг сказала непонятное:

– Вот видишь. Когда-нибудь ты все поймешь. Если ты будешь делать то, что я говорю, это и будет доказательством твоей любви ко мне.

Он поцеловал ее в голову и вышел из комнаты.

– Я в последнее время все время вспоминаю… когда мы были молодыми, бабка наша, знатная гадалка, сказала: «Полина, приедет мужчина издалека и изменит твою жизнь. Дважды». Вот так и получилось. Дважды он ее жизнь перевернул. Сначала вроде бы спас. А потом, вон как оно вышло-то…



– Летом у меня снова будет работа для тебя, и ты сможешь прийти сюда, – сказал Йонатан в конце октября Серафине. – А сейчас мы сделаем перерыв на зиму.

* * *

– Что-о-о?

Йонатан никогда бы не поверил, что такой человек, как Серафина, может смотреть взглядом, исполненным ненависти.

Вика

– Вы выбрасываете меня на улицу? Что это значит, черт побери? Почему вы просто не снизите мне количество отработанных часов, как в прошлом году, когда было меньше работы? – спросила Серафина и уперла кулаки в бока.

– Потому что мы сделаем перерыв на зиму! Я что, недостаточно ясно выразился?

Вика еле добежала до спальни, голова у нее кружилась от теплого спертого воздуха кухни, от сигаретного дыма, от вина.

Серафина издала такой звук, словно пыталась выплюнуть попавший в рот волосок, собрала свои вещи и ушла. Йонатан не думал, что она снова согласится работать у него, но иначе поступить не мог. В следующем месяце Серафина была ему в доме не нужна. Никто не должен был видеть Софию. Так что весной ему придется нанять новую прислугу.

Так должно было быть.

Вика знала, что Галя обязательно затеет какой-то ужасный разговор. Это был ее конек, она как будто специально находила самые болезненные, самые мутные воспоминания и бесконечно подбрасывала их ей, как кости собаке.

Он пошел в кладовку, достал ведра, тряпки, швабру и начал мыть кухню.



Вике казалось, что, возможно, так тетка чувствует себя причастной к некоей драме, и это делает ее жизнь более осмысленной. А может, она просто была сукой…

– А где Серафина? – спросила Аманда, когда пришла на обед в кухню.

– Она у нас больше не работает, – ответил Йонатан, – поэтому я сам навожу порядок в кухне.

В ванной, побрызгав на лицо ледяной водой, Вика легла ничком и прижалась щекой к холодному кафелю.

– Что. за глупости? Серафина была лучшей из всех, кто у нас когда-нибудь работал. Почему ты ее выгнал, черт возьми? Ты что, сошел с ума?

– Серафина ушла сама, Аманда. Может быть, она нашла что-то получше. Я слышал, что американцы платят в два раза больше.

Когда Вика порой вспоминала, что матери нет и не будет, потому что она мертва, ей тут же приходило в голову, что эта смерть – не случайность, а мольба о покое. Побег от них с отцом. Таких кровожадных, таких страшных.

– Черт бы побрал этих американцев, у которых денег куры не клюют! – проворчала Аманда, и на этом тема для нее была закрыта, а Серафина забыта.

Хорошо, что никто ничего не знает…

32

В такие моменты сердце казалось ей огромным шаром, наполненным адским гелием, способным к самовоспламенению. Спонтанное самовозгорание. Как бы не убиться и не убить.

– Я хочу на всенощное богослужение, – сказала София за день до Рождества. – Пожалуйста, давай сходим вместе!

Вика открыла бельевой ящик, где в стопках аккуратно разложенных, свежевыстиранных вещей лежали скрученные пары носков.

– Нет.

Вика пошарила и выудила из одного такого носка пакетик с травой. Скрутила косяк, от предвкушения рот наполнился слюной, затянулась острым, пробившим стенку легкого сладким дымом. Удар по сосудам, и внутри приятно занемело.

Голос Йонатана звучал так категорично и холодно, что напоминал лязг закрываемой на ключ железной двери в тюремную камеру.

Нет завтра. Нет вчера.

София невольно вздрогнула и спросила:

* * *

– Почему?

Она взглянула на часы: надо же, провалялась в ванной больше часа. Все тело затекло, шея болела.

И тут же поняла, что это было ошибкой. Он снова разозлится, а она все равно не получит ответа.

Кое-как размявшись, Вика доползла до кровати, но это не принесло облегчения. Не кровать, а прокрустово ложе. Ни минуты покоя, и как ни ляг – неудобно.

– София, пожалуйста, оставь меня, в конце концов, в покое со своими вечными вопросами! Это будет продолжаться уже недолго. Может, еще до весны, а потом ты снова можешь делать все, что захочешь!

Было, конечно, стыдно, что пришлось вот так позорно сбежать, но, с другой стороны, это лучше, чем блевануть где-нибудь в столовой. Ужас, какой ужас… Когда же хоть кто-то встанет на ее сторону? Хоть кто-то ее защитит. Впрочем…

– Я твоя жена, а не пленница, Йонатан.

Вика села. Выпила воды. И поняла, что хочет попробовать. Снова попробовать быть с мужчиной. Не заниматься компульсивным, разрушительным сексом, не кормить свою ненасытную черную дыру, а остаться с человеком, который ей нравился.

– Ты – все в моей жизни, София! Ты – моя жизнь и моя любовь, ты – все, на что я надеюсь и чего желаю. Без тебя я не могу дышать, спать, есть и пить, понимаешь? Ты – самое ценное, что есть у меня, поэтому, будь любезна, дай мне возможность защищать и охранять тебя. Я несу за тебя ответственность.

София замолчала. Что она могла сказать на это? Его слова звучали словно любовное объяснение змеи перед тем, как она проглотит кролика.

Слово отношения она боялась произнести даже про себя. Это было бы слишком нагло с ее стороны – ждать такого подарка судьбы, как настоящие отношения. Но можно было бы попробовать побыть немного вместе. Разговаривать, иногда гулять, иногда обедать вдвоем, иногда делать что-то, что делают все люди. Съездить в магазин, посмотреть фильм. Что-то, что было безопасно и нравилось бы им обоим. Весь ее небольшой опыт подсказывал: эта идея обречена на провал. Это всего лишь сладкая иллюзия, которая поманит и обманет, оставив ее догорать на обломках собственной души. Однако другая часть, какая-то необыкновенно смелая, полная надежд, говорила: попробуй.

Она любила Йонатана так, как еще никогда не любила ни одного человека, но при этом чувствовала, что с каждым днем маленький кусочек ее любви уходит, потому что она больше не понимала его, а он все больше и больше наводил на нее страх. До свадьбы София была уверена, что знает его, а сейчас у нее все чаще и чаще возникало ощущение, что рядом чужой человек.

Это Филипп, он другой. Вы не причините друг другу вреда. Просто попробуй, осторожно…

После свадьбы Йонатан перестроил дом, маленькую квартиру для гостей, кладовку и пристроил небольшой чулан к их совместной квартире. У Риккардо и Аманды было по комнате, но общей комнаты у них не было. Когда каменщики и маляры закончили ремонт, Йонатан обставил дом и провел Софию по новым помещениям.

Сначала она не могла разобраться, откуда взялись подобные мысли. Мысли, которых не было уже лет десять.

– Сердцем нашей квартиры является эта комната. И если ты от двери пройдешь ровно семь шагов, то окажешься прямо перед моим сюрпризом.

Но потом поняла: это все он. Первый же взгляд, обращенный на нее, как только он вошел в дверь. Взгляд единственного в мире мужчины, который полюбил ее еще до того. И он не заметил разницы. Не увидел подмены. Она понимала, что это только пока… скоро он сообразит, что ее нельзя любить. И, однако, может быть, именно с ним она сумеет вернуть себя. Соприкоснуться с собственной чистотой.

София сделала несколько шагов и добралась до большого обеденного стола. Не веря себе, она ощупала тяжелое дубовое дерево, грубую свилеватость древесины, небольшие дырочки от сучков и неровности. Ей всегда хотелось, чтобы в доме был такой старый грубоватый стол.

Филипп был ее утраченным раем, ее нетронутостью, ее призрачным шансом снова начать жить.

– Я нашел его в Ареццо.

Но она вовсе не была уверена, что Филипп готов ей этот шанс предоставить. Что-то мешало собраться идеальному пазлу их отношений. Это что-то, как соринка в глазу, крошечное, незначительное, но наделенное нелепой властью все портить.

– Об этом можно только мечтать! Наконец-то у нас есть место, где можно посидеть с друзьями, и если один из нас станет готовить что-то в открытой кухне, то не будет чувствовать себя одиноко. Это прекрасно!

Вика сосредоточилась и попыталась уловить это досадное недоразумение.

Она бросилась Йонатану на шею и поцеловала его.

Ах да! Он женат.

– Если ты повернешь налево, то попадешь в уютное кресло. Рядом с ним стереоустановка, чтобы слушать музыку.

Но, если уж по-честному, то право первой ночи все равно за ней, за Викой. Она его первая любовь, так что никакой это не грех, если что.

– Значит, обеденный стол сейчас стоит возле камина?

Ладно, пусть грех. Она нарушит свою аскезу и даже возьмет грех на душу, но зато получит крошечную возможность человеческой связи. Хотя бы каплю близости, чего-то настоящего, большего, чем все, что было у нее в жизни.

* * *

– Да. Думаю, мы будем сидеть там чаще всего. Может быть, целыми ночами.

