– Вопросы, девушка, задаю я, – наконец сказал Гортензий. – Свидетель, в данном случае свидетельница, должен ограничиться ответом, но, поскольку ты спрашиваешь, я отвечу: женщина, считающая себя порядочной, не открыла бы дверь; она приказала бы открыть рабыням, а сама отправилась бы в свои личные покои, чтобы приодеться, и не предстала бы перед наместником в столь легкомысленном и вызывающем виде. Вот как следовало вести себя, девушка. Но ты решила предстать перед наместником не в целомудренном виде, а как продажная женщина, и отдалась ему как последняя шлюха, поскольку стремилась опорочить его перед всеми.

– Если я отдалась наместнику как шлюха, то он забыл мне заплатить, – возразила Миртала, вновь проявив дерзость, обескуражившую как защитника, так и присутствующих в зале.

Цезарь неподвижно смотрел перед собой. Храбрость девушки вызвала у него уважение, но мысли были заняты другим.

– Они все знают, – тихо сказал он Лабиену.

– О чем?

– О том, что она встретила его в легкомысленной одежде, – шепотом объяснил Цезарь. – Я говорил это только одному человеку.

Лабиен сглотнул слюну и не ответил.

Гортензий продолжил допрос. Он вел себя напористо, яростно: ему хотелось стереть следы дерзости с лица этой молодой женщины, которая осмелилась перечить ему в суде, в его вотчине.

– А был ли в доме кто-нибудь еще, когда ты впустила наместника?

– Нет, но я не могла его не впустить…

Гортензий не позволил ей закончить, оглушив ее потоком обвинений:

– Ты открыла ему полуголая, приняла его одна, когда мужчин в доме не было – ни отца, ни брата, ни других родственников мужского пола. Тебе это было выгодно, и ты нарочно все подстроила. – Затем повернулся к публике, не останавливая пылких обличений: – Она обманула наместника, охмурила, желая осрамить, как я и предполагал. Все это не более чем уловка чужеземцев, желающих опорочить наше правление в Македонии. Эти люди хотели поднять бунт. Они лишь делают вид, что подчиняются нашим законам, на самом же деле искусно пытаются подорвать наш авторитет изнутри. Они гораздо опаснее, чем вооруженные воины на поле брани, где их громили римские легионы. Они хотят уничтожить нас здесь, в Риме, разрушить наше правление, рассчитывая на содействие подлинных врагов Сената, – он покосился на Цезаря, – которые, не то в силу извращенности своей натуры, не то по наивности – не знаю, что хуже, – дают поддержку, прикрытие и слово этим лжецам, этой лживой женщине, и где? Здесь, в самом сердце Рима, в базилике Семпрония, на Форуме нашей столицы.

Миртала открыла было рот, чтобы произнести слова, которые, по ее мнению, были чрезвычайно важны – она не могла отказаться впустить наместника провинции, – но Гортензий поднял обе руки, чтобы заставить ее замолчать, и девушка, опечаленная неудачной попыткой защитить себя от несправедливых обвинений, чувствовавшая себя совершенно одинокой, умолкла.

– Женщина, девушка, – добавил Гортензий, – должна не только быть порядочной, но и вести себя должным образом, – произнес он как приговор.

– Этот человек меня изнасиловал! – в отчаянии воскликнула Миртала и указала на Долабеллу. – Изнасиловал и сломал мне жизнь…

Она разрыдалась. Безжалостный Гортензий подошел к ней почти вплотную и прокричал, брызгая слюной, капли которой, казалось, падали ей на лицо.

– Все это ложь! Выдумки развратницы, водящей за нос мужчин, которая теперь выжимает притворные слезы, пытаясь нас растрогать! – Он склонился перед Мирталой, чтобы говорить на уровне ее ушей, будто собирался поведать секрет, но потом заговорил во весь голос, так, чтобы слышал весь зал: – Слезы тебе не помогут. – Он снова рассмеялся и обратился к суду: – Один свидетель куплен, другой беспамятен и безумен, а третий получил по заслугам. Таковы показания, представленные обвинением.

Миртала плакала.

Лица судей были непроницаемы.

Помпей обратил внимание, что в базилике темнело. Было уже поздно. Лучше, подумал он, продолжить в другой день.

Цезарь смотрел на Корнелию.

LIII

Предательство близкого человека

Рим, 77 г. до н. э.

Цезарь быстро шагал через город. Путь с Форума, от базилики Семпрония до дома в Субуре, он проделал незаметно для себя, глядя перед собой широко открытыми, немигающими глазами, плотно стиснув зубы. Его душила ярость.

Верный Лабиен едва поспевал за ним.

Они молчали и за всю дорогу не проронили ни слова. Лабиен никогда не видел Цезаря в таком гневе.

Добравшись до дома Юлиев, молодой pater familias ворвался в атриум, как дикий лев на venatio. Однако никто не собирался охотиться на этого зверя – по крайней мере, тем вечером. Сейчас охотился он сам.

– Где она? – спросил он растерявшихся рабов. Даже Лабиен не сразу сообразил, кого он имеет в виду.

– Где она? – повторил Цезарь.

Лабиен вспомнил, какими глазами тот смотрел на публику: Цезарь был уверен, что в его поражении виновен один из домашних, сообщивший защитникам сведения, необходимые для очернения его свидетелей. Стало понятно, что друг подозревает собственную жену.

– Ради всех богов! – воскликнул Цезарь. – Где Корнелия?

Рабы по-прежнему не знали, что ответить.

– Что ты задумал? – осторожно спросил Лабиен.

Он не верил, что Корнелия способна предать Цезаря, и поражался тому, что друг может так думать.

Цезарь был вне себя: он бросился обыскивать внутренние покои, затем спальни – свою собственную, Корнелии и матери, но никого не нашел.

– Корнелия! – завопил он. – Она все знала, я все ей рассказал, я рассказал ей о каждом из моих свидетелей, и она… она!.. – бессвязно выкрикивал он.

