Селеста

Тремя месяцами ранее

Чикаго, штат Иллинойс



На следующий день после ужина с Алабамой и Генри Селесту разбудило вежливое, но немного паническое сообщение от куратора футбольной команды Беллы. Доставка спортивных маек для детей задерживалась и не ожидалась к их первой игре в тот день.

«Дети могут надеть свои маечки, – заверила их женщина. – Нет причин для беспокойства!» Селеста и не сочла эту ситуацию заслуживавшей беспокойства, чего нельзя было сказать о ее дочери. Селеста смогла избежать полномасштабной истерики, лишь пообещав Белле, что та сможет надеть под майку свою любимую футболку с дельфином.

Вот так рука Селесты оказалась по локоть в куче грязного белья уже в начале восьмого утра. А футболку еще надо было постирать. Выловив ее из кучи, Селеста ахнула: жутко мятая, футболка Беллы так сильно воняла, что надеть ее нестиранной не представлялось возможным. Схватив футболку и еще несколько полотенец, Селеста бросила их в стиралку. А когда через полтора часа ее подозвала сушилка, Луи взялся докормить Беллу завтраком, чтобы жена могла развесить чистое белье.

И теперь Селеста слышала их голоса внизу: искаженное урчание низкого голоса Луи перемежалось с восторженным повизгиванием Беллы. Селеста невольно улыбнулась. Иногда она находила несправедливым, что Луи выпала роль веселого, доброго папы, а ей приходилось решать вопросы логистики и дисциплины. Но на самом деле такие мысли редко посещали Селесту. Справедливость как концепция казалась ей уже странной, забавной идеей из какой-то чужой, зарубежной культуры, абсолютно неважной и бессмысленной в их реальной жизни.

До ушей Селесты донесся новый звук, более высокий и пронзительный, как у трубящего слона. За ним последовал довольный вскрик. И Селеста, наконец, расслабилась. Это стало для нее облегчением, потому что все утро она пребывала в большем напряжении, чем обычно.

А началось все еще вечером, после ужина с Генри и Алабамой. Только Селеста ничего не замечала, пока не проснулась поутру раньше трезвона будильника рядом с Луи, спавшим с широко раскрытым ртом и тяжело сопевшим ей в ухо. Селеста повернула голову на подушке, посмотрела на мужа и внезапно ощутила сильное, почти неодолимое желание треснуть его кулаком по разинутой пасти.

Этот странный порыв удивил Селесту. С чего на нее накатило такое, было непонятно. Она не шибко разозлилась на мужа из-за того, что он брякнул за ужином. Тем более что потом Луи извинился. Да и ничего страшного в том, что он сделал, в общем-то, не было. Ну, перебрал немного и сболтнул друзьям лишнее, слишком личное. Но этот проступок был таким незначительным в масштабах злостных преступлений, что его вряд ли стоило брать в расчет.

Из кучи стиранного белья Селеста извлекла футболку Беллы. Со временем плотная хлопчатобумажная ткань утратила все свои достоинства. Она настолько истончилась в области горловины, что Селеста, каждый раз закидывая футболку в стиральную машину, молилась, чтобы она не порвалась.

Расстелив футболку на кровати, Селеста заколебалась: гладить ее или нет? И тут заметила под ней что-то черное. На секунду Селеста испугалась за свое стеганое пуховое одеяло: неужели на нем пятно? И быстро смахнула футболку в сторону. Но ей потребовалась миллисекунда, чтобы осознать гораздо более худший вариант: пятно было на футболке.

Она потерла его с яростной энергией человека, пытающегося разжечь огонь трением. В голове всплыла сцена: Белла прижимается спиной к шине ее автомобиля, а потом валяется на асфальте парковки «Нордстрома». Пятно, похоже, оставило масло. Возможно, какое-то смазочное вещество. Но явно что-то более цепкое и стойкое, чем обычная грязь. Пятно на футболке было достаточно большим и достаточно черным, чтобы Селеста не могла позволить дочери выйти в ней в мир.

Вздохнув, она пошагала в ванную. Чтобы не мочить всю футболку, Селеста подставила пятно под кран и принялась тереть его между двумя кулачками, наблюдая, как под ними стекает посеревшая вода. Только почему-то чем сильнее она терла, тем больше становилось пятно. Неизвестная черная субстанция расползалась в хлопковых волокнах, как корни агрессивного растения в рыхлой почве. Селеста пустила воду на полную мощность. И под ее бешеным напором еще энергичней и быстрей заработала руками. И вдруг…

– Черт, – пробормотала Селеста.

Она поднесла футболку к глазам, позволив солнцу из окошка в ванной просочиться сквозь тонкую ткань. Свет был ярче в центре черного пятна – там зияла дыра!

– Эй, – окликнул Селесту муж, появившийся на пороге. – Ее высочество чистит зубы. После этого мы будем готовы выйти. – Глаза Луи упали на футболку. – Что это?

– Футболка Беллы. Я пообещала, что она ее сегодня наденет, – бесстрастно встряхнув футболку, ответила Селеста.

И подождала, пока Луи все осознает.

– Это ведь не есть хорошо, так? – рассудил он.

Селеста только вздохнула.

«Не есть хорошо» оказалось весьма оптимистичным заключением. Действительно, если бы кто-нибудь стал свидетелем реакции Беллы, не зная предыстории, он бы без труда поверил в то, что в семье кто-то умер.

– Это моя… – всхлипнула в очередной раз в покрывало девочка. За рекордно малое время она пролила фантастическое количество слез. – Это моя футболка.

За окном заурчала газонокосилка. Звук был настолько обыденным, что его заурядность только подчеркнул контраст с драмой, развернувшейся внутри.

– Надень любую другу футболку, – попыталась вразумить дочь Селеста. – Ты можешь надеть любую футболку, какую захочешь.

– Никакой другой футболки я не хочу! – воскликнула убитая горем Белла, сидевшая на полу в луже слез. – Я хочу эту футболку. Ты сама сказала мне ее надеть. – Девочка спрятала голову в изгибе своего локотка и всхлипнула так сильно, что Селеста прониклась неподдельной жалостью к расстроенной малышке.

– Изабелла Рене Рид, – раздался над ее плечом голос Луи.

Его низкий, глубокий тон произвел эффект. Белла подняла голову, явив родителям розовое, покрытое пятнами личико. Селеста тоже обернулась, в любопытстве: что такого удумал сказать муж, чего она еще не сказала?

– Ну-ка, встань с пола, – велел Луи, показав руками, будто поднимает довольно большую коробку. – Встань и выбери себе другую футболку. Мы уже опаздываем.

Белла сделала натужный вдох, и на короткое мгновение Селеста изумилась увиденному. Неужели только это и требовалось? Произнести всего несколько слов строгим тоном?

Но не успела Селеста так подумать, как лицо дочери исказило выражение, которое иначе как предательство она бы описать не смогла. Передернувшись всем телом, Белла снова разразилась фонтаном слез. Она совсем сникла – сносить бремя нового, более жестокого мира, ей было явно не по силам.