Когда Вика услышала в коридоре шаги, она быстро выпуталась из одеяла и прислушалась. Так и есть: открылась и закрылась дверь гостевой спальни.

– Это замечательно, Йонатан!

Пока она, осторожно ступая босыми пальцами, бежала по коридору, сердце сокрушало грудную клетку. Стучало в голове.

Будь что будет, главное – иди. Иди.

После этого он описал ей новую кухню, ванную и спальню.

– Я и подумать не могла, что это будет так прекрасно, – вздохнула София, ощупывая мебель и стены.

Она тихонько постучала:

И удивилась, когда рядом со спальней обнаружила еще одну дверь.

– А что это?

– Фил? – Она прислушалась.

– Старая кладовая. Мы убрали одну из стен, чтобы увеличить помещение, и теперь она является как бы частью квартиры.

Через секунду ответ:

София нажала на ручку. Дверь была закрыта на ключ.

– Вика, это ты? Заходи!

– Что там внутри?

Она толкнула дверь. Он стоял, еще одетый, в расстегнутой рубашке, и пытался справиться с пуговицей на рукаве.

– Ничего особенного. Некоторые мелочи, старые вещи.

– А почему ты закрыл дверь на ключ?

– Ты здесь откуда? Я думал, ты давно спишь.

– София, прошу тебя, не мучай меня расспросами! Я убрал туда пару личных вещей. Помещение небольшое, но оно необходимо для меня. Только для меня.

Она подошла поближе.

Она кивнула, хотя ничего не поняла. Почему у Йонатана есть секреты от нее?

– Я могу помочь? – Она мягко потянула его руку и расстегнула манжету.

– Мне время от времени требуется место, где можно побыть одному, чтобы никто не мешал.

Он внимательно посмотрел на нее и не шелохнулся.

Когда он это сказал, ее словно что-то кольнуло в сердце.

Тогда она сделала еще шаг и оказалась совсем близко. Он не двигался и только смотрел на нее, разглядывал ее лицо. Она привстала на цыпочки, начала целовать, приоткрыла его рот и влезла к нему в самое сердце, минуя разум, сразу в цель.

– Но ведь я тебе совсем не мешаю! Ты везде можешь быть один. Я же не вижу, что ты делаешь, даже если нахожусь с тобой в одной комнате.

Его руки взметнулись, потом дрогнули и обхватили ее, он подался вперед, отвечая на поцелуй, вдавив ее в стену.

– София, это моя каморка, и все.

На Вику навалилось знакомое непреодолимое влечение. Оно расслабляло и одновременно делало ее всемогущей.

Нежность в его голосе и радость от новой квартиры исчезли. Голос Йонатана был жестким и холодным, и она вздрогнула.

Вика провела рукой по его животу.

София никогда больше не заговаривала с ним о старой кладовке, но это причиняло ей страдания. Он создал что-то для себя, что разделяло их. Они больше не были единым целым.

Он дернулся и выпустил ее.



– Извини, – пробормотал Филипп и отодвинулся.

Это случилось два месяца назад, холодным октябрьским осенним утром. Йонатан как раз принимал душ, когда услышал громкий крик Риккардо. Он выскочил из душа, в страшной спешке надел джинсы, натянул пуловер, выскочил из дома и увидел, что Риккардо сидит в траве рядом с трактором, двигатель которого еще работал. Риккардо стонал от боли, и в первый момент Йонатан подумал, что он каким-то образом попал под собственный трактор, но когда он спросил об этом, Риккардо покачал головой и указал на ногу.

– Что? – Завороженная его близостью, она не совсем понимала, что происходит.

– Отвези меня в «Pronto soccorso», – попросил он. – В ноге что-то щелкнуло. Случилось что-то страшное, я не могу сделать ни шагу.

– Нам, кажется, не нужно…

Йонатан посадил его в свою машину, и они уехали.

– Не нужно?

София вернулась в квартиру. Ей было холодно, и она подержала руки над камином. Похоже, там еще оставались горящие угли, потому что она почувствовала тепло. Подбросив несколько поленьев в огонь, она села в свое кресло и стала слушать музыку.

– Мы не должны этого делать, поговорим завтра, – сказал он, – прости меня, извини.

Незаметно она задремала, а когда проснулась, в комнате было тепло и уютно. Прошло уже полтора часа.

Он осторожно отодвинул ее и прошел в ванную. Вика услышала, как из крана полилась вода.

Смутившись, София встала и вымыла посуду, оставшуюся после завтрака. После этого пошла в ванную. Она нащупала остатки зубной пасты в рукомойнике, принесла тряпку и стала мыть раковину и полочки.

Сердце слишком разгорячилось, все слишком разгорячилось. Так не должно быть… Но она знала, что так будет, она знала, что он не захочет ее, он догадался, он разглядел, что с ней нельзя! Нельзя как с другими, с ней нельзя иметь дело.