Лабиен молчал, пытаясь осмыслить случившееся.

Цезарь повернулся к рабам.

– Матери, сестер и жены хозяина нет дома, – быстро доложил атриенсий, пытаясь хоть чем-то помочь хозяину. – Они еще не вернулись с Форума. Сказали, что сразу после суда заедут к родителям молодой хозяйки – навестить ее мать, которая, кажется, захворала…

– Так пошлите кого-нибудь, приведите ее сюда! – выпалил взбешенный Цезарь.

Взяв себя в руки, он не стал бить несчастного раба, который упал на колени, испугавшись его гнева.

– В чем дело, что происходит? – Это была Корнелия. Она вошла в атриум. – К чему такой крик? – спросила она тем же милым и невинным голосом, что и всегда.

Его звук немного успокоил Цезаря.

Корнелия шагнула к нему и принялась оправдываться:

– Твоя мать задержалась в моем доме… Ну, то есть в моем старом доме, у моей матери, которая плохо себя чувствует. Я решила побыстрее вернуться, потому что день был очень тяжелым и я хотела встретиться с тобой как можно скорее. Твои сестры скоро придут.

Словно подтверждая правдивость ее слов, в атриуме появились сестры Цезаря. Увидев его лицо, они испугались. Бесконечно любившая Цезаря, молодая и простодушная, преданная и верная, Корнелия не могла понять, какую ярость он испытывал в эту минуту. Она не могла представить, чтобы Цезарь мог так плохо о ней подумать, тем более – чем-то обидеть ее или оскорбить. Корнелия видела, что он зол, разъярен, это было очевидно, но ей казалось, что причина всему – суд. Защита без малейших усилий разделалась со всеми его свидетелями. Несомненно, это был скверный день для него.

– В чем дело, Гай? – спросила она, все еще простосердечно, но уже начиная догадываться, что в ее отсутствие произошли некие события.

– В чем дело? Ты спрашиваешь, в чем дело? – повторял Цезарь, бесцельно расхаживая по атриуму и размахивая руками. Наконец он остановился и пристально посмотрел на жену: – Разве ты ничего не видела?

– Что я должна была видеть? – спросила она очень серьезно и напряженно.

– Показания всех моих свидетелей, одно за другим, были опровергнуты защитниками Долабеллы, которые знали об этих людях все, – объяснил Цезарь и повторил: – Все!

Корнелия медленно присела на край обеденного ложа.

– Они все знали, Корнелия, – продолжил Цезарь. – Они знали то, что я рассказывал только тебе.

Молчание.

Напряженное. Тягостное.

Лабиен боялся того, что может сделать Цезарь.

Корнелия боялась только одного: того, что Цезарь мог подумать о ней.

– Ты думаешь, что это я тебя предала – рассказала все защитникам Долабеллы?

В глазах ее стояли слезы, но она держала себя в руках.

Цезарь подошел – медленно, с непроницаемым лицом.

Лабиен встал между ними.

– Ты сейчас сам не знаешь, что делаешь и говоришь, – сказал он.

– Отойди, – бросил Цезарь. – Это касается только меня и моей жены.

Лабиен смотрел другу в глаза, пока тот не моргнул; затем Лабиен очень медленно, неохотно отошел в сторону, хотя был готов вмешаться в случае надобности.

Цезарь присел перед Корнелией на корточки, чтобы сравняться с ней ростом, поскольку она все еще сидела на ложе.

– Нет, – отрезал он на удивление трезво, спокойно и холодно, но, когда продолжил, в его голосе все еще чувствовалась сдерживаемая ярость. – Нет, я не думаю, что ты ходила к защитникам Долабеллы. Не верю, что ты предала меня сознательно. Как я могу подумать так о тебе?

Корнелия кивнула, тихо плача от сильнейшего напряжения, но уже с некоторым облегчением. Она догадывалась, что означает сдерживаемая ярость мужа в сочетании со словами.

– Ты не веришь, что я предала тебя намеренно, но думаешь, что я говорила с кем-то о свидетелях и сболтнула то, что дошло до ушей защитников Долабеллы и стало причиной бедствия на сегодняшнем суде. Вот что ты думаешь.

Цезарь вздохнул.

– Да, я так думаю, – подтвердил он.

Корнелия снова кивнула; слезы беззвучно катились у нее по щекам.

– Я ни с кем не говорила и не обсуждала того, что ты мне рассказал, – заверила она, все еще беззвучно рыдая и одновременно перебирая в уме все беседы, которые вела за последние несколько дней, стараясь припомнить, что и кому сообщала.

– Подумай хорошенько, Корнелия, – властно настаивал Цезарь, вновь с нарастающей яростью. Но теперь ее ослабляли слезы и растерянность жены, чувствовавшей себя виновной в его бедах. Теперь это был гнев, смешанный с состраданием. Гнев, смешанный с любовью. С разочарованием и любовью.

Корнелия силилась вспомнить…

– Нет, я ни с кем не говорила о свидетелях, – повторила девушка, и тут вдруг кое-что пришло ей на ум, – вот только…

Она не закончила.

– Только… что? – Цезарь схватил ее за обе руки, не угрожая, а лишь умоляя сосредоточиться на ответе.

Но Корнелия уже знала ответ. Внезапно все встало на свои места, однако догадка была столь ужасной, что она не могла вымолвить ни слова. Она лихорадочно искала другое объяснение, хотя чувствовала, что уже знает правду.

– Возможно, кто-то из рабов слышал, как мы разговариваем… – предположила она, но не потому, что действительно так думала, а из желания выиграть время и как следует поразмыслить над тем, верны ли ее предчувствия… такие пугающие. – Да, наверняка кто-то из рабов подслушивал под дверью, как мы в детстве, помнишь?

– Когда узнали, что нас собираются поженить? – горько усмехнулся Цезарь, желая убедиться в том, что правильно понял молодую жену.

– Например, – подтвердила Корнелия.

