– Как вам будет угодно, – ответил Кристиан. – И все-таки он ваш муж.

– Давайте без нравоучений, фра де Врис! У него полно женщин на стороне!

– Как это грустно. Сочувствую вам. Конечно, это не мое дело.

Увидев, что он встает и собирается уходить, Анжела не поверила своим глазам.

– Помочь вам все собрать? – спросил Кристиан.

– Не уходите, – попросила она.

Мгновение спустя она уже сидела одна, пытаясь навести порядок в мыслях.



Бертран сразу же объявил его сумасшедшим.

– Анжела Бука, вероятно, самый лакомый плод на этом Богом забытом острове, а ты не сорвал его, хотя она сама тебя об этом просила? Ты явно не в своем уме! Куда катится этот мир!

– Ее муж – один из членов городского самоуправления, – сказал Кристиан. – Уверен, он бы не обрадовался, узнай, что я топчу его сады. Мне бы не хотелось увидеть, как он расчехляет ружье в мою честь.

– Ну тогда все просто. Возьми ее и ничего ему не рассказывай. Я бы так поступил на твоем месте. А еще лучше – отправь ее ко мне!

– Она красавица, это правда, – рассмеялся Кристиан. – Но заполучить ее в постель не входит в мои планы. Каким бы это ни казалось соблазнительным, я дал обет и не собираюсь его нарушать. Если бы я и проявил слабость, то желательно с женщиной менее… замужней.

– Обет! – фыркнул Бертран. – На всей Мальте не найдется рыцаря, кто время от времени не смазывал бы свой фитиль. Единственный клинок, который интересует орден, – это тот, что мы поднимаем против неверных. И уж никак не тот, что у тебя между ног!

– Как поступают другие рыцари – их личное дело, – возразил Кристиан. – У них свои счеты с Богом, а у меня свои.

– Ты слишком принципиален и щепетилен, фра де Врис. Просто позор для человечества! Я умываю руки.



Украшенная развевающимися знаменами Ватикана, галера величественно прошла мимо оконечности Шиберраса и пушек форта Сант-Эльмо, проскользнула вдоль Гэллоус-Пойнт и вошла в Великую гавань. Весла взмывали в унисон под медленный и безжалостный стук барабана. Реи из тика, деревянные панели на корме отполированы и украшены сценами из жизни Христа. На носу стояли четверо трубачей в широкополых фетровых шляпах и шелковых блузах, колышущихся на ветру. По сигналу капитана они подняли блестящие трубы, чтобы возвестить прибытие пассажира галеры. Однако это было лишь формальностью. Слухи уже распространились по острову подобно пожару, быстро перейдя из наблюдательных башен на берегу в каждый приход и частный дом.

Он здесь.

Рядом с капитаном, в тени навеса из лавандового цвета парусины, стоял викарий инквизитора. Это был высокий худощавый мужчина в черной сутане и длинном черном плаще, с черным пилеолусом на голове. Его лицо было исхудалым и бледным, борода аккуратно подстрижена. Суровые черты приобретали еще более зловещий оттенок в пурпурном свете солнца, проникающем сквозь тент. В одной руке он держал Библию в черном кожаном переплете, а в другой сжимал ароматическую коробочку с апельсиновыми корками и гвоздикой и время от времени подносил ее к носу, чтобы хоть как-то перебить ужасную вонь рабов, которые усиленно работали на веслах под безжалостным солнцем.

На набережной его уже ждали высочайшие церковные сановники, в том числе епископ Кубельес со своей свитой, несколько приходских священников, а также члены различных религиозных орденов. Здесь же присутствовали представители мальтийской знати, включая всех членов Университá и их семьи, которые спешили снискать расположение у высокого гостя.

Представители ордена Святого Иоанна на удивление отсутствовали.

Когда галера приблизилась достаточно для того, чтобы можно было разглядеть лица, викарий поздоровался с епископом формальным кивком, и тот улыбнулся в ответ. Капитан прокричал какую-то команду, и барабан стих. По свистку боцмана рабы опустили весла, галера вошла в гавань и пришвартовалась.

Викарий сошел на берег и легкой походкой зашагал по пристани. Как и положено, он поцеловал перстень епископа.

– Для меня большая радость видеть вас снова, ваше преосвященство. Святой Отец шлет вам свое благословение, а также новый указ.

Он кивнул священнику из своей свиты, и тот протянул ему сверток из промасленной ткани. Викарий вынул закрученный свиток. Перевязанный темно-красной лентой и скрепленный красной восковой печатью, документ представлял собой священное папское письмо от Пия IV. Письмо формально устанавливало инквизицию на Мальте и назначало Кубельеса инквизитором.

Кубельес торжественно принял свиток и отдал его ризничему.

– Лучшего викария Священная канцелярия выбрать не могла, – