8
Адель проснулась с большим трудом – накануне ей долго не удавалось уснуть. Когда она спустилась в ресторан, Джереми уже доедал свой завтрак.
– Давненько я так сладко не спал, – сказал он радостно. – Кстати, сегодня отличная погода, сможем ехать с открытым верхом. Вы проголодались? Я вот проснулся зверски голодным. Попробуйте яйца, они прекрасны – прямиком с фермы, буквально вчера из-под курочек, у меня в этом нет никаких сомнений. Ничего общего с яйцами из магазинов, уж я-то знаю, о чем говорю.
– Да ты вообще много говоришь, – проворчала Адель.
– Может, и так, я в хорошем настроении. А вот вы, видимо, не в духе.
– Ну, по крайней мере, до тех пор, пока не выпью чаю.
– Ладно, оставляю вас в покое, не буду навязываться, – сказал он, поднимаясь.
– Сядь, пожалуйста, обратно. Ты вовсе не навязываешься.
– У вас все в порядке?
Официантка поставила перед Аделью чайник, та сразу налила себе чашку чаю, потом вторую. Джереми зачарованно смотрел на Адель.
– Ты никогда не видел, как женщина пьет утром чай? – улыбнулась она.
– Видел, но не так, как это делаете вы.
– Я что, как-то не так держу чашку? Шумно пью?
– Нет, я совсем о другом. Даже не знаю, можно ли мне вам о таком говорить.
– Попробуй – узнаем.
– Я думаю, что вы очень красивая. Вот.
– Лесть тебе совсем не к лицу. Но спасибо за комплимент.
– Это не комплимент, я искренне!
– Комплимент вполне может быть искренним. Ты или действительно в отличном настроении, или у тебя странные вкусы; я только что видела свое отражение…
– Ну, может, мы видим не одно и то же, – перебил ее Джереми.
– Мне бы не хотелось об этом говорить. Может, сменим тему?
– Вам неприятно, когда говорят, что вы красивая? Почему?
– Эти твои почему сводят меня с ума!
– Разве плохо – задавать вопросы?
– Нет, конечно. Ты прав, можешь задавать мне столько вопросов, сколько захочешь, но только давай больше не говорить о моей внешности, прошу тебя.
– Хорошо, давайте о скучном. Нам еще долго ехать?
– Еще порядочно, так что пора в путь: в это время года дни короткие, а я не люблю ездить в темноте. Я заплатила за номера, не спорь, ведь это из-за меня ты провел здесь эту ночь.
Джереми скорчил недовольную мину, но возражать было уже поздно. Он открыл дверь, ведущую на парковку.
– В следующий раз, чур, я плачу, – сказал он, выходя. – Пообещайте мне, а то я дальше не поеду… и напоминаю, что механик в дороге вам очень даже не помешает.
Адель посмотрела на свою одинокую машину на парковке.
– Ведь ты меня заверил, что сам ее проверял и что она сможет еще месяцы ездить без малейших проблем, разве нет?
– А вот когда я вам сказал, что вы красивая, вы мне не поверили. Простите, конечно, но нельзя же верить только в то, во что хотите.
Искренняя улыбка озарила лицо Адель, она чуть не рассмеялась.
– Да что я такое сказал? – не понял Джереми.
– Главное, не говори ничего больше. Поехали, – ответила Адель.
Джереми опустил верх машины, Адель села за руль, и «Джулия» завелась с первого же оборота.
Было тепло, вдоль дороги тянулись сельские пейзажи. На повороте ветер сорвал с головы Адели платок. Джереми резко повернулся, чтобы поймать его, но ветер оказался проворнее.
– Вы не остановитесь?
– Нет, если он решил от меня улететь, тем хуже для него. Мне не нужен этот нелепый платок.
– А что вам нужно?
– Сейчас или вообще?
– Все равно.
– Да я и сама толком не знаю, что мне нужно, зато могу тебе рассказать, что нужно нам всем. Об этом написал какой-то поэт. Я забыла его имя, но запомнила его слова. Мне они показались настолько верными, что я выучила их наизусть: «Нам нужны истории о том, какой разной бывает любовь: истории молодых родителей, которые в четыре часа утра счастливо смеются потому, что их ребенок наконец перестал кричать; истории о мужском братстве и дружбе; нам нужны истории о тех, кто находит силы говорить о том, что очень важно для нас, но мы не осмеливаемся рассказать об этом даже друзьям; нам нужны истории женщин, которые полюбили и обрели, наконец, душевный покой. Нам нужны истории пар, которые живут вместе уже тринадцать лет, в которых один супруг приносит другому стакан воды еще до того, как он об этом попросит, нам нужно знать о том, что как бы эти супруги ни спорили, какие ссоры ни превращали бы их спальню в поле битвы, каждый вечер они возвращаются в общую кровать и, засыпая, мечтают вновь научиться любить друг друга, как в первые дни их романа. Нам нужны истории людей, которые нашли друг друга в хорошие времена, и людей, которые повстречались в трудные времена. Нам нужны истории людей, которые любят друг друга спокойной любовью. И истории, которые начинаются со слов: “Сначала я все потерял, зато потом…” Нам нужны истории, рассказанные теми, кого мы любили, но были слишком далеко от них, чтобы сказать об этом. Нам нужны и наши собственные истории, ведь если, глядя на себя в зеркало и видя все наши недостатки и наше упрямство, мы все же находим для себя несколько приятных слов, значит, речь тоже идет о любви».
Джереми задумался и следующий час ехал молча.
Показался холм, на котором не росло ни единого кипариса. С тех пор, как они с Аделью отправились в путешествие, Джереми чувствовал, как в его груди растет странное чувство. В какой-то момент Адель решила включить радио; потянувшись к выключателю, она случайно задела колено Джереми, и он ощутил, что чувство, растущее в его груди, переполнило его. Время от времени Адель коротко посматривала на Джереми, как будто убеждаясь, что он все еще рядом. И каждый раз Джереми делал вид, что ничего не замечает, а когда взгляд Адели возвращался на дорогу, он с нетерпением ждал момента, когда она снова на него посмотрит.
Через полчаса они выехали на большую равнину. Оливковые деревья виднелись насколько хватает глаз. Воздух был напоен ароматом ракитника. Джереми вдруг начало тяготить молчание. Неслыханное дело, ведь он всегда посмеивался над теми, кто боится тишины и болтает о всякой ерунде, просто чтобы не молчать. Он украдкой наблюдал за Аделью. Почему она улыбается? Уж точно не потому, что едет на похороны. Может быть, она просто в хорошем настроении; а может, это он что-нибудь сморозил? Джереми показал пальцем на холм без кипарисов, пока тот не успел скрыться из виду.
– Смотрите, лысый холм! – постарался он перекричать орущую во все горло певицу на записи. – Наверняка был пожар, а деревья так и не выросли.
Он хотел просто поболтать ни о чем, но Адель задумалась и, казалось, не слышала его.
– А как это – играть в церкви на похоронах? – вдруг спросила она.
– Очень прибыльно! На похоронах люди дают намного больше чаевых, чем на свадьбах, и не ругают за фальшивые ноты. Удивительно, правда?
– Удивительно, что это все, что ты можешь сказать по этому поводу!
Джереми расхохотался.
– Простите, но видели бы вы свое лицо, когда я об этом говорил, это было забавно.
– Ты надо мной смеешься?
– Немного. На самом деле не все похороны одинаковые, некоторые особенно берут за душу. Вообще с ума сойти, как много смерть рассказывает о жизни. Например, можно многое узнать по тому, сколько на похороны пришло гостей и как они себя ведут, по их взглядам… А когда все собираются у могилы, почти всегда видно, кто скорбит по-настоящему, а кто – нет. Звучат выразительные речи, полные громких слов, но порой лишенные настоящих чувств. А вот в молчании часто слышна самая глубокая боль. Вы что, боитесь ехать на эти похороны?
– С чего это ты решил?
– По этим вашим разговорам.
– Почему ты не веришь в Бога?
– Я сказал, что я перестал в Него верить, это не одно и то же. Когда я был мальчишкой, у меня не было выбора, мой отец никогда бы не допустил, чтобы было иначе. Он трудился и молился всю жизнь, он не был великим кутюрье, это был простой честный мастер. Всю жизнь он шил костюмы для других, а у самого был только один. В этом костюме его и похоронили. Отец любил мою мать, а она оставила его ради коров. Он умер совсем один, и самое ужасное – это то, что в конце жизни он забыл, что такое счастье. Соблюдение поста ничего не меняет в жизни людей.
– Но это традиция, которая их объединяет. А я потеряла свою мать. Правда, она не умерла – решила уйти из моей жизни. Мне было семнадцать лет. Все мое детство мама без конца повторяла, что посвящает себя мне. Когда она решила, что я достаточно подросла, она оставила мне записку.
– И что там было?
– Что я уже взрослая и она мне больше не нужна.
– Всем нужны матери, – возмутился Джереми.
– Ей, надо полагать, больше не нужна была дочь.
– И тогда вы ушли из дома?
– А что еще мне было делать?
– Ясное дело, положить записку туда, где вы ее нашли, и сделать вид, что не заметили.
– Я была слишком горда. Но я не жалею о своем решении, ведь если бы я промедлила хоть один день, моя жизнь могла бы сложиться иначе, и тогда я никогда бы не встретила Джанни.
– Ну, если так, то вы поступили правильно…
– У тебя не слишком убежденный вид, – сыронизировала Адель. – По правде говоря, я была так напугана. Я злилась на себя за эту слабость.
– Вам было всего семнадцать, и вы только что ушли из дома – вы были какой угодно, только не слабой, поверьте, вы просто об этом не догадывались. Мы многого о себе не знаем. Иногда бывает достаточно встретить нужного человека, чтобы узнать себя.
– Ты прав. Ты еще этого не знаешь, но ты – настоящий джентльмен.
– Как скажете… Это ведь хорошо?..
– А теперь ты расскажи мне, почему ты сел на этот корабль.
Джереми ответил, что у него не было никакого четкого плана, кроме главного пункта – отправиться в путешествие, а там как пойдет, – он всегда умел выпутываться. Не желая продолжать этот разговор, он быстро сменил тему:
– А зачем вы зажгли свечи, когда мы были на колокольне? Там же есть электричество, я видел провода на балках.
– Если включить свет, в кабинете приходского священника сразу загорается маленькая красная лампочка. А мне не хотелось выдавать наше присутствие. Эти свечи всегда там, даже после того, как провели электричество, такова старинная традиция. На протяжении веков мастера ухаживали за часами по ночам, пока люди спали. Мне случалось работать как они, при свечах. Весь механизм выглядит иначе и словно дышит, наверное, из-за игры теней и бликов.
– Механизмы дышат, а мастера за ними ухаживают… Вы говорите о часах, как если бы они были живыми.
– Я верю в то, что они живые, так же твердо, как иные верят в Бога, – ответила Адель.
– Об этом та история, которую вы мне хотели рассказать?
– Нет, речь не об истории, а о легенде. Она рассказывает, что великие часовщики сумели разгадать тайны времени. Восемь из них, самых талантливых, разработали астрономические часы, особые детали которых, расположенные в определенном порядке, могли замедлять и даже останавливать время. Великие часовщики потратили годы, чтобы собрать и отрегулировать этот механизм, и использовали его впервые в 1627 году в Зальцбурге. С наступлением ночи они наконец запустили свои астрономические часы и стали наблюдать с колокольни за тем, что происходит. Несколько мгновений спустя они с удивлением заметили, что люди, лошади, повозки замедлили свое движение, они двигались все медленнее до тех пор, пока вовсе не застыли. Это зрелище восхитило и напугало великих часовщиков. Они спустились с колокольни, чтобы вблизи увидеть результаты своих трудов. На углу улицы один из них заметил молодую женщину, зависшую в воздухе, как будто она выпала из окна. Он позвал других часовщиков, они подхватили девушку и затем уложили в постель. На ночном столике они нашли прощальную записку, которую девушка оставила после того, как жених разорвал с ней помолвку. Часовщики продолжили путь, счастливые, что спасли жизнь, уверенные, что изобрели средство избежать многих трагедий. Понемногу время вступило в свои права, люди начали двигаться, сначала медленно, а потом все стало как раньше. Казалось, никто не понял, что произошло. Десять дней подряд часовщики замедляли ход времени. Они еще не знали, что каждый час, пока весь город замирал, для них проходил как один год. За десять ночей они постарели на десять лет, и это отразилось на их лицах.
Пытаясь понять, почему так происходит, часовщики предположили, что из-за близости к астрономическим часам они оказывались каждый раз в другом временном измерении, чем весь город. И поскольку они замедляли ход времени настолько, что сами его не замечали, но при этом не останавливали его полностью, для них время летело быстрее. Великие часовщики решили уничтожить свое изобретение. Но один из них не мог на это решиться. И вот ночью он в одиночку отправился в зал с астрономическими часами, достал из механизма важнейшие детали и скрылся. По легенде, он верил, что в будущем найдутся часовые мастера, способные правильно собрать и использовать этот механизм, и потому разделил детали астрономических часов, встроив их в десять разных часов по всему миру. Тому, кто найдет все эти детали, соберет их воедино и усовершенствует изобретение великих часовщиков, будет подвластно время.
По лицу Джереми было видно, что рассказ Адели произвел на него сильное впечатление.
– Это всего лишь легенда, – напомнила она.
– Все легенды начинаются с настоящих историй, – ответил Джереми.
– А потом эти истории пересказывают разные люди разных эпох, и каждый добавляет к ним по новой главе. Так легенды и доживают до наших дней.
– Вы тоже добавили свою главу?
– Сегодня нет, но вчера… Хорошо, ты ведь все равно будешь настаивать, пока я тебе все не расскажу… По мере того как шли годы, мой любимый мужчина все больше тревожился из-за нашей разницы в возрасте, наконец это стало его навязчивой идеей. Он жалел, что родился слишком рано, что прошел долгий путь по дороге своей жизни. И поскольку я никогда не смогла бы его догнать, он мне объяснил, что однажды мне придется его оставить – чтобы в полной мере жить своей жизнью.
Я, конечно, ничего не желала слышать и твердо решила доказать ему, что он не прав. И вот я изо всех сил спешила как можно скорее повзрослеть. Я постоянно читала книги: из них я узнавала о том, что еще не успела пережить сама, читала о том, что интересовало Джанни. Страстью Джанни было искусство, я тебе уже говорила, что он был художественным редактором? Каждый раз, когда я отправлялась в другой город ремонтировать или настраивать часы, я там задерживалась, чтобы походить по музеям и послушать лекции о выставках. Как только я возвращалась, я рассказывала Джанни обо всем, что узнала. Вечера напролет мы спорили о трактовке произведений или замыслов художников. Я хотела одержать верх в споре, показаться ему более знающей. Мы скандалили, хлопали дверями, порой даже расходились спать по разным комнатам. А на следующий день к завтраку мы уже обо всем забывали.