Не сводя с нее глаз и по-прежнему не вставая, Цезарь огляделся: в атриуме присутствовали атриенсий и другие рабы.

– Думаешь, кто-нибудь из рабов шпионил за нами? Значит, я должен допросить их одного за другим, пока не заставлю предателя признаться?

Цезарь медленно встал.

Итак, рабы. Неужели один из них – предатель? Его отец, а затем и мать всегда были образцовыми хозяевами. В доме Юлиев никто не подвергался несправедливому наказанию, а после кончины отца несколько старших рабов получили свободу по его завещанию. У Юлиев рабы чувствовали себя куда вольготнее, чем в любом другом доме. К тому же хозяева щедро вознаграждали их деньгами, сестерциями, которые те могли приберечь и впоследствии купить себе свободу. Таким был уговор, который всегда приносил добрые плоды. Цезарь не ожидал предательства от домашних рабов. Но если жена настаивает, их следует допросить…

Однако Корнелия покачала головой, и Цезарь снова присел перед ней на корточки.

Она не могла допустить несправедливости.

– Нет, я не думаю, что это рабы, – пробормотала она. – Не думаю, что это кто-то из них. Рабы преданы тебе, я уверена.

Атриенсий и остальные слуги с облегчением вздохнули. Сами того не замечая, они в страхе прислушивались к разговору. То, что молодая хозяйка их защищала, произвело на них сильное впечатление. Куда проще было бы взвалить всю вину на рабов.

Цезарь снова обратился к жене.

– Ты о чем-то умалчиваешь, – сказал он. – Ты знаешь, кто предал меня. Ты с кем-то разговаривала. С кем? На Форуме? На рынке? Может, ты что-то говорила своей матери, когда ее навещала? Или общалась в базилике с кем-нибудь из сенаторов? С ветеранами моего дяди Мария, которые всюду вас сопровождают? С кем ты говорила, Корнелия? Если не рабы, значит ты кому-то что-то сболтнула. Почему ты молчишь? Кого выгораживаешь?

Он снова схватил ее за руки, сжимая совсем легонько, но так, что она почувствовала, как сильно его бешенство, вызванное ее молчанием. И поняла, что он будет спрашивать, спрашивать и спрашивать, пока не получит ответ. Но ответ был слишком ужасным, правда была слишком неприглядной, чтобы выдать ее, поэтому она молчала, молчала и рыдала без остановки, а он спрашивал и спрашивал:

– С кем, Корнелия? Ради всех богов! Я не виню тебя, но ты должна мне признаться, с кем разговаривала! С кем ты обсуждала свидетелей? С кем?

– Она говорила со мной, – прозвучал голос взрослой женщины.

Цезарь повернулся и увидел на пороге атриума прямую, решительную фигуру. Это была мать. Он оставил в покое молодую жену, встал и подошел к Аврелии, ничего не говоря, только глядя ей в глаза с недоумением и недоверием.

Аврелия отдала свою паллу встретившему ее атриенсию, страшно обрадованному тем, что хозяйка наконец пришла и вот-вот разберется, кто виноват.

– Корнелия рассказала мне о Миртале во всех подробностях, – объяснила Аврелия, как обычно холодно и невозмутимо. – Я заметила, что ты чем-то встревожен, спросила ее, в чем дело, и она сказала: ты сомневаешься, надо ли заставлять Мирталу давать показания, тебя тревожит то, что она приняла Долабеллу одна и без одежды, которую римский суд счел бы достаточно целомудренной. Я поняла, насколько забывчив и немощен Орест, видя его здесь, в атриуме, на обедах, я знала о том, откуда взялись средства на поездку Лабиена и Марка в Македонию. У меня были все сведения, и я сообщила их защитникам Долабеллы. Моему брату, твоему дяде.

Аврелия подозвала рабыню и попросила воды. Ожидая ее, продолжила:

– Неужели тебе могло прийти в голову, будто Корнелия обсуждала твоих свидетелей с кем-то посторонним? – продолжила она. – Эта девушка поклоняется земле, по которой ты ступаешь, Гай. Клянусь всеми богами, Корнелия умна и предана тебе до крайности! Разве способна она на промах, подобный тому, в котором ты ее заподозрил? Может ли твоя юная жена обсуждать с кем-либо, кроме меня, такой щекотливый вопрос, как уязвимость твоих свидетелей?

Цезарь сел на ложе напротив нее.

Во дворе послышался детский голосок:

– Мама, мама!

Крошка Юлия, которую сопровождала служанка, подошла к матери и обняла ее колени.

– Крики напугали ее, моя госпожа, и она убежала, – оправдывалась рабыня.

Корнелия обняла дочь, ничего не ответив.

– Вставай, дорогая, иди к себе в комнату и жди мужа. Возьми с собой девочку, – велела Аврелия невестке.

Корнелия молча кивнула и, как все прочие, потрясенная происходящим, вышла из атриума вместе с дочкой. Аврелия посмотрела на рабов и Лабиена:

– Вы все, идите к себе или займитесь делами. А ты, Лабиен, ступай домой. Завтра будет новый день, и ты, как всегда, сможешь присутствовать на суде вместе с моим сыном. – Она вздохнула и добавила: – Ох уж этот проклятый вечный суд.

Все безропотно подчинились.

Аврелия буквально излучала властность, что делало ее повеления неоспоримыми. Она не привыкла распоряжаться в присутствии сына, но, когда все-таки делала это, даже Цезарь не осмеливался ей возражать.

На этот раз он тоже промолчал.

Аврелия и Цезарь остались одни в атриуме. Мать стояла, сын сидел, время текло медленно и тяжело, тишину нарушало лишь потрескивание вечерних факелов, зажженных рабами.

– Если тебе угодно, можешь меня наказать, – сказала наконец Аврелия.

– Зачем ты говоришь такое, матушка?

Она вздохнула и уселась рядом с сыном.

Оба, подавленные, сидели друг подле друга, испытывая разочарование, сознавая, что потерпели поражение.

– Почему ты это сделала?

Аврелия снова встала, повернулась и, отводя взгляд от сына, чего обычно не делала, прошлась по атриуму, силясь объяснить ему свой поступок и одновременно понять саму себя.

– Я хотела тебя спасти. Если ты выиграешь этот суд, они не оставят тебя в покое, ибо увидят в тебе нового вождя популяров, нового Мария. В начале суда я думала, что, проиграв, ты рискуешь лишь будущими должностями, и мне было тебя жаль, но все-таки ты решил выступить на стороне обвинения. На divinatio ты был ужасен, но я сразу поняла: в тот день ты притворялся, чтобы обвинителем выбрали тебя, скверного оратора, а не умницу Цицерона. И твой замысел сработал. Трибунал назначил тебя обвинителем, но затем, на reiectio, во время речи, обращенной к Метеллу, я поняла, что ты можешь выиграть суд или, по крайней мере, сильно переполошить судей, горстку сенаторов-оптиматов, купленных Долабеллой. Это было сложно и маловероятно, но, как я понимала, все же возможно. У тебя имелись надежные свидетели, и ты собирался нащупать в защите Долабеллы множество слабых мест. Чтобы помешать тебе одержать победу, я тайно встретилась с защитой и сообщила брату достаточно сведений, чтобы опорочить твоих свидетелей. Так они и сделали. Сейчас я знаю, что ты не выиграешь, но я видела, как смотрел на тебя Долабелла сегодня во время суда. Этот взгляд появился в его глазах на reiectio. В тот день он приговорил тебя к смерти, он только и ждал, когда закончится проклятый суд, который свел нас всех с ума и заставил меня пойти на предательство, чуть не убил тебя и поссорил с Корнелией, самым преданным тебе человеком. И что вышло из всего это? Ничего. Я хотела спасти тебя своим предательством, но даже здесь опоздала. Долабелла доберется до тебя, как только сможет. Я лишь причинила боль тебе, Корнелии, всем нам. Я ошиблась.

Аврелия прилегла на солиум. Ей хотелось пить, горло пересохло, но она не желала, чтобы какой-нибудь раб нарушил их уединение. Войдя в атриум, она велела подать воды, но затем выпроводила всех, отменив тем самым первый приказ. Она молчала.

– Ты ошиблась, предав меня; я ошибся, обвинив Корнелию. Мы оба были не правы.

– Оба, – подтвердила Аврелия.

Цезарь встал с ложа, сел в кресло, поближе к матери, и провел руками по лицу.

– Что ты собираешься делать, сынок?

– Хорошенько отдохнуть и все обдумать. Ты совершенно права, матушка, этот суд сводит нас всех с ума и настраивает друг против друга: меня против дяди Котты, тебя против меня, меня против Корнелии. Я должен успокоиться и мыслить ясно. – Он посмотрел ей в глаза. – Мне больше не нужно опасаться предательства, так ведь, матушка?

– Конечно. Если ты придумаешь способ выиграть суд, я не буду тебе препятствовать и ничего никому не скажу.

– Хорошо. Хочу прилечь и поспать… Но перед этим попросить прощения у Корнелии. – Он встал, подошел к Аврелии, остановился рядом и наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб. – Спокойной ночи, матушка. Спасибо, что попыталась меня спасти. – Он говорил с ней тихо, шепотом. – Я останусь жив, вот увидишь. Ты воспитала меня победителем. – Он зашагал прочь, но на выходе из атриума обернулся. – Меня уже приговаривали к смертной казни, помнишь?

– Помню, – ответила она. – Сулла.

– Сулла, – повторил он.

Цезарь покинул атриум и отправился в спальню. Корнелия ждала, свернувшись калачиком на кровати, и все еще переживала из-за произошедшего. За маленькой Юлией присматривала рабыня, и муж с женой остались наедине.

Он присел на кровать, все еще не смея к ней прикоснуться.

– Мне очень жаль, – сказал Цезарь. – Ничто из того, что я могу сделать или сказать, не оправдает моего сегодняшнего поведения.

Корнелия села на кровати, обхватив ноги руками и положив подбородок между колен.

– Однажды ты рискнул ради меня жизнью, – сказала Корнелия.

– Да. Из-за Суллы.

Все вертелось вокруг Суллы.

– Ты все еще любишь меня так же крепко?

Подобный вопрос считался неподобающим для римской матроны. Она не могла и не должна была его задавать, но их брак – оба были так молоды, особенно она, – был необычным, по крайней мере, если говорить о чувствах. Эти двое с самого начала испытывали взаимную привязанность, питали друг к другу неудержимую страсть. По римским обычаям девушку-подростка, почти девочку, выдавали за мужчину лет тридцати или сорока. Ее выдали замуж за юношу, тоже почти подростка. И они искренне влюбились друг в друга.

– Да, я люблю тебя так же, – подтвердил он. – Не знаю, что на меня нашло. Мать права: сам удивляюсь, как я мог тебя заподозрить. Ты слишком умна, чтобы обсуждать мои тайны за пределами семьи. Ты не могла себе представить, что моя мать на такое способна. Ты ни в чем не виновата.

– Да, никто не ожидал такого от твоей матери, хоть я и понимаю, что она всего лишь хотела тебя спасти, – здраво рассудила Корнелия.

– Все равно я не должен был тебя подозревать, – настаивал Цезарь. Он замолчал и поднес руки к вискам.

Корнелия приблизилась, убрала от висков его большие, ледяные на ощупь ладони и положила свои, маленькие, но теплые.

– У тебя снова болит голова? – нежно спросила она.

– Да, время от времени. Иной раз просто раскалывается. Но твои руки всегда унимают боль.

Некоторое время они не шевелились: он сидел на краю кровати, она, полуобнаженная, стояла на коленях позади него, прижав ладони к его вискам, снимая боль.

Цезарь расслабился. Боль ушла. Такое с ним случалось, но к врачу он не обращался.

– Этот суд сводит меня с ума, – признался Цезарь.