– Может, нам следует… – начала Селеста, но Луи уже ее обошел.

Подхватив Беллу под мышки, он поставил ее ноги.

– Нам пора ехать, – твердо произнес он. – Белла, выбери футболку.

Тело вновь предало девочку: ее прежде крепкие ножки подкосились, отказавшись его поддержать, ручки повисли как плети. Луи окинул взглядом дочку и перевел глаза на жену. «Он не сердится, – отметила про себя Селеста, – скорее, недоумевает, сбитый с толку». Как будто обнаружил груду одежды там, где, по его разумению, должна была быть Белла.

В конечном итоге, им удалось усадить дочь в машину. Селеста умудрилась натянуть через ее неподатливую головку чистую футболку и закрепить волосы ободком. Через несколько минут Луи – со скорченным от усилий лицом – доставил ее маленькое тельце в гараж без всякой видимости хоть какой-то помощи от самой Беллы.

До футбольного поля было двадцать минут езды. И за это время никто из них троих не проронил ни слова. Поначалу единственными звуками в салоне были только шмыганье носом да прерывистые всхлипы Беллы с заднего сиденья. А потом их заглушило радио, которое включил Луи, уже больше не способный выносить эти звуки.

Когда они доехали до поля, Селеста и Луи поставили раскладные стульчики у боковой линии, напротив двух групп маленьких игроков, облепивших своих тренеров. В ослепительном сиянии солнца было трудно отличить одно маленькое тело от другого, но Селесте показалось, что она увидела фиолетовый ободок, порхавший у локтей тренера.

Белла перестала плакать к тому моменту, как они заехали на стоянку. Правда, когда они дошли до поля, глаза девочки все еще оставались опухшими, придавая ей сходство с ребенком, только что оправившимся от аллергической реакции.

– И какое чадо ваше?

Селеста опустила сложенную «домиком» руку со лба и повернулась к женщине, мило улыбавшейся справа. Лицо у женщины было практически идеально круглым, как у взрослой версии кукольной «малышки с капустной грядки»[2].

– О… Хм… Белла, – указала Селеста на пурпурные маечки. – Она играет за команду «Фиолетовых людоедов».

– А-а, – кивнула незнакомка. – А мой Дэклан играет за «Бобров». – Женщина, прищурившись, оглядела поле, а потом махнула рукой: – Вон там. Он… ой, ну надо же… мы такого никогда не делаем с нашими бутылками воды.

Вдохнув полной грудью воздух, женщина наклонилась вперед, как будто собралась закричать. Проследив за ее взглядом, Селеста увидела мальчонку, почти утопавшего в своей оранжевой футболке. Он использовал бутылку так же, как ее охочие до развлечений братцы, когда, будучи навеселе, мочились на парковках при барах.

– А знаете что? – сказала женщина, снова откинувшись на спинку своего стула. – Я, пожалуй, не буду вмешиваться. Пусть судьи с этим разбираются. Для этого их и назначают, разве не так? На сорок пять минут это не наша проблема. Пусть судьи судят мальцов, верно?

– Верно, а мы будем судить судей, – сказала Селеста.

Почему она это сказала, Селеста и сама не поняла. Как правило, она не позволяла себе язвить, тем более при незнакомых людях. Однако женщина запрокинула голову и во весь голос расхохоталась.

– Я Огюста Уоттерс, – сказала она, протянув Селесте руку. На груди ее пестрого серо-лилового свитшота красовалась надпись: «НЕЙПЕРВИЛЛСКАЯ ЦЕНТРАЛЬНАЯ СРЕДНЯЯ ШКОЛА». – Большинство людей зовут меня Огги.

– Селеста. – Селеста пожала руку Огги, оказавшуюся намного меньше ее собственной. – А это… – обернулась она, но обнаружила стул мужа пустым. Подняв глаза, Селеста обвела взглядом шеренгу людей, стоявших вокруг них. В нескольких футах она заметила Луи, разговаривавшего с другим отцом – то ли Дэном, то ли Томом, то ли с каким-то другим созвучным именем. – Вон там мой муж, Луи.

Огги привстала, чтобы выглянуть из-за Селесты. Несколько секунд она молча изучала Луи, а затем опять уселась на свой стул с кивком – похоже, одобрительным.

– Хорошо, что вы оба приходите на эти матчи, – сказала она.

– Это первая игра Беллы, – быстро ответила Селеста, почему-то застыдившись, как будто Огги ее в чем-то обвиняла.

– Первая игра, вот как? – улыбнулась та. – Что ж, тогда это все объясняет.

Селеста приподняла бровь:

– Что объясняет?

– Вы не взяли с собой напитков, – сказала Огги, кивнув на маленький переносной холодильник у своих ног. – Поверьте мне, вам обязательно захочется что-нибудь выпить. Я сегодня захватила только газировку. Но, судя по тому, как проходит игра, я в следующий раз возьму с собой «Белый коготь».

Селеста не поняла, шутила Огги или нет. Но это было даже волнующе – и неопределенность, и мысль о «Белом когте» до полудня.

Некоторое время они продолжали болтать. Огги общалась с помощью рук и вела разговор, интуитивно угадывая степень участия, отвечавшую собеседнице. И Селеста с удовольствием заполняла паузы, не ощущая, что ее торопят с ответом или допрашивают с пристрастием, с чем она обычно сталкивалась в беседах с незнакомыми людьми.

– Похоже, Белла в запасе, – встрял вдруг Луи. Он наконец вернулся на свой стул, вызвав заминку в их разговоре – достаточно долгую для того, чтобы Огги и Луи протянули и пожали руки друг другу.

Селеста проследила за взглядом мужа и совсем не удивилась, увидев и Беллу, и Дэклана под разными тентами. То, что их дети сидели на скамейках запасных, отстраненные от игры силами, управлявшими юными спортсменами, еще больше расположило Селесту к Огги; между ними появился новый связующий мостик.

– Как они решают, кому из пятилетних играть, а кому – сидеть в запасных? – полюбопытствовала Огги. Она уже открыла вторую банку кока-колы и потягивала ее через толстую соломинку, пригодную для многократного использования. – Наши дети что, так и проведут всю игру, ковыряя в носу?

– Не знаю, – пожала плечами Селеста. – Если Белла чем-то и похожа на меня, так это зрительно-моторной координацией столового ножа.

Огги фыркнула, Луи покосился на жену озадаченно. Селеста редко шутила, по крайней мере, целенаправленно.

Трель свистка огласила утро, становившееся под лучами солнца все теплее. Все родители вокруг них подались вперед и в едином порыве выдохнули.

Предсказание Огги оказалось верным. Дети, похоже, делились на две категории. Одни сидели на траве и ковырялись в носу, а другие с упоением катали яркий желтый мяч. Эта игра лишь отдаленно походила на те футбольные матчи, которые Селеста смотрела по телевизору – только наличием двух ворот и общей установки направлять мяч к ним.

– Интересно, почему команду так назвали – «Бобрами»? – спросила Селеста, сдвинув солнцезащитные очки с макушки на лицо.