То, что мы становились все ближе, не успокаивало Джанни, а как раз наоборот. Чем больше он меня любил, тем больше я любила его. И тем больше он хотел, чтобы я его оставила. В какой-то момент это стало невыносимо. Я уехала в путешествие, чтобы поработать… подальше от него. Я запиралась в темных залах с механизмами старинных часов, я формовала новые детали или меняла зубчатые колеса, когда их невозможно было починить. И в каждых старинных часах я искала те самые детали из легенды, лишние, чуждые им элементы… Так было в Солсбери, Уэлсе, Руане, Праге и Эксетере. Через несколько лет я нашла странную деталь в часах церкви Святой Марии в Оттери-Сент-Мэри, следующую – в Калстоке, еще одну – в Дареме, потом в Венеции и, наконец, последнюю, – в Риме. Я так мечтала раскрыть тайну времени, что научилась очень быстро находить посторонние элементы в механизмах башенных часов. Я верила в эту легенду, и моя любовь лишь придавала мне упорства. Ты видишь, в итоге из-за вспышек гнева и отчаяния Джанни я стала одним из лучших часовых мастеров. Но я так и не смогла собрать механизм, способный замедлить время, который за тридцать дней сделал бы меня ровесницей Джанни. Все женщины ищут способы стать моложе, я же хотела состариться.
– А я думаю, что он не понимал, как ему с вами повезло.
– Ты точно настоящий джентльмен, – улыбнулась Адель. – А в твоей жизни есть женщина? Ну, та самая?
Джереми отвернулся к окну.
– Ну вот, – продолжила Адель. – Теперь ты будешь смотреть в окно, пока я веду машину, а через час скажешь: «Посмотрите, какое дерево!»
– Не думаю, что я много для нее значил…
– Расскажи мне побольше, я тебе скажу, что я думаю, если, конечно, мое мнение тебя интересует…
– Вы надеетесь меня этим поймать?
– Где вы познакомились?
– На ферме моей матери, она занималась бухгалтерией.
– И у твоего бухгалтера есть имя?
– Камилла.
– И кто из вас увлекся первым?
– Как только Камилла пришла работать на ферму, я сразу в нее влюбился. Камилла много говорит, но задает мало вопросов; у меня все наоборот, как вы уже сами заметили. Мы дополняли друг друга. Она была так рада получить работу на ферме, что просто лучилась счастьем. Камилла любила животных, но у нее не было денег, чтобы пойти учиться на ветеринара. Любить животных и заниматься ими – разные вещи. Чтобы за ними ухаживать, мало просто любить их гладить. Я думал только о Камилле, но она меня не замечала, и чтобы ей не докучать, я держался от нее подальше и старался не думать о ней. Днем это было несложно, я был очень занят ремонтом техники или работой, но, когда наступала ночь, я больше не мог думать ни о ком другом. Два года мы только здоровались и прощались; а потом я как-то летом приехал на ферму, и она вдруг повела себя иначе. Я тогда отпустил бороду, может, ей это понравилось.
– Она влюбилась, потому что ты отпустил бороду?
– А вы знаете, почему люди теряют голову? Как бы то ни было, Камилла в меня влюбилась, – а когда я брал ее на борт старины «Берлиоза», я чувствовал себя героем фильма «Английский пациент».
– А кто это – Берлиоз?
– Наш маленький самолет-опылитель, в нем только одно место, но Камилла такая легонькая, что без проблем помещалась со мной в кабине.
– Ты умеешь летать на самолете?
– Это намного легче, чем правильно развернуть зерноуборочный комбайн на краю поля, уж поверьте мне. Наше счастье длилось два года, я проводил с Камиллой выходные, а в остальное время думал только о ней. Я уехал от отца из города, чтобы устроиться на ферме и проводить там все время. Но у нас ничего не вышло. Ее стало раздражать мое молчание, она винила меня за то, что к вечеру я уставал, и упрекала в том, что мы редко выходим в люди. Я напрасно старался… она ничего не замечала, даже когда я одевался специально для нее. Обычное дело, так случается, когда проходит любовь. А потом отец заболел, и я вернулся в город, чтобы быть с ним рядом и заботиться о нем. Однажды вечером, когда я ждал свой поезд, Камилла проходила мимо и просто махнула мне рукой на прощание. Больше я не приезжал.
– И тогда ты решил уплыть на том корабле?
– Немного позже, и не из-за нее. Я же работал в церкви, и когда мой отец умер, я понял, что никогда уже не смогу вернуться к матери. Она даже не приехала на его похороны, сказала, что у ее любимой кобылы сложно проходит выжеребка. Простите, мне не стоило об этом все рассказывать, у вас и так нелегко на сердце.
– То есть Камилла ничего не поняла?
– Не поняла чего?
– Что ты смотрел только на нее, слушал только ее, потому и молчал. Она не поняла, какой ты нежный и отзывчивый, не заметила этого света в твоих глазах? Чего же еще она хотела? Чтобы рядом был мужчина, который не видит и не слышит никого, кроме себя самого?
Внезапно Адель замолчала – одновременно с нахлынувшими на нее эмоциями.