– Нет, – повторила Корнелия, растирая ему виски, – нет, любовь моя, ты сошел с ума в тот день, когда из-за меня столкнулся с Суллой. Но я люблю тебя таким: отчаянным безумцем, который думает, что может противостоять всему и всем. Сумасбродом, который считает, что с таким отъявленным мерзавцем, как Долабелла, нужно бороться. Я люблю тебя таким, каков ты есть.

Цезарь вздохнул.

Она продолжала массировать ему виски, нашептывая на ухо:

– Тебе двадцать три, но ты как будто прожил сто лет, любовь моя. Ты столько пережил, столько страдал и боролся, тогда и сейчас…

– Не знаю… может быть, – согласился он.

Потом закрыл глаза.

Суд был проигран. Он повел себя как безумец, согласившись вступиться за македонян. А может быть, как говорила Корнелия, он сошел с ума из-за Суллы. Сколько всего довелось ему тогда пережить…

Цезарь чувствовал, как пальцы Корнелии касаются его висков. Ее вера в него оставалась неизменной. Она была его убежищем.

Глаза его были закрыты. Да… все вертелось вокруг Суллы, покровителя Долабеллы… Суллы… Луция Корнелия Суллы…

Memoria quarta[60]

Сулла

Смертельный враг Мария и Цезаря

Дважды консул

Диктатор Рима

LIV

Вверенные богам

Рим

Конец 82 г. до н. э., за пять лет до суда над Долабеллой

Корнелия оправилась от родов спустя много дней. Оказалось, что произвести на свет ребенка в пятнадцать лет совсем непросто. Она выжила, но была крайне слабой. Измученной. События, происходившие в Риме, тоже не слишком радовали.

Цезарь, постоянно находившийся рядом, приносил множество плохих новостей: победа Суллы у Коллинских ворот – лишь малая доля того, что произошло в те ужасные дни, когда популяры были разбиты, а союзники разгромлены и обращены в бегство. Оптиматы победили. И главное, город Пренесте, где укрывался сын Гая Мария, не выдержал их осады и пал. Никто ничего не знал наверняка, и было неясно, покончил ли Марий-младший с собой, или же его убили.

– В любом случае он мертв, – мрачно подтвердил Цезарь.

Он решил избавить выздоравливающую жену от последних новостей, бередивших столицу: Сулла потребовал доставить ему из Пренесте голову Мария-младшего, чтобы насадить ее на кол и выставить на Форуме, как он поступил в недалеком прошлом с головой плебейского трибуна Сульпиция во время первого похода на Рим. Отныне он решил звать себя Феликсом, «счастливчиком», давая понять, что примирения не будет. Он ликовал: победа была всесторонней, популяры потерпели полное поражение, Рим отныне принадлежал ему.

Корнелия с усилием встала и прошлась по комнате. Цезарь осторожно поддерживал ее.

– Гай Марий мертв; его сын мертв; твой отец мертв; мой отец мертв; Серторий, наша последняя надежда, правая рука Мария, бежал в Испанию, где борется за жизнь. Сулла единовластно правит городом. Его власть не знает границ. Здесь, в Риме, мы в ловушке, Гай, нынешний Рим принадлежит Сулле. Он придет за нами. Он убьет нас. Ты – племянник Гая Мария, а я – дочь Цинны. К тому же мы муж и жена. Он убьет нас всех. И нашу малышку Юлию тоже.

Цезарь не знал, как ее утешить. Намек на гибель новорожденной дочери заморозил кровь в жилах, остановил течение мыслей.

Аврелия вошла в комнату и услышала скорбные стенания невестки, не стихавшие ни на минуту. Она подошла и обняла Корнелию, пытаясь успокоить ее:

– Будет непросто. Очень непросто. Наша надежда – выдержка и сплоченность. Гай жив и полон сил, малышка. Вместе мы найдем способ пережить этот ужас.

Ее слова как будто успокоили Корнелию, которая наконец замолчала и из объятий Аврелии переместилась в объятия мужа. И вдруг, словно предчувствуя что-то, произнесла:

– Ты нас защитишь, Гай. Не знаю, как именно, но защитишь. Ты – потомок Энея. Боги помогут тебе.

Цезарь обнял ее и закрыл глаза.

Перед ним стояла сложнейшая задача – защитить жену, мать, дочь, сестер. Это была его прямая обязанность как главы семейства. Никого не волновало, что он – восемнадцатилетний юнец, а Сулла – всемогущий сенатор с неограниченными полномочиями. Противостоять ему в одиночку было бы самоубийством. Надеяться на богов? Корнелия призывала богов на помощь… Весь Рим был в руках Луция Корнелия Суллы, смертельного врага Юлиев и всего, что они олицетворяли. Кто же поможет ему против Суллы? Стоит ли рассчитывать на богов? Цезарь был религиозен, как и все римляне, но сознавал: одних жертв вряд ли будет достаточно, чтобы утихомирить Суллу, не говоря уже о том, чтобы собрать необходимые силы и противостоять ему. И все же…

Цезарь напряженно думал.

Войско, брошенное на Митридата, утрачено: Сулла принял начальствование раньше Мария. Второе войско, посланное на Восток, – тоже: Сулла подкупил центурионов и солдат. Легионеры Цинны также подкуплены Суллой. Самнитов перебили у Коллинских ворот, воинов Мария-младшего уничтожили в Пренесте. Но войско богов никуда не делось. Сила, управляющая земными делами…

Возможно, это было последнее остававшееся у них войско.

Корнелия подсказала ему правильную мысль.

А Марий, где бы он ни был, защищал их.

– Как он был умен… – пробормотал Цезарь.

– Кто?! – хором воскликнули мать и жена.

Цезарь посмотрел на них, и глаза его блеснули.

– Марий.

– Марий? – растерянно переспросила Корнелия.

– И мы не одиноки, – добавил Цезарь – Ты права, Корнелия: боги нам помогут. Юпитер поможет.