Огги прихлопнула муху, заинтересованно кружившую вокруг ее содовой.

– Наверное, потому что пятилетним девочкам нравятся эти пушистые лесные существа, – опустив банку наземь, она захлопала в ладоши: – Есть! Мяч в воротах! – воскликнула она и тотчас снова сфокусировалась на Селесте. – У них было голосование на первой тренировке. Вариантов было два: «Бобры» или «Терминаторы». Девочки победили, потому что их было больше. Не думаю, что мальчишки считают бобров достаточно грозными.

Селеста хихикнула.

– А почему ваша команда зовется «Фиолетовыми людоедами»? – поинтересовалась, в свою очередь, Огги. – В этом названии заложен какой-то глубокий смысл?

Селеста снова хихикнула и начала отвечать, но замолкла на середине фразы. Похоже, ее подсознание отреагировало на звук раньше, чем его уловил мозг.

– Это что… – повернулась к полю Огги.

Селеста тоже перевела на него внимание. Дети на поле перестали бегать, желтый мяч лежал между ними, как солнце очень маленькой вселенной.

У Селесты не было причин подумать на Беллу. Но даже раньше, чем она встала, даже до того, как тренерши принялись кричать, подзывая родителей Беллы и Дэклана, Селеста все поняла.

Первым она нашла глазами Дэклана. Он, без всякого сомнения, был сыном Огги – с длинным носом, припорошенным веснушками, и широким ртом, сейчас вывернутым в стоне. А потом Селеста увидела дочь. Белла стояла на расстоянии вытянутой руки от мальчика, сцепив перед собой руки в единый кулак. Она вроде бы смотрела в сторону Дэклана, но взгляд у нее был отсутствующий.

– Что случилось? – спросил Луи, потирая тыльной стороной руки лоб.

Селеста и Огги остановились рядом с ним, заключив двух детей в полукруг из взрослых.

– Белла? – неуверенно пробормотала Селеста. Дочь перевела на нее взгляд, в глазах девочки промелькнуло смущение. – Что происходит? – Селеста переключила внимание на двух тренерш: судя по их виду, обе испытывали неловкость.

– Ну… – заговорила тренер Беллы, но ее тут же прервали.

– Эта девчонка меня укусила.

Все взрослые, разом повернувшись, уставились на подстрекательский палец Дэклана, указывавший на Беллу. Белла оглянулась, на лице ее отобразился легкий интерес, как будто ей тоже стало любопытно, что же случилось.

Несколько секунд все молчали. Селеста перевела глаза с дочери на руку Дэклана, которую мальчик держал прямо перед собой. Вглядевшись, она заметила сердитое красное пятно, расцветшее на его веснушчатой коже – формой и размером примерно с маленькую челюсть.

Вскинув глаза, Селеста поискала ими Огги. Взгляды женщин встретились. Огги не произнесла ни слова, но, не отводя глаз от Селесты, подошла к сыну. И этим сказала достаточно.

– Это правда, Белла? – Повернулась к дочери Селеста. – Ты его укусила?

Белла ответила ей безучастным взглядом, оставшись безмолвной. А Дэклан продолжил кричать, хотя теперь – после того, как он сказал свое слово – его вопли зазвучали менее страдальчески.

– Белла, – надавила Селеста. – Ты его укусила?

Выражение ее лица не поколебалось. Оно демонстрировало полное отсутствие мыслей. И сама девочка выглядела так, словно ее тело сохраняло вертикальное положение, но внутри было абсолютно пустым. Селеста с трудом подавила желание схватить дочь за плечи и хорошенько встряхнуть.

– Белла. – Голос Луи был тихим, но внушительным.

И, похоже, он вывел Беллу из оцепенения. Ее глаза замерцали, как будто кто-то защелкал старым фонариком. Девочка медленно и осторожно, но осмысленно кивнула.

– Он меня намочил, – сказала она сдержанным сухим тоном. Просто констатировала факт.

Селеста перевела взгляд с дочери на бутылку с водой, которую раньше не замечала. Перевернутая бутылка валялась у ног Деклана – печальная предвестница беды, под стать мертвой птице на тротуаре. Селеста легко вообразила, что произошло – струя воды, выпущенная Дэкланом в воздух бесцельно, безо всякого злого умысла, и зубы Беллы, впивающиеся в гладкую веснушчатую плоть.

После этого никто из них не нашелся, что сказать. Луи скороговоркой извинился перед тренерами и Огги, а та молча склонилась над Дэкланом, развернув свой корпус от Селесты так, словно хотела защитить сына от чего-то непристойного. Белле было предписано покинуть поле, чтобы «остыть», как сказала одна из тренерш. Услышав вынесенный вердикт, девочка кивнула с неестественной зажатостью – как робот, запрограммированный копировать человеческие жесты.

Игра возобновилась, а трое Ридов, уйдя с поля по боковой линии, вернулись в зону болельщиков-родителей. В висках у матери стучало, сердце колотилось. Селеста чувствовала себя так, словно это она укусила ребенка. Хуже того – она чувствовала, что действительно может кого-нибудь укусить. И от этого ей было не по себе. Селеста вспомнила, как тем же утром ей захотелось ударить Луи. И задалась неудобным вопросом: неужели в ней всегда таилась эта склонность к жестокости и насилию?

Луи сложил и убрал их зонтик в чехол. Селеста расстегнула молнии на пластиковых мешках для их походных раскладных стульев. Все это время Белла стояла рядом с родителями в безмятежном молчании. Селеста старалась не смотреть на стул Огги, возле которого та оставила свою содовую в помятом подстаканнике.

– Мама, – проговорила вдруг Белла по собственному почину. Вокруг никто, похоже, не замечал или не проявлял интереса к драме Ридов; а может, люди просто делали вид, что им неинтересно. – Мама, мы будем есть мороженое с фруктами?

Селеста убрала первый стул в мешок и повесила его на плечо.

– Нет, Беллз. Сегодня без мороженого.

– Ты же обещала, – произнесла Белла медленно, терпеливо, как иногда взрослые разговаривают с детьми. – Ты сказала, что после игры мы полакомимся мороженым.

– Я помню, Беллз, но ты укусила мальчика. – Селеста ощутила тяжесть во всем теле. Даже волосы, казалось, оттягивали ее скальп.

– Он меня намочил, – замотала головой девочка. – Я из-за этого его укусила.

– Неважно из-за чего, Беллз. Людей кусать нельзя.

– Он меня намочил, – уже настойчивее повторила дочь.

– Я знаю, и это было неправильно. Но ты не должна кусать людей, даже если они тебе досадили.

– Мама-а. – Голос Беллы перетек в завывание, и Селеста испугалась, что близка к окончательной потере того терпения и выдержки, что у нее еще оставались.

– Мы поговорим об этом дома, хорошо?

Селеста протянула руку ко второму стулу. Сложить его оказалось намного труднее из-за мешка с первым стулом, свисавшего с ее плеча.

– Ма-ма-а-а, – простонала Белла.