9
Через час они остановились на заправке; Джереми наполнил бак и купил два сэндвича. В двадцати километрах от заправки Адель и Джереми решили перекусить. Они устроились в тени плакучей ивы и принялись за сэндвичи.
– Это он вам ее подарил? – спросил Джереми, кивнув на «Джулию».
– Нет, я купила ее у хозяина автомастерской, на которого ты успел поработать. В Вене…
– Что – в Вене?
– Я ее купила на деньги, которые заработала в Вене. Там были одни часы, которые с трудом поддавались ремонту; два мастера не справились, а у меня получилось. Но Джанни считал эту машину слишком мощной и опасной.
– Ну, он еще не видел, как хорошо вы водите, – сыронизировал Джереми. – Нам еще долго ехать?
– Если ты наконец доешь свой сэндвич, мы будем на месте уже сегодня.
– Как скажете… – ответил Джереми, откусывая сэндвич.
Дорога петляла между холмами. Джереми ждал, когда, наконец, появится дом, в котором Адель прожила с Джанни счастливые годы. Порой он отвлекался от пейзажа и тайком поглядывал то на лицо, то на руки Адели. На поворотах она крепко держала руль, но, как только дорога становилась ровной, ее пальцы разжимались. Дважды взгляд Джереми останавливался на бедрах Адели. Он представил, какова ее кожа на ощупь, и покраснел от желания. Желания, которое отличалось от того, что он испытывал к Камилле: ему нравилось заниматься с ней любовью, но то было просто влечение, а сейчас он находился во власти сильного чувства. Они ехали мимо белой ограды, которая, казалось, никогда не закончится. Внезапно Адель помрачнела. Джереми решил, что она каким-то образом догадалась, о чем он думал, и разозлилась на него.
– Это не то, что вы подумали, – прошептал он.
– А что я должна была подумать? – сухо ответила она.
– Вы сердитесь?
– Кто тебе сказал?
– Ваше лицо.
– Я не понимаю, о чем ты говоришь.
– С тех пор как мы проехали мимо тех больших кованых ворот, вы чертовски злы.
– Так, может, это ворота меня и разозлили, не все же в мире вертится вокруг тебя.
Или она упорно отрицает очевидное, или он о чем-то не знает. Джереми очень хотелось избавиться от сомнений.
– Я могу узнать, чем вас так разозлили эти ворота?
– Я бы не хотела это обсуждать.
– Я никогда раньше не видел, чтобы кто-то злился на ворота, разве что… Вы знаете владельца этой земли? Она кажется огромной, она тоже принадлежала вашему мужу?
– Мы никогда не были женаты, во-первых, а во-вторых, мы никогда бы не поселились в таком помпезном доме.
– Стало быть, эти места вам известны. Так кто хозяин этого помпезного дома?
– Знаешь, а ты прошел мимо своего призвания – ты прирожденный сыщик!
– Может, и так, но вы не ответили на мой вопрос.
– Хозяин этого дома – пижон с дурным вкусом, только такой и мог здесь поселиться. Давай уже сменим тему.
– А чем занимается этот тип?
– Камилла тебе никогда не говорила, что ты бываешь очень надоедливым?
– Оставьте Камиллу в покое.
– Если ты оставишь в покое Альберто.
– Да что он вам сделал, этот Альберто?
– Ты невыносим, я же сказала, что не хочу об этом говорить.
– Да я понял, просто так иногда бывает, что о чем-то трудно говорить, но если постараться подобрать слова и поделиться этим, то на душе станет легче. Я это знаю потому, что я никогда никому не рассказывал о Камилле, а после того, как я поговорил о ней с вами, мне стало намного лучше.
– Стало не больно вспоминать о ней?
– С ума сойти, как вам удается угадывать, что у других на уме! На корабле я даже подумал, что вы вообще все обо всех знаете. Но со мной у вас как будто невероятная близорукость. Это как с ясновидящими – есть люди, которых они не видят. Ну, раз вы не хотите мне рассказывать, чем он вам досадил, этот Альберто, расскажите мне просто о том, кто он такой.
– Тип, который решил, что раз у него есть власть, то ему все дозволено.
– Понимаю, мужчина, который злоупотребляет своей властью над женщиной, такой красивой, как вы… не говорите мне больше ничего, а то я придушу его.
– В добрый час, – вздохнула Адель.
Джереми глубоко вздохнул и выжидающе посмотрел на Адель.
– Да что за мания у тебя, ты ведь от меня не отстанешь, пока я не расскажу тебе, как все было, так?
– Вы делаете успехи в предвидении.
– Альберто долгое время занимал должность префекта этого региона, очень важная персона. Не знаю, так ли уж я была красива, во всяком случае, он положил на меня глаз. Когда мэр и священник назначили меня городским часовым мастером, они организовали небольшой прием в мою честь. Там мы с Альберто и познакомились. Он сразу стал флиртовать со мной и поначалу был весьма любезен, однако после нескольких моих отказов от его манер не осталось и следа.
– И как-то вечером?..
– Я возвращалась из поездки, моя машина сломалась прямо возле этих ужасных ворот. Я прождала на обочине целый час в надежде, что кто-нибудь остановится и поможет мне. В это время Альберто как раз возвращался домой в своем роскошном кабриолете.