LV

Диктатура Суллы

Здание Сената, Рим

82 г. до н. э.

– Как долго продлится диктатура? – осмелился спросить Долабелла, единственный сенатор, способный вот так прямо говорить с Суллой.

Сулла стоял посреди просторного зала курии Гостилия. Вопрос не застал его врасплох: они заранее условились, что Долабелла задаст его после выступления Суллы перед patres conscripti. Появится возможность недвусмысленно заявить, что он прибыл в Рим и намерен остаться в нем, что он захватил власть окончательно и не намерен расставаться с нею.

– Что значит «Как долго продлится диктатура?» – риторически переспросил Сулла, стоя в середине зала, затем широко улыбнулся. – Столько, сколько потребуется.

На этом заседание Сената завершилось.

Произнеся эти слова, Сулла также имел в виду, что на сегодня с него хватит. Продолжат на следующий день. Он задумал провести множество заседаний и принять все необходимые законы, чтобы завладеть римскими учреждениями. Последовательно и настойчиво. Но в то утро ему прислали из города Пренесте желанный подарок, который уже выставили на Форуме. Сулле хотелось его видеть. Прямо-таки не терпелось.

Сенаторы вышли из курии, чтобы вместе с ним посмотреть на «подарок», а Сулла принялся размышлять над своим восхождением, поистине стремительным. Сперва он возглавил оптиматов, но затем, став вождем самых упорных поборников старины, распространил свою власть на весь Рим, надзирал за всем, и партия популяров, к которой принадлежал юный Юлий Цезарь, превратилась в ничто.

Сулла улыбался: он последовательно стал помощником Мария в Африке, официально являясь его квестором, трибуном в войне против кимвров и тевтонов, римским претором, наместником Киликии и, забираясь все выше, сделался одним из верховных вождей в гражданской войне. И так вплоть до назначения консулом. Приобретая все больший вес в государственных и военных делах, он отнял у Мария начальствование над римскими легионами, отправленными на Восток для борьбы с Митридатом, грозным понтийским царем: тот постепенно захватывал Грецию, однако Римский сенат опередил хитрого монарха. Сулла повел возмущенных легионеров на Рим, чтобы отстранить Мария и единолично возглавить войну на Востоке. Марий и его союзник Цинна воспользовались его отсутствием, чтобы установить в Риме правление популяров, однако после смерти Мария и возвращения с Востока Суллы, заключившего договор с понтийским царем, популяры потерпели поражение в гражданской войне – жестокой, но чрезвычайно успешной для Суллы, достигшего своих целей.

Сулла провозгласил себя диктатором Рима.

Власть популяров было решено истребить в корне, чтобы никогда больше не возникало разговоров о предоставлении гражданства и права голоса новым союзным Риму городам или сословиям, не связанным с сенаторами-оптиматами.

Диктатура не считалась нормальным явлением. Уже более века, с тех пор как во время Второй Пунической войны Гаю Сервилию вручили неограниченные полномочия, в Римской республике не было диктаторов. Отсюда и удивление patres conscripti.

Но Сулла с невозмутимой улыбкой беседовал с ближайшими и наиболее влиятельными сенаторами, вошедшими в его правительство.

– Отныне мы решаем, что до́лжно, а что нет, – говорил он, хотя даже его самые верные сторонники начинали догадываться: что должно, а что нет, решает сам Сулла. – Итак, нами установлен новый порядок, новая… как бы это сказать? Новая действительность.

Повисла тишина.

Никакого противодействия. Ни намека на инакомыслие. Страх лишает людей дара речи.

Все вышли на Форум.

Там, в середине города, на виду у всего Рима, красовалась насаженная на кол голова Мария-младшего.

Сулла медленно приблизился, наслаждаясь мгновением. Сначала он оскорбил прах Мария. Теперь перед ним торчала отрубленная и вздернутая на кол голова его сына. В эти мгновения Сулле стало ясно: пришло время передохнуть.

– «Нужно сначала стать гребцом, а потом управлять рулем»[61]. – Он рассмеялся, повернулся спиной к голове и направился к дому, чуть не плача от счастья. Итак, он покончил со своим заклятым врагом Гаем Марием, а теперь и с его сыном. Это событие предстояло отметить.

Domus Суллы, Рим

По пути в дом новопровозглашенного диктатора Долабелла затеял разговор. Ему хотелось больше узнать о том, как будет выглядеть новый порядок, то есть правление, полностью соответствующее ожиданиям самых отъявленных оптиматов.

– И какие шаги ты собираешься предпринять? – начал он.

– Отменить в Сенате все законы популяров, один за другим, – объяснил Сулла. – Однако нельзя забывать и о правосудии.

– О правосудии?

– О составе судов. Кого только не встретишь в наше время в суде! Всадники и даже выходцы из других сословий. Суды порой крайне враждебны к сенаторам, что создает немало трудностей, однако постепенно эти трудности исчезнут, а значит, мы сможем делать что угодно – править, как хотим, принимать любые законы. И никто не посмеет нас судить, а если посмеют, мы не понесем ответственности.

Сулла улыбнулся. Долабелле казалось, что все куда сложнее.

– И как ты собираешься решить этот вопрос безопасно для каждого из нас?

– Издам закон, по которому суды должны состоять из сенаторов, и только из них.

Сказав это, он преспокойно зашагал к дому.

Долабелла не мог не восхититься смелостью Суллы. Новый диктатор упрощал все трудное до немыслимого предела. Стало понятно, что покровитель Долабеллы намерен уничтожить любые силы и учреждения, могущие противостоять новому режиму, новой действительности, о которой он упомянул этим утром.

– Остается Серторий, – тихо заметил Долабелла, шагавший рядом.

– Верно. Серторий – серьезный вопрос, который тем не менее со временем будет решен. Сейчас он далеко, в Испании. Мы пошлем кого-нибудь туда. Того же Метелла, жаждущего триумфа. Победа в Испании над Серторием могла бы обеспечить ему триумф, о котором он мечтает, дабы сравняться с отцом. – Сулла, казалось, говорил больше для себя, чем для Долабеллы. – Верно, пошлем Метелла. Однако меня больше беспокоят незавершенные дела здесь, в Риме.