И Селесте показалось, будто она услышала звук крошечных пластмассовых зажимов, втоптанных в траву за ее спиной. Этот звук вызвал у Селесты желание тоже топнуть ногой. Но вместо этого она поспешила сложить стул, резко сдавив его ножки. И попыталась поднять мешок, но тот зацепился за что-то тяжелое позади. Бросив взгляд через плечо, Селеста увидела, что Белла схватилась за него и повисла, как трепыхающаяся рыбешка на леске.

– Белла, – предостерегла дочь Селеста.

– МАМА! – взвизгнула девочка таким высоким тоном, что и так уже пульсировавшие виски Селесты пронзила боль.

Она скорее осознала, чем увидела, что Луи вскинул глаза от зонтика как раз в тот момент, когда Белла налегла всем телом на мешок и, перенеся вес назад, дернула его на себя. Селеста почувствовала, что и мешок, и стул начали выскальзывать из ее рук. И, не успев осознать, что она делает, рванула их к себе.

– Черт возьми, Белла. – Ее голос заглушил гвалт детей на игровом поле. – Ты когда-нибудь прекратишь это?

Стул опять разложился, и в приливе неожиданной ярости, Селеста швырнула и его, и парный стул наземь. Раздался лязг металла – ножки стульев ударились друг о друга.

Глаза Беллы расширились. Селеста посмотрела на дочь, затем на стулья, а потом туда, где все родители в момент примолкли. Тишина вокруг установилась такая, как будто вся вселенная решила взять паузу. И лишь тяжелое дыхание Селесты в ее центре нарушало абсолютное беззвучие.

Селеста закрыла глаза и надавила указательными пальцами на виски.

А когда она подняла, наконец, веки, большинство родителей из вежливости отвели взгляды в сторону. Но у Селесты создалось впечатление, что они лишь притворялись, что не прислушивались. И это было даже хуже, чем если бы они вытянули шеи, чтобы лучше видеть.

Луи шагнул к ней, и на мгновение Селесте показалось, что он готов схватить ее за руку. Она подумала о Дэклане, об оттиснутой на его коже отметине от укуса, похожей на крохотную розовую бабочку. Но муж не к ней протянул руку. Он поднял стулья, скорчившиеся у ее ног, водрузил их себе на плечо и посмотрел жене прямо в глаза.

– И ты после этого удивляешься, почему она ведет себя так импульсивно? – покачал головою Луи.

Глава 21

Холли

Тремя месяцами ранее

Даллас, штат Техас



Холли моргнула. Тени в спальне все еще плотно смыкались, делая темноту вокруг нее настолько полной, что на долю секунды – в мутном мороке между сном и пробуждением – Холли забыла, где находилась.

Она забыла о кухне, о пустой коробочке от йогурта в мусорном ведре.

Об опустошенной упаковке крекеров.

О пустых обертках протеиновых батончиков.

О пакетике из-под крендельков, в котором кроме соли в глубине уголков ничего не осталось.

Холли забыла о Нике накануне вечером, о лямке большой спортивной сумки, впившейся ему в грудь в их прихожей. О и том, с какой грустью – с такой грустью! – он сказал ей, что переночует у брата. Что ему нужно подумать обо всем этом наедине с самим собой. На короткий миг – каплю в море ее жизни – Холли позабыла обо всем.

А потом она еще раз моргнула и все разом вспомнила.

Накануне вечером Ник ушел. Не навсегда – так Холли думала. И даже без всякого драматизма. Хотя она почему-то предпочла бы бурную сцену. Она предпочла бы, чтобы Ник поддался эмоциям, пошвырял рубашки и носки в сумку и хлопнул входной дверью так, что затрясся бы дом. Холли предпочла бы увидеть его ярость, потому что ярость – эмоция временная. Сильная, но временная. Никто не может пребывать в состоянии ярости вечно. И это означало бы, что рано или поздно гнев мужа утихнет, и они смогут зажить своей прежней жизнью.

Холли протянула руку к мужниной половине постели. И, не обнаружив там ничего, ощутила одиночество.

Она опять моргнула, пораженная неожиданной мыслью: в действительности она была не одна, формально не одна. Холли поднесла руки к животу, который пока еще оставался таким же плоским, каким был всегда. Она не поняла, как долго пролежала в темноте, пока безмолвный дом не огласил звонок в дверь.

Холли вслепую отыскала мобильник, заряжавшийся возле кровати. Экран заполняли уведомления Инстаграма вперемежку с баннером Фейсбука и несколькими текстовыми сообщениями. А еще она пропустила три звонка от Мэллори: в восемь, в половине девятого и без четверти десять утра. Сейчас была уже четверть одиннадцатого.

От пропущенных звонков Холли перешла к пропущенным сообщениям. Два были от Робин и пять – от Мэллори. Накануне вечером, после ухода Ника, Холли отправила ей эсэмэску всего из двух слов: «Я беременна». Она, конечно, поколебалась, не написать ли больше? Об аптеке, о том, каким радостным и ярким было оформление всех упаковок с тестами на беременность. Можно было написать и о Нике, и о том, что их обоих заставило позабыть о «Маргарите» в «счастливый час». Холли обо всем этом подумала, но размышления настолько изнурили ее, что в итоге она выключила звук в телефоне и предалась сну.

А сейчас, включив режим блокировки экрана, Холли отложила телефон в сторону и села прямо. Ее глаза слегка привыкли к темноте – настолько, что она смогла различить черные торцы предметов мебели. Холли повернулась, к горлу сразу подступила тошнота – довольно сильная, чтобы она на миг потупила глаза вниз. Возможно, из-за беременности. Или, может, из-за слишком большого количества пищи, съеденной вечером. Понять причину было невозможно.

Дверной звонок опять заголосил.

– Господи, ты, боже мой, – пробормотала Холли и заставила себя встать.

Она совсем не удивилась, увидев на крыльце Мэллори, державшую в одной руке картонную подставку для напитков.

– Ты уже проснулась и вся в делах. – Холли скривила лицо в вымученной улыбке, которую Мэллори ей не вернула.

– Я пыталась до тебя дозвониться, – сказала подруга, когда Холли закрыла за ней дверь. – Нику я тоже позвонила, и никто из вас не ответил. – Вид у Мэллори стал извиняющийся. – Я забеспокоилась.

Холли почувствовала неожиданный укол за грудиной – там, где ее сердце теперь билось для двоих. За все годы их дружбы Мэллори никогда не признавалась Холли в том, что волновалась за нее.

– Как это мило. Но для беспокойства нет причин. Я жива. – Холли взмахнула рукой, как женщина, демонстрирующая новый наряд. А Мэллори не перестала хмуриться. И Холли добавила, кивнув на картонную подставку: – Это кофе от «Нью Дженерал»? Если да, то я прощу тебя за то, что меня разбудила.

При этих словах Мэллори вроде расслабилась. Поизучав стаканчики пару секунд, она выудила один из донца в подставке.

– Не думаю, что это можно назвать кофе, – сказала она, подавая Холли стаканчик. – Скорее, подслащенный кофейный напиток.