– У него тоже был кабриолет?
– У него был роскошный коллекционный автомобиль, ничего общего с моей старенькой машинкой, впрочем, это и не важно. Он остановился и предложил мне подождать приезда эвакуатора в его доме, уточнив, что, если эвакуатор будет задерживаться, его дворецкий отвезет меня домой.
– И вас ничего не насторожило?
– Конечно, насторожило, но что мне было делать – уже темнело, а я была одна на безлюдной дороге…
– Логично. Итак, вы сели в его роскошный автомобиль, и что-то пошло не так?
– Ты опять меня допрашиваешь! Мы приехали к нему в дом, и пока дворецкий вызывал эвакуатор, Альберто предложил мне выпить воды. К этому времени я целый час провела на жаре и умирала от жажды. Он отвел меня в свой кабинет, и кухарка принесла нам воды. Как только она вышла, Альберто завел со мной светскую беседу и стал подходить ко мне все ближе и ближе.
– Все ясно, избавьте меня от продолжения, – вздохнул Джереми, заметив, что в глазах Адели блеснули слезы.
– Ты хотел все знать – так слушай! Он повалил меня на пол и стал целовать, – продолжала Адель. – Я отбивалась и напрасно звала кухарку, она не вмешалась, хоть и все слышала – я это поняла по ее взгляду уже потом, когда убегала. Альберто удалось расстегнуть мой лифчик, он трогал меня руками… Тут я смогла неожиданно ударить его и вырваться. Я выбежала из его кабинета и наткнулась на кухарку, и та показала мне, где выход. Я бежала по аллее до самых ворот, потом по дороге… вдруг со мной поравнялась машина, это был шофер Альберто. Он умолял меня сесть в его машину, клялся, что у него приказ отвезти меня домой. Должно быть, такое происходило не впервые: чтобы меня убедить, водитель протянул мне гаечный ключ. Как он объяснил, для самозащиты: если бы я почувствовала себя в опасности, могла бы его им ударить.
– И ваш Джанни не отомстил за вас?
– Он об этом так и не узнал.
– В таких маленьких городках ничего невозможно скрыть, все всё друг про друга знают; а тут… такая красивая женщина, как вы, и этот хищник…
– Джанни часто сбегал от реальности в свой мир, – перебила его Адель.
– Мир, далекий от вас?
Джереми нервно топал ногой по полу; он чувствовал, как в нем поднимается волна небывалого гнева. От ярости он прикусил губу и так сжал кулаки, что ногти впились в ладони.
– Это было давно, – добавила Адель. – Не стоило мне рассказывать тебе эту историю, тем более на сердце у меня легче не стало.
Они миновали три холма и пересекли две равнины, и за это время ни Адель, ни Джереми не проронили ни слова. Гул мотора был почти не слышен, его заглушало пение цикад, разливавшееся в послеполуденном зное. А потом вдруг откуда-то спереди раздался чавкающий звук.
– А ты говорил, что я месяцами смогу ездить без малейших проблем, – усмехнулась Адель, почувствовав, как руль дрогнул в руках.
Джереми выглянул в окно.
– Пробито колесо, я здесь ни при чем.
– Ну конечно же это случилось по моей вине.
– Или по вине гвоздя или острого камня, валяющегося на дороге, шины с возрастом становятся очень нежными.
– В отличие от людей.
– Остановитесь здесь, я заменю колесо, и тогда, может быть, вы прекратите на меня злиться.
Адель остановилась у кювета. Джереми вышел из машины и перед тем как полезть в багажник за запасным колесом и ящиком с инструментами, снял куртку и бросил ее на сиденье машины. Когда он стал поднимать «Джулию» домкратом, Адель с невозмутимым лицом осталась сидеть в машине.
– Это очень по-взрослому дуться вот так, кроме того, это вы домкрату усложняете работу – не мне! – крикнул Джереми.
Он взял баллонный крестовой ключ и, нажимая ногой на его противоположный конец, ослабил все болты и снял колесо.
Пока Джереми хлопотал, стоя на коленях перед лежащим колесом, из внутреннего кармана его куртки на сиденье машины выскользнул бумажник. Какое-то время Адель просто смотрела на потертый бумажник, но потом любопытство одержало верх. Она взяла его в руки, открыла и нашла там, за несколькими банкнотами, фото Камиллы и сложенную вдвое газетную вырезку. Взгляд Адели задержался на фото: Камилла оказалась намного красивее, чем она могла себе представить. Адель убрала фото на место и развернула газетную вырезку. Короткая статья в местной газете рассказывала о кражах в церковном приходе. Молитвенник, серебряная чаша, деревянное распятие, украшенное полудрагоценными камнями, – опись показала, что исчезло с десяток предметов церковного обихода. В процессе расследования подозрения полиции пали на органиста, и того временно отстранили от работы. Адель сложила пожелтевшую бумагу и вернула ее на место, в бумажник.
Вскоре она услышала скрип домкрата и почувствовала, как «Джулия» снова принимает горизонтальное положение. Джереми отправил пробитое колесо и коробку с инструментами в багажник и захлопнул его.