Эти слова озадачили Долабеллу, но они как раз прибыли в дом Суллы, так что он решил подождать, устроившись на ложе рядом с диктатором, и позже расспросить его об этих загадочных делах.

– Так что за незавершенные дела? – спросил Долабелла, решив, что настала подходящая минута.

Рабы принесли подносы с едой – нежнейшее мясо с ароматными соусами – и стали разливать вино.

Сулла не ответил на вопрос.

Точнее, ответил, но не словами. Он посмотрел вправо, туда, где расположились его дочь Эмилия и зять Ацилий Глабрион. На самом деле Эмилия была ему не дочерью, а падчерицей, дочерью Цецилии Метеллы, недавно скончавшейся супруги диктатора. Но Сулла заботился о ней, как о родной дочери. И не потому, что испытывал к девушке особую привязанность, а потому, что именно так должен был вести себя отчим в соответствии с римскими обычаями. Ацилия Глабриона, молодого сенатора, ждала блестящая будущность, более того, он был зятем диктатора. Тем не менее именно на нем остановились глаза Суллы.

Долабелла, внимательно наблюдавший за своим покровителем, молча кивнул. Ацилий. Да, это могло быть одним из тех незавершенных дел, на которые намекал Сулла: молодой сенатор осмелился упрекать тестя, самого Суллу, за то, что он провозгласил себя диктатором, не указав, на какой срок берет единоличную власть. Многие другие также придерживались мнения, что после правления популяров Риму нужна сильная рука, однако единоличную власть следует ограничить во времени. Но никто не осмеливался высказывать подобные соображения публично, тем более что Сулла проявлял крайнюю жестокость, расправляясь с врагами. Количество убитых популяров исчислялось сотнями и продолжало расти. Те, кто противостоял Сулле, все чаще подвергались проскрипциям и лишались имущества, однако это пока не стало всеобщим явлением. Долабелла осмелился спросить Суллу о продолжительности диктатуры, но ни разу не поставил ее под сомнение, тем более публично. Даже этот вопрос был заранее согласован с самим Суллой. Ацилий же, хоть и был поборником старины – в противном случае Сулла не выдал бы за него падчерицу, – опасался того, что его тесть сделается полновластным диктатором. Присвоенный Суллой титул как нельзя более красноречиво отражал его возможности и полномочия: dictator legibus scribundis et rei publicae constituendae, то есть «диктатор для написания законов и укрепления республики». Самодержавная власть. Без какого-либо упоминания об ограничении по времени.

– Ацилий… – начал Сулла.

Долабелле были хорошо знакомы эти обертоны в его голосе. Он приподнял брови и вздохнул, уставившись на дно кубка. Голос Суллы не предвещал для молодого человека ничего хорошего: Ацилий ошибался, полагая, будто пребывает в безопасности и может упрекать диктатора лишь потому, что он его зять.

– Ацилий! – повторил Сулла, не привыкший окликать никого дважды.

– Да… отец, – наконец отозвался Ацилий.

Сулла улыбнулся:

– Как думаешь, произнеся слово «отец», обращенное ко мне, ты находишься в безопасности?

В триклинии воцарилась тишина.

Гости перестали есть и пить.

Рабы застыли, как изваяния; слышалось лишь журчание воды в фонтане, украшавшем дом. Голос Суллы, резкий и жесткий, обездвижил всех.

– Я не понимаю… – начал было Ацилий, но рука Эмилии остановила его.

Она знала, что не стоит перечить отчиму, тем более в присутствии гостей. Что бы ни сказал муж, это лишь усугубило бы положение.

– Ты полагаешь, Ацилий, что сын может публично порицать отца за то, как отец ведет государственные дела? – спросил Сулла.

Ацилий убрал руку из-под ладони жены; сам того не ведая, он разорвал последнюю нить, связывавшую его с Суллой. Эмилия сжалась на ложе, будто желала отгородиться от мужа и не дать гневу отчима обратиться против нее.

Молодой человек уже понял, к чему все идет, но решил, что тесть обрушился на него слишком уж сильно.

– Возможно, я был не прав, выбрав место для обсуждения продолжительности вашей… диктатуры, но думаю, что указать предельный срок…

– Ты думаешь, мальчик, что твое мнение кого-нибудь волнует? – перебил его Сулла, обращаясь к нему с подчеркнутым пренебрежением: несмотря на молодость, Ацилий все еще числился сенатором. – Клянусь Юпитером, оно не волнует никого. Если бы ты проявил такую дерзость в разговоре с глазу на глаз, я бы мог сделать тебе выговор, также в отсутствие посторонних, но ты порицал меня публично. Всего несколько недель назад популяры свободно распоряжались в Риме. Потребовалась долгая гражданская война, чтобы я вернул власть сенаторам – тем, кому сами боги повелели управлять нашим городом, республикой и ее провинциями, – и все это лишь для того, чтобы меня порицал член моей семьи? Нам, оптиматам, в первую очередь необходимо единство. И ты его нарушил. – Сулла умолк, не торопясь, не обращая внимания на тишину в триклинии, допил свое вино и наконец вынес приговор: – Встань и ступай прочь, Ацилий, и больше никогда не возвращайся в этот дом.

Молодой человек, все еще лежавший на ложе рядом с женой, был ошеломлен. Он посмотрел на Эмилию, затем на тестя.

– С сегодняшнего дня вы в разводе, – объявил Сулла.

Ацилий, все еще с приоткрытым ртом, медленно поднялся.

– Она беременна, – пробормотал он. – Мы собирались сказать тебе сегодня вечером.

Сулла лишь вытянул руку с пустым кубком. Раб поспешно приблизился, чтобы наполнить его. Сулла сделал большой глоток, поставил кубок на стол и снова впился глазами в Ацилия.