– Черный лучше, – подтвердила Холли, но, лишь отпив глоток, озадачилась вопросом: не вреден ли кофеин беременным?

– Калорий меньше, но точно не лучше, – сказала Мэллори. – Уверена, что черный может нравиться только серийному убийце.

Холли фыркнула и направилась на кухню. Ей не пришлось предлагать Мэллори сесть, подруга чувствовала себя достаточно комфортно в ее доме, чтобы сделать это самой.

– Итак, – заговорила Мэллори, опустившись на круглое мягкое сиденье табурета. – Ты не хочешь прокомментировать свое сообщение?

Холли не носила лифчик и внезапно ощутила себя разоблаченной. Повернувшись к Мэллори спиной, она открыла холодильник. Прошедшей ночью Холли поработала на славу, опустошив его полки. И, осознав это, ощутила новый прилив стыда. Быстро закрыв дверцу холодильника, Холли опять повернулась к подруге.

– Честно говоря, я даже не знаю, что сказать, – тихо произнесла она. И подумала о Нике. О том, как он смотрел на нее минувшим вечером – словно видел ее в первый раз.

– Ладно, – мягко проворковала Мэллори. – Тогда начнем так: ты в порядке?

Холли и Мэллори разговаривали о материнстве раньше. Конечно же разговаривали: о Фионе, о том, как она спала, как она писала и какала, и как Мэллори с ней нянчилась. Они обсуждали послеродовую тревогу, послеродовое нервное истощение. Сравнивали, как менялась фигура Мэллори во время беременности и какой она стала после родов. А еще они говорили о том, как Фиона иногда обвивала своими маленькими нежными ручками шею Мэллори и целовала ее ухо, о том, с какой любовью она гладила маму по голове перед тем, как заснуть.

– В норме, должно быть, – пожала плечами Холли.

Была ли она в норме? А другие? Они были в норме? Все относительно. У Холли была одна приятельница, Лори, которая пыталась забеременеть годами. Реально, годами! Что она только ни делала. И ВМИ, и ЭКО, и все прочие процедуры, называть которые для легкости предпочитают акронимами. Наконец, в прошлом году, Лори забеременела. И вынашивала плод тридцать семь недель. Тридцать семь недель она, как могла, берегла свой округлившийся живот. Отказалась от украшений из-за отекших конечностей. А закончилось все мертворождением. Лори после этого призналась: лучше бы умерла она.

– Мы не планировали ребенка, – сказала, наконец, Холли. – Это абсолютная неожиданность.

Последнее слово вдруг застряло в ее горле; такое же ощущение удушья она испытала посреди ночи, когда случайно вдохнула слюну. Холли натужно сглотнула. Она не была заинтересована в том, чтобы расплакаться, но глаза защипало. Холли крепко зажмурилась и открыла их, лишь когда услышала, как Мэллори отодвинула свой табурет. Ничего не говоря, подруга обошла кухонный остров и встала плечом к плечу с ней.

– Мне очень жаль, Холл, – сказала Мэллори, судя по тону, совершенно искренне. Холли осторожно выдохнула, не уверенная, что не начнет всхлипывать.

– Мы всегда говорили, что хотели детей, – сказала она. – И я думала, что хотела. Я действительно так думала, но со временем… я не знаю. – Холли снова плотно сомкнула веки, но это не помогло. Слезы потекли, не спрашивая у нее разрешения. – Знаешь, что пришло мне в голову первым, когда я сделала тест? Я подумала: «Это конец. На моей жизни можно поставить крест».

Холли вспомнила крошечное пластиковое окошко, контрольную линию, проявившуюся всего за одну-две секунды до результата. Тест был таким маленьким – всего лишь крошечная полоска бумаги на такой же крошечной пластиковой подложке. Но Холли восприняла его как свою сжавшуюся вселенную.

– Что со мной не так? – прошептала она.

Холли захотелось открыть глаза, но она не смогла разомкнуть веки – слишком боялась, что разглядит в лице Мэллори то, что она уже увидела на лице Ника.

– О чем ты? – решила уточнить подруга.

– Что со мной не так, почему я не хочу детей?

Ответом Мэллори стало молчание. Холли надавила пальцами на веки в попытке остановить слезы. Она не понимала, из-за чего плакала – из-за Ника или из-за себя. Из-за той сущности, которую в себе открыла. Холли почувствовала себя какой-то недоделанной. Нет, точнее, сломанной – как будто ей недоставало какой-то важной части или звена, чтобы быть настоящей женщиной. Одни женщины были материями. Другие не имели того, что нужно. А была еще избранная группа женщин, у которых имелось все: дети, карьера, насыщенная жизнь. Женщины из этой группы были сильными, умными, энергичными и делали самые впечатляющие вещи, на какие только способны женщины. Холли всегда считала себя одной из них. Но теперь она осознала: это даже близко не было правдой.

– Послушай, – заговорила, наконец, Мэллори, и ее первое слово прозвучало неожиданно твердо. – Я люблю Фиону и счастлива, что я ее мать. Но материнство – как, впрочем, и отцовство – не является одним из нравственных требований, которым должен удовлетворять человек. Это стиль жизни, как и любой другой стиль жизни. И нелепо ожидать, что всем женщинам захочется одного и того же.

Чего-чего, а такого философского умозаключения от подруги Холли не ожидала. И сопутствующего поведения тоже. Лицо Мэллори смягчилось, рука легла на руку Холли. И это было тоже необычно, потому что Холли редко позволяла касаться своей руки кому-либо, кроме мужа.

– А то, что ты когда-то думала, будто хочешь иметь детей, – добавила Мэллори, и ее голос стал еще ласковей, – не значит, что ты обязана так думать всю жизнь.

В разговоре двух подруг снова возникла пауза. Холли вспомнила собственную мать, которая зачала ее, еще учась в колледже. Однажды Холли спросила ее: не подумывала ли она об аборте? «Нет, конечно же нет, никогда, даже в мыслях не было!» – воскликнула мать, а потом замолчала. И ее пауза была достаточно длинной для того, чтобы Холли порой сомневалась: а не крылся ли истинный ответ в молчании?

– Как это, должно быть, жестоко, – сказала Холли, – произвести на свет того, кто не желанен собственной матери? – немного поразмышляв, она добавила: – Но Ник хочет ребенка, и кем я буду, если лишу его счастья отцовства? – Вдруг почувствовав отчаяние, Холли посмотрела на подругу и прошептала: – Что же мне делать, Мэл?

Внезапно ей пришла в голову мысль: а не в этом ли причина беспокойства подруги? Не в этом ли «особом» случае? Что если она догадалась, в чем проблема, как только получила ее сообщение?

– Не знаю, Холл, – сказала подруга; и ее голосе просквозила та же неуверенность, в которой пребывала Холли. – Это тяжело. По-настоящему трудно. Но тебе придется сделать то, с чем ты сможешь потом жить – с чем ты будешь жить, а не кто-то другой.

Холли уже не плакала. Она полностью сосредоточилась. Она вела себя так, словно у Мэллори были ответы. Словно она действительно могла получить ответы на свои вопросы.