– Вот теперь она может ездить месяцами, но надо будет отремонтировать пробитое колесо на случай нового прокола, – сказал он, садясь в машину.
Адель молча завела мотор.
Миновав перевал, они спустились в широкую долину, и лишь километрах в ста от них виднелись далекие холмы.
– Вы думаете, мы приедем до темноты? – спросил Джереми, глядя на часы на приборной панели.
– Я что, еду слишком медленно?
– Да нет, я просто спросил. Вы еще долго собираетесь на меня злиться за то, что вам причинил Альберто?
– Да не злюсь я на тебя!
– Я все понимаю и обещаю больше не приставать с вопросами. Разве что вы сами захотите поговорить – в этом случае не сомневайтесь!
– Ни за что не упущу такую возможность, – ответила Адель и включила радио.
Через две песни Джереми не выдержал и переключил радио на станцию джазовой музыки. Раздались аккорды одной из композиций Джанго
[2] – Джереми считал его величайшим гитаристом в мире, но не стал делиться своим мнением с Аделью и принялся рассматривать пейзаж: за окном виднелись поля, засеянные пшеницей и ячменем, два комбайна косили люцерну. «Джулия» продолжала свой путь; вдали медленно ехал трактор с пресс-подборщиком, который время от времени выплевывал тюки сена. Поля простирались насколько хватало глаз, должно быть, это хозяйство как минимум в два раза больше, чем у его матери. На дороге появились комья земли, и Джереми вспомнил о глухом шуме тракторов на ферме у матери; скоро покажутся загоны, потом силосные башни и крыши построек. Джереми повернулся, чтобы получше все рассмотреть. Ему в голову пришла одна идея.
– Вы не могли бы свернуть вон там? – спросил он, указывая на здание фермы.
– Хочешь посмотреть на ферму? Почему бы и нет, заодно я немного отдохну.
«Джулия» свернула на дорогу, в конце которой виднелись ангары; один из них, казалось, заинтересовал Джереми больше остальных.
– Остановитесь здесь, – сказал он, – я ненадолго.
Джереми вышел из машины и направился к мужчине, шедшему вдоль изгороди.
Наблюдая за тем, как они беседуют, Адель подумала, что Джереми делится с фермером воспоминаниями о своей работе в хозяйстве матери и обсуждает трудности и радости фермерской жизни. Но их разговор затянулся. Адель посигналила, чтобы напомнить Джереми, что им пора в путь. Фермер посмотрел на нее и пожал плечами; потом развернулся и направился в ангар, Джереми пошел за ним.
– Да что они там затевают? – проворчала она.
Тут дверь ангара с громким скрежетом открылась, и Адель увидела, как Джереми и фермер медленно выкатывают из него самолет, похожий на огромную игрушку: двойные обтянутые тканью крылья и большой нос с блестящим на солнце пропеллером.
– Вам уже приходилось летать? – спросил Джереми.
Адель заинтригованно молчала, и Джереми продолжил:
– Я уверен, что вы уже любовались облаками через иллюминатор большого самолета, но сейчас речь идет о настоящем полете. Сесть в автобус и самому повести кабриолет – это ведь не одно и то же, так ведь?
– Ждешь, что я заберусь в этот видавший виды самолетик? Ты этого хочешь?
– Я хочу, чтобы вы мне доверились.
– Да у тебя хотя бы есть свидетельство пилота?
– А я просил вас показать мне водительские права, когда садился в вашу машину? Согласен, этот «Грумман» не такой поворотливый, как мой «Берлиоз», но у него есть и преимущества: два места в кабине и мощный мотор; взлетная полоса достаточно длинная, не будет никаких проблем.
– Какая полоса? – встревожилась Адель, которая не видела никакой взлетной полосы.
Джереми показал ей на дорожку, видневшуюся посреди пшеницы.
– Владелец любезно одолжил его мне на часик, так что нам надо поторопиться, особенно если мы хотим найти дорогу обратно. Давайте, ну что вам терять?
– Жизнь? – парировала Адель, подходя к самолету.
– Я серьезно, – ответил Джереми, подсаживая ее.
На секунду задумавшись, Адель согласилась. Как только она поставила ногу на опорную ступеньку, Джереми поднял ее над землей, и мгновение спустя она уже сидела в кабине самолета.
– Там наверху очень сильно дует, наденьте это, – сказал он, протянув Адели летные очки. Потом Джереми надел на нее наушники и поправил микрофон.
Он устроился на заднем сиденье, тоже надел наушники с микрофоном и очки и спросил, готова ли она. Адель готова не была, но все равно кивнула в ответ. Джереми включил зажигание и запустил двигатель. Раздался оглушительный рокот, и самолет, покачиваясь, поехал вперед.