– Ладно, мальчик, ты уже все сказал, – сказал он. – Уходи. Твое счастье, что ты отец будущего ребенка моей падчерицы Эмилии, – это единственное, что спасет тебе жизнь. А теперь, во имя Юпитера, убирайся из моего дома!

Ацилий Глабрион, не сказав ни слова, даже не попрощавшись с женой, ушел с домашнего пира диктатора Суллы. Он понял, что неожиданно впал в немилость.

После ухода Ацилия обстановка разрядилась. Гости вернулись к трапезе, музыканты, оживлявшие ее, вновь заиграли на своих инструментах. Все расслабились. Только Эмилия безмолвно и безучастно смотрела в невидимую точку. Она любила Ацилия и знала, что ее муж, теперь уже бывший муж, упрекал отчима справедливо, хотя, конечно же, неудачно выбрал для этого время. Эмилия была беременна и разведена; у ребенка не будет отца. А еще она была испугана. И на всякий случай не открывала рта.

– Не слишком ли ты был… суров с Ацилием? – осмелился спросить Долабелла. – В конце концов, он член твоей семьи… Был им, – вовремя поправился он.

– Нет, мой друг. Я не был суров. Я был строг, но действовал разумно, имея в виду интересы государства, – возразил Сулла. – Если я так резко пресекаю разногласия внутри своей семьи, все те, кто не принадлежит к ней, дважды подумают, прежде чем спорить со мной, так ведь?

– Несомненно, ты прав, – кивнул Долабелла, пока раб подливал ему вина. – Так что же, все дела теперь доделаны?

И снова Сулла ответил на вопрос не словами: теперь у него была падчерица, которую предстояло выдать замуж. Конечно, первым делом – развод, но это решится к утру: если ты диктатор, тебе намного проще разбираться с законом. Главное, что Эмилия… доступна. Отличный повод для укрепления связей, заключения выгодных политических союзов. Сулла имел надежных сторонников, таких как Долабелла, но в Риме водились и другие орлы, летавшие весьма высоко: было бы неплохо держать их при себе, связав брачными узами.

Под внимательным взглядом Долабеллы диктатор медленно повернул голову и остановил взгляд на одном из почетных гостей – Помпее, который растянулся на соседнем ложе.

Он торопливо размышлял, перебирая в уме события и действия, которые тщательно обдумал и взвесил. Последний прогон перед вынесением окончательного решения: Помпей был одним из стремительно возвышавшихся молодых сенаторов. Некогда он отличился на поле боя. За жестокость и безжалостность в войне против союзников ему, юному патрицию с безграничным честолюбием, дали прозвище adulescentulus carnifex, «молоденький мясник». Сулла знал, что делает: именно таких людей он желал иметь в своем окружении. Приближалась старость, и он собирался насладиться годами спокойствия, предшествующими смерти. Для сплочения Рима вокруг правящего сословия сенаторов-оптиматов требовались сильные, безжалостные люди, способные хладнокровно карать, казнить без суда и следствия, а если необходимо – развязать кровопролитную войну. Во время недавней гражданской войны у Помпея хватило здравого смысла встать на сторону Суллы; он ловко и сноровисто распоряжался тремя легионами, сражавшимися с войсками Мария и остальных популяров. И наконец, Помпей был не обычным изнеженным аристократом, а homo novus: его отец стал первым в роду, кто попал в Сенат. Помпеи не страдали родовой спесью, как большинство присутствовавших на пиру гостей и оптиматов в целом. Для этого честолюбивого легата и государственного мужа родство с Суллой означало бы серьезное продвижение на служебном поприще, его cursus honorum выглядел бы отныне многообещающим в рядах самых закоренелых поборников старины.

Помпей почувствовал, что взгляд Суллы устремлен на него, и выдержал этот взгляд без высокомерия, сдержанно и доброжелательно. Как будто читал его мысли. По правде говоря, он во многом разделял убеждения Суллы. Но в присутствии всемогущего диктатора следовало проявлять благоразумие, и он терпеливо ждал, пока тот не заговорит первым.

– Ты, Гней Помпей, возьмешь в жены мою дочь Эмилию.

Не дожидаясь согласия, Сулла отвел взгляд от того, кого выбрал в зятья, и обратился к рабам, требуя принести еще вина и еды для всех гостей, потому что в семье ожидалась новая свадьба. О том, что Помпей уже женат, не было сказано ни слова.

Эмилия вздохнула. Она не испытывала никаких чувств к избраннику отчима, но брак с одним из ближайших союзников Суллы внушал некоторые надежды. Ребенок, которого она носит во чреве, будет защищен: это ее успокаивало.

Помпей размышлял, потягивая вино. Он не дал согласия на предложение Суллы, но было очевидно, что диктатор не примет отказа. Сам Помпей был женат на Антистии. Этот брак также был заключен по расчету и поначалу выглядел как сделка. Помпей помнил, что его обвинили в злоупотреблениях и растрате при разделе трофеев, доставшихся римлянам после разграбления Аскула. Его могли судить и сурово наказать, поскольку при распределении военной добычи не были соблюдены римские законы и обычаи. Оставалось одно: не дожидаясь разбирательства, после недолгого ухаживания жениться на Антистии, дочери председателя суда, перед которым он должен был предстать.

Помпей глотнул вина. Его хитрость удалась на славу: все обвинения были сняты. Но неожиданно он полюбил молодую женщину, которая оказалась хорошей супругой. Ему вовсе не хотелось ее бросать, не говоря уже о том, что это было бы вопиющей несправедливостью по отношению к ней. Однако возражать Сулле значило нарваться на крупные неприятности.

Гней Помпей поднял кубок и воскликнул:

– За мой счастливый союз с Эмилией, дочерью Луция Корнелия Суллы, диктатора и спасителя Рима!

– Замечательно сказано! – отозвался Сулла, тоже поднимая кубок. Его примеру последовали остальные гости.

Все выглядели счастливыми.