– Но как же мне понять, какое решение верно? С чем я смогу жить?

– Это сложно. И ты все равно не будешь до конца уверенной в правильности решения. Попробуй просто представить, будто ты рассказываешь кому-то, что ты решила. И посмотри, что при этом почувствуешь.

Позднее, уже после ухода Мэллори, Холли мысленно вернулась к этим словам – словам, высветившим все, что было сделано неправильно. Потому что Холли строила карьеру – а по сути, выстраивала жизнь, – показывая людям свои лучшие стороны. Как показать им худшее в себе, она не знала.

Глава 22

Холли

На утро следующего дня

Вик, Исландия



Холли уже стала потряхивать коленом под столом, а сидевшая напротив нее полицейская все изучала и изучала записи в своем блокноте на спирали. Ее фамилию – Гусмундсдоттир – Холли не осмелилась бы даже попытаться произнести вслух. У полицейской Гусмундсдоттир была такая же чистая кожа, как и у всех женщин в Исландии, а свои прямые русые волосы она умудрилась закрутить в нелепо выглядевший пучок.

Они сидели в столовой, за столиком, приставленным к задней стене. И Холли не могла избавиться от впечатления, что человек, декорировавший ее, на полпути передумал и изменил концепцию оформления с тропической на сельскую. Для стен он выбрал тошнотворный гороховый оттенок, а на полке над их столиком рядом с декоративным подойником угнездилась статуэтка тукана.

– Итак, – сказала полицейская, наконец-то вскинув глаза. Они были голубые и прозрачные, настолько бледного цвета, что попытка прочитать по ним что-нибудь была под стать ловле воздуха. – Насколько я понимаю, вы с Алабамой не были хорошими знакомыми.

Руки Холли, лежавшие на бедрах и невидимые для глаз полицейской, то сжимались в кулаки, то разжимались. Как два крошечных сердечка. И каждый пульсовый удар в ее правой руке сопровождался стреляющей болью, на которую Холли старалась не обращать внимания.

– Да, мы познакомились всего пару дней назад, – ответила она, и формально это было правдой.

Однажды, еще в юности, Холли, вернувшись из школы домой, застала мать в гостиной с бутылкой вина и незнакомым мужчиной с таким огромным и пористым носом, что девушка больше ничего в нем не заметила. Мать дала ей пять долларов и велела куда-нибудь пойти, съесть мороженое, забыв, что дочь, недавно заделавшаяся вегетарианкой, больше не ела мороженое. Обрадовавшись тому, что ей не придется любоваться носатым дядькой и его крупными вощеными порами, Холли положила деньги в карман. Вместо мороженого она купила себе номер журнала «Космополитен», который прочитала, уединившись в своей комнате. В тот же вечер, но гораздо позднее, заявился настоящий бойфренд матери (Холли была почти уверена, что его звали Джейком). Он заказал гавайскую пиццу, которую они съели в гостиной прямо из коробки. Пока они ее ели, скорее-всего-Джейк поинтересовался у матери Холли, как прошел ее день. Не моргнув глазом, мать наговорила всякой ерунды, ни разу не обмолвившись о носатом.

Тот бойфренд, скорее-всего-Джейк, не особо нравился Холли. Но то, как легко солгала ему мать, обеспокоило ее. Когда Холли предъявила это матери, та и не подумала признавать вину. «Все, что я сказала, было правдой», – заявила она тогда дочери, и Холли, кивнув, на самом деле попыталась понять, почему ответ матери показался ей неправильным. Даже тогда у Холли были кое-какие понятия о честности, которых явно была лишена ее мать.

– Но, насколько я поняла, вы с Алабамой провели какое-то время вдвоем, – сказала полицейская так, что Холли показалось, будто она угодила в капкан. На короткий миг их глаза встретились. А потом Холли перевела взгляд на стену над плечом полицейской, сверкавшую стеклом от пола до самого потолка.

– У нас вчера была совместная пробежка, – сказала она. – Пару миль перед завтраком.

За окном ленты серого океана и черного песчаного пляжа, казалось, перетекали друг в друга, делая невозможным провести между ними пограничную черту. До приезда в Исландию пляжи всегда ассоциировались у Холли с наслаждением – теплой водой, убаюкивающей ленивых пловцов, кучками белого песка, в которые так приятно было закапывать пальцы ног. Тем разительней оказался контраст с этим пляжем, Рейнисфьяра, чье море было суровым, свирепым и равнодушным. Казалось, оно могло поглотить человека безо всякого сожаления.

– Вы можете рассказать мне об этом? О вашей пробежке?

Холли заставила себя обратить внимание на полицейскую. Она подумала о телефоне Алабамы, все еще лежавшем под ее подушкой наверху. И попыталась представить реакцию сидевшей напротив женщины на его выдачу. «Интересно, эти ясные голубые глаза округлились бы в удивлении или сузились в подозрении?» Уверенности ни в том, ни в другом у Холли не было.

– Что вас интересует конкретно?

Секундная пауза между ее вопросом и ответом полицейской Гусмундсдоттир показалась Холли чересчур долгой.

– Все, что вам запомнилось. Все, что зацепило ваше внимание. Мы просто пытаемся выяснить, не было ли в поведении Алабамы странностей.

Глаза полицейской буравили Холли. Взгляд женщины не отрывался от нее даже для того, чтобы отвлечься на настенные часы, тикавшие неестественно громко.

Когда Холли ранним утром разблокировала мобильник Алабамы, она испытала неподдельное изумление. Да, она пыталась разблокировать телефон, но в действительности не ожидала, что угадает пароль Алабамы. И дату своего дня рождения – «один, шесть, девять, ноль» – она забила в поле пароля случайно. Только для того, чтобы занять чем-то руки.

Холли не стала просматривать все содержимое телефона, да и копалась она в нем недолго. На то, чтобы изучить звонки и текстовые сообщения за последнюю пару дней, ей потребовалось всего несколько минут. Просмотр прочей информации ей показался экспансией, что Холли признала нелепым. Как будто из всех линий именно эту она перейти не могла.

Большинство звонков Алабамы адресовались мужу, как и последние эсэмэски. Их Холли прочитала. О Генри Вуде – кроме его имени – она мало что знала. Странно было бы думать, что все иначе, наоборот.

– Мне очень жаль, – сказала Холли. – Мне хотелось бы вам помочь, только не знаю чем. Я действительно не настолько хорошо знала Алабаму, чтобы сказать, было ли ее поведение странным.

Глава 23

Холли

Утром того дня

Рейкъявик, Исландия



Утром в день похода на ледник Холли вынудил открыть глаза какой-то скребущий звук. Он был настолько тихим, что она поначалу только моргнула, решив, что это продолжение сна.

Но потом Холли снова услышала странный звук – на этот раз уже громче. И скорее это был стук, нежели царапанье. Доносился он из-за двери спальни. Холли посмотрела на кровать, которую при размещении заняла Кэтрин. В блеклом мерцании утреннего света, просачивавшегося в щелки между шторами «блэкаут», ей удалось различить пряди рыжих волос, беспорядочно рассыпанные на подушке.