Джереми нажал на рычаг управления двигателем, и биплан принялся подпрыгивать по неровной почве, а потом вдруг взмыл в небо. У Адели закружилась голова. Джереми не соврал: на больших авиалайнерах все и правда по-другому. Как только они набрали высоту, Адель почувствовала себя свободно летящей птицей. Вид открывался на многие километры вокруг, и чем выше они поднимались, тем шире раскидывался горизонт. Когда самолет пролетал над фермой, «Джулия» показалась Адели маленькой зеленой точкой рядом с серым ангаром. Джереми направил биплан вдоль дороги, по которой они сюда приехали. На этот раз они пересекли холмы напрямик, не петляя; время от времени Джереми кренил самолет то на одно, то на другое крыло – очень плавно, чтобы не напугать Адель. Вдруг она услышала в наушниках его голос:
– Не хотите взять штурвал? Только держите его очень нежно, эти самолетики чувствительны к командам, как чистокровные жеребцы, так что не дергайте поводья, если вы понимаете, о чем я. Не беспокойтесь, я вас направлю. Давайте, для начала поверните его слегка вправо, вот увидите, это легко.
Даже ничего не зная о пилотировании, Адель посмотрела на штурвал совсем без боязни. Наоборот, ею овладел неожиданный для нее самой азарт. Адели сейчас было плевать, что ветер хлестал ее по щекам, а привязные ремни сильно давили на грудь, она чувствовала себя невероятно свободной. Ей снова было двадцать лет, и она ничего не боялась. Сначала она легонько погладила штурвал, а потом взялась за него спокойно и уверенно, как за руль «Джулии». Потом сделала глубокий вдох и повернула направо. Самолет накренился в грациозном вираже, но Джереми выровнял движение биплана при помощи педалей ножного управления.
– Выровняйте его по горизонтали, – сказал он.
Когда «Грумман» снова полетел ровно, Адель была жутко горда тем, что ей удался маневр.
– Да мы летим туда, откуда приехали! – крикнула она, взглянув на дорогу.
– Я знаю, мне просто не хотелось лететь вперед, – признался Джереми.
Четверть часа спустя они уже пролетали над теми злосчастными коваными воротами, вид которых испортил Адели настроение. Джереми наконец увидел, что скрывалось за оградой. Дом, крытый охристой черепицей, стоял на холме, а вокруг простирались гектары прекрасно ухоженных виноградников.
Самолет клюнул носом и заложил первый круг над участком Альберто.
– Что ты задумал? – забеспокоилась Адель.
Джереми заложил еще один круг над территорией поместья, снижаясь поближе к крыше дома.
– Думаете, Альберто у себя? Это не его ли роскошный кабриолет припаркован у дома?
– Немедленно набирай высоту, и уберемся отсюда, – приказала Адель, мечтая снова завладеть штурвалом.
Джереми ей показал, как делать повороты, но не как набирать высоту. Не зная, надо ли тянуть штурвал вверх или давить на него, Адель не рискнула вмешиваться. Напрасно она кричала, чтобы Джереми набрал высоту, самолет неумолимо продолжал снижаться.
Из дома выбежал человек, задрал голову и уставился на «Грумман», который снова стал подниматься.
– Видите этот красный рычаг справа от вас? По моему сигналу опустите его, – сказал Джереми, продолжая закладывать вираж.
– Ты решил выкинуть меня из самолета?
Джереми прыснул от смеха.
– Если я сделаю, как ты сказал, обещаешь, что мы уберемся отсюда?
– Я-то обещаю, но готов поспорить, что вам самой захочется здесь еще немного задержаться.
– Да что ты задумал?
– Сейчас увидите.
– Это не опасно?
– Ну это как посмотреть, – ответил Джереми.
Он направил самолет к мужчине, который орал и размахивал руками рядом с машиной.
– Пора! – приказал Джереми.
Адель опустила рычаг и услышала шипящий звук. А затем увидела, как из баков под крыльями самолета льется коричневатая жидкость и проливным дождем падает на орущего внизу мужчину и его роскошный кабриолет. Вскоре «Грумман» снова набрал высоту.
Адель выглянула из кабины. Альберто, промокший с ног до головы, гневно таращился наверх, и его машина, и крыльцо его дома были в коричневых подтеках.
– Еще один круг, и вернем самолетик в родной ангар, – пообещал Джереми.
Когда они пролетали совсем низко перед ошеломленным Альберто, Джереми помахал ему рукой, снова набрал высоту и взял курс на ферму.
– Мне кажется, он вас узнал, – сказал Джереми.
Поначалу Адель не находила слов. Немного придя в себя, спросила:
– Это что-то вредное?
– Уж точно не вреднее его. Это всего лишь удобрение, но признаюсь, от это-го аромата просто так не избавиться. Сколько бы Альберто ни отмывался, он будет еще несколько дней вонять навозом, да так, что к нему невозможно будет подойти. А что касается его роскошного кабриолета, я не думаю, что Альберто удастся хоть кого-то уговорить сесть в него, ну разве что у его жертвы будет совсем заложен нос.
– Зачем ты это сделал? – спросила Адель.
– А что я? Это вы опустили рычаг. Я просто вел самолет.
Адель слышала только рычание мотора и свист ветра. Они пролетели между двумя холмами и полетели над широкой долиной. Вскоре Адель увидела ферму. Солнце клонилось к закату и окрашивало небо в рыжеватый цвет.