Взяв мобильник, Холли проверила время. Она поставила будильник на пять двадцать, поскольку пообещала Алабаме подождать ее на улице в половине шестого. И в запасе у нее было еще полчаса. Холли зажмурила глаза, но совсем не удивилась, когда стук повторился в третий раз. На этот раз – самый громкий.

Стоило Холли открыть дверь, как глаза Алабамы округлились так, словно не ожидали увидеть ее в спальне.

– О-боже-мой, – пробормотала она скороговоркой, связав три слова в одно. – Я же вас не разбудила, нет?

На языке Холли завертелся резкий ответ: пять утра! Естественно, она спала. Но, взяв себя в руки, она ровным голосом спросила:

– В чем дело?

– Я уже встала и подумала, что мы могли бы отправиться на пробежку раньше, – улыбнулась Алабама.

На ней были детские голубые велошорты и светоотражающая безрукавка такого же цвета. В такой «комплект» мог разве что вырядить свою собачку живущий одиноко человек. Холли подумала о Робин, чей пес носил маленькие вязаные свитерочки, когда было холодно.

– Ладно, я только оденусь, – сказала она.

Оставив Алабаму в коридоре, Холли включила на телефоне фонарик и начала водить им по комнате в поисках своей экипировки для бега. Кэтрин не пошевелилась. «Я сплю как сурок», – проинформировала она соседку по номеру при заселении.

Когда Холли через несколько минут вышла в коридор, Алабама просто кипела энергией. «Похоже, одной пробежки с этой особой будет недостаточно, чтобы удержать ее на расстоянии до конца путешествия. А я так на это надеялась», – почти расстроилась Холли.

– Вы ведь на Страве, да? – спросила Алабама, когда Холли жестом позвала ее вперед. Алабама устремилась по коридору, двигаясь бочком, чтобы периодически поглядывать на напарницу. – Я хочу сказать, что я знаю, что вы на Страве. Да-да, – хихикнула она. Холли почувствовала между глазами боль – верный признак зарождавшейся мигрени. – Как бы то ни было, там есть один сегмент, длиной в четверть мили, который пробегали не так уж много людей. И я подумала: как было бы здорово, если бы мы с вами это сделали. Я хочу сказать, если бы пробежали вместе эту дистанцию. Мы могли бы стать на пару номером один на Страве.

Страва была приложением, ориентированным на атлетов и позволявшим записывать и выкладывать отдельные упражнения, целые тренировки и свои спортивные достижения на общественном форуме, чтобы другие пользователи посмотрели и оценили. Идея состояла в создании сообщества, и приложение, по мнению Холли, с этой задачей справилось в том смысле, в каком сообществом может считаться мафия. Одной из лучших и одновременно худших особенностей приложения являлись сегменты – короткие маршруты, трактуемые пользователями как «уровни», с тем чтобы местные бегуны и бегуньи могли сравнить свое время пробега. У Холли было несколько рекордов для сегментов в Далласе, хотя ни один из них не был недавним.

– Звучит заманчиво, – сказала она.

Лицо Алабамы просияло.

За ночь повышенная влажность воздуха спала, и когда они вышли на улицу, солнце быстро нагрело плечи Холли под ее флисовой толстовкой. Под дуновением ветерка, которого не было в день их приезда, вода вдали блестела, как тонкая пленка масла, переливающаяся на солнце.

– Нам надо размяться, – указала жестом на ноги Алабама, – или как там говорится у спортсменов, «разогреться»?

– Конечно, – сказала Холли.

На улице оказалось гораздо теплее, чем она ожидала. И будь Холли одна, она наверняка сняла бы толстовку и побежала без нее. Но вид острых локтей Алабамы остановил Холли. Это было бессознательным решением – не более осмотрительным, чем отвернуться от громкого звука. Когда Холли поняла, что не сможет снять толстовку, ее переполнило чувство утраты.

Никогда в прежней жизни она не стыдилась своего тела. Потому что никогда в жизни ее тело не выходило настолько из-под ее контроля. В средней школе она довела свой вес до возможного минимума, сидя на бескалорийных подсластителях и коктейлях для похудения. В колледже, когда Холли занялась бегом более серьезно, тренеры убедили ее в важности адекватной «подзаправки». Они надавали ей массу брошюр о макронутриентах, микронутриентах, хороших и плохих жирах, и Холли проштудировала их с рвением религиозного фанатика. Она расписывала и планировала свое питание с такой же дотошностью и самоотверженностью, с какой подходила к своим тренировкам. В ответ тело выполнило свою часть сделки. Оно стало стройным, сильным и эффективным. И оно было красивым.

– В общем, так, – сказала Алабама после непродолжительного молчания. – Сегмент начинается у подножия вон того холма, – указала она. – Вон там, у церкви.

Проследив за пальцем Алабамы, Холли увидела красный церковный шпиль, словно пронзавший стену черно-зеленых утесов позади.

– Мы можем пробежать с милю, чтобы разогреться, а потом пойти? – Алабама перевела серьезный взгляд на Холли.

Та в ответ кивнула.

Когда они через несколько минут стартовали вниз по склону в сторону воды, дорога порадовала Холли своим резким уклоном вниз. Но даже несмотря на это она с каждым шагом все острее ощущала незнакомую тяжесть в теле. Она не бегала уже несколько недель, и это предательски выдавало ее затрудненное дыхание. К счастью, Алабама тараторила слишком быстро и громко, чтобы его услышать.

– Я не всегда бегала, – призналась она, удивив Холли своим неизменившимся дыханием. – Я даже не любила бегать. В средней школе я всегда говорила учителю по физкультуре, что у меня менструальные спазмы, чтобы откосить от разогревочного круга.

Холли попыталась не обращать внимания на непривычное ощущение между бедрами – куски плоти терлись друг о друга, чего раньше никогда себе не позволяли. Был момент – и не слишком давно – когда она даже рассчитывала выиграть забег, который они с Робин наметили на то лето. В надежде на выигрыш Холли вынашивала грандиозный план: она пожертвовала бы денежный приз на благотворительность, и люди стали бы нахваливать ее друг другу, говорить, какая она добрая, милосердная и скромная.

– Но бегать, на самом деле, классно, – продолжила Алабама. – Поначалу мне, конечно, было тяжело, но сейчас я втянулась и, на самом деле, могу бегать долго. – Она сделала вдох между предложениями, говоря так, словно они и не бежали, а шли спокойным, размеренным шагом. – Я слушаю преимущественно подкасты. Не музыку. Знаете, я начала лишь пару месяцев назад, а сейчас уже дослушала до конца первый сезон «Серийных убийц». Вы их слушали? «Серийников», я имею в виду? Генри, мой муж, говорит, что все подкасты повторяют телешоу в стиле тру-крайм. Но я так не думаю. По-моему, они гуманнее.

На этих словах Алабама замолкла, словно ожидая подтверждения. Холли что-то промычала, не в силах выдавить ничего другого. Ни с того ни с сего (и к своему удивлению) она вдруг испытала огромный всплеск гнева. Скорее, даже ярости. Свой успех Холли всегда считала личной заслугой, а себя – уникальной и незаменимой на этой стезе. А сейчас она поняла, что это было не так: «Я могу все разом потерять, но всегда найдется какая-нибудь Алабама-черт-ее-дери-Вуд, поджидающая в очереди, чтобы занять мое место».

Чем больше они удалялись от мини-гостиницы, тем внимательнее Холли прислушивалась к ощущению в своей груди: в ней будто поселилось что-то невидимое, но неумолимое и суровое.

В конечном итоге голос Алабамы стал фоновым шумом. И оставался им до того момента, когда Алабама повернулась к ней и спросила:

– С вами все в порядке?

Алабама бросила на нее обеспокоенный взгляд, и Холли снова захлестнула волна гнева. Ее больше всего прочего обижала и возмущала жалость. Особенно учитывая ее источник. Но все же, когда они сбавили темп, Холли почувствовала, как ее тело жаждало облегчения. И, как бы ей ни было это противно, она позволила Алабаме остановиться и остановить себя.

– Со мной все в порядке, – сказала Холли, делая вид, будто изучает окрестности: неразмеченную дорогу без каких-либо знаков, безупречно окрашенный забор. Солнце грело хорошо, но ветер у воды показался ей более холодным. Он прилепил несколько выбившихся прядок к ее потному лицу. – Просто чувствую себя с утра не лучшим образом.

– Тошнит? – спросила Алабама, одарив Холли понимающим взглядом. Словно намекала на секрет, которым та с ней поделилась ранее. И это было странно. Хотя… не страннее всего остального в этой чертовой девице.

– Я просто устала. – Холли отвела глаза от Алабамы и устремила взгляд на церковь, показавшуюся впереди.

Она выглядела и больше, и меньше, чем ожидала Холли – приземистая и строгая, с белыми стенами и острыми углами, как модель церкви, выполненная человеком, в действительности не знавшим, как выглядят церкви. Угнездившись на холме над всеми другими постройками, она словно надзирала за деревней, простиравшейся внизу.

– Мы можем не бежать дальше, если вы не хотите, – сказала Алабама.

Это были самые нормальные слова из всех, что Холли от нее уже услышала. И голос Алабамы был окрашен теплотой, сочувствием и даже легкой симпатией. Внутри Холли что-то заклокотало и до некоторой степени успокоило ее. Возможно, люди ее жалели, но она пока не была готова это принять.

– Нет, я хочу, – твердо выговорила Холли. – Если вы не раздумали.

– Нет-нет, я не раздумала. Я тоже хочу, очень-очень хочу, – энергично закивала Алабама.

– Тогда побежали, – сказала Холли, похлопав ноги пальцами. Адреналин проявился в неожиданных местах: за пупком, в грудной клетке, в зоне между носом и верхней губой. Эти ощущения не отличались от нервного возбуждения, которое Холли испытывала перед любым другим забегом в своей жизни. Алабама подняла руку, и за долю секунды – пока она не включила свой хронометр – Холли осознала: этот забег значил для нее не меньше, чем все прежние.

– На старт, внимание… – опустила руку Алабама, – марш!

Пятки Холли вонзались в землю, подошвы кроссовок чуть скользили на неутрамбованном гравии. А потом перед глазами поплыли разноцветные пятна. Похоже, тело оказалось не готовым к резкой смене скорости.

Несколько секунд Холли слышала лишь синхронный хруст гравия под их ногами. Периферийным зрением она увидела Алабаму – вспышку голубого и светоотражающего серебра. Холли попыталась выжать из своего тела все, на что оно было способно – больше, чем просто дискомфорт, больше даже, чем боль.

Рядом четче вырисовалось плечо Алабамы: Холли различила изящный изгиб в том месте, где под кожей скрывалась ключица, а затем и ее светло-русую косу, хлеставшую по безрукавке.

Вдруг в Холли что-то затрепетало. Несогласие волнами прокатилось по телу. Церковь была уже близко, практически перед ними, и она наклонилась – скорее в падении, нежели в беге. И все же Алабама опережала ее! Сначала на два шага, затем на три, а потом уже на четыре.

Холли увидела свою руку: она вытянулась вперед против ее воли, словно вообще была не связана с ней. Холли не сознавала, что вознамерилась ею сделать. А может быть, и сознавала. Мысленно она увидела, как ее пальцы обвились вокруг толстой косы Алабамы; Холли потянула и свернула шею соперницы.

И в этот миг послышался хруст. Но хрустнула не шея Алабамы. Под беговыми тайтсами Холли заверещало от боли подколенное сухожилие. Холли резко остановилась – одновременно с Алабамой, триумфально потрясшей в воздухе кулаками.

Холли – вне себя – громко вскрикнула.

Алабама резко развернулась, со все еще поднятыми руками. Холли уже лежала на земле, одной рукой схватившись за сухожилие. При падении она выставила другую руку, чтобы смягчить приземление, но вышло только хуже. Ладонь с такой силой ударилась о дорогу, что на глаза навернулись слезы.

– Вы в порядке? – поинтересовалась Алабама с присущей ей назойливостью.

И Холли подумала о своей руке, вытянутой вперед: она была так близко к косе Алабамы!

Холли переключила внимание на ногу, где под рукой пульсировала мышца. Через силу она отвела поврежденную ногу назад – всего на долю дюйма. Сухожилие горело, но не ужасно. Наверное, она его растянула. «Но это не так плохо!» – сообразила Холли. У нее теперь было оправдание, почему она не сумела перегнать соперницу, а стояла сейчас на четвереньках.

Воздух был насыщен солью и солнечным светом. Какая-то птаха насвистывала под ветерок. «Интересно, – подумала Холли, – я действительно смогла бы схватить Алабаму, если бы не травмированное сухожилие?» То, что она не ответила на свой вопрос сразу, и было ответом как таковым.

Краем уха Холли услышала, что Алабама двинулась к ней. Рот Холли открылся – ей захотелось снова закричать, но уже на Алабаму. Чтобы эта коза убралась восвояси. Отлипла от нее, оставила, наконец, в покое. Но вместо того, чтобы все это прокричать, Холли повернулась к поросшей травою обочине, и ее жестоко вырвало.

Глава 24

Селеста

Накануне

Национальный парк Ватнайёкюдль, Исландия



Однажды, когда Белла еще не родилась, а муж только начал работать в своей рекламной фирме, он принес домой футуристические защитные очки – подарок от клиента. «Прибор ночного видения», – сказал Луи с детским восторгом в голосе, взял Селесту за руку и повел в их комнату. На секунду Селеста почувствовала себя девчонкой, с замирающим от радостного предвкушения сердцем. А потом Луи – все еще в одежде с улицы – затянул ремешок очков на ее голове и выключил свет, полностью дезориентировав жену, потому что хорошо знакомая ей спальня вдруг трансформировалась в необычный, невероятно красочный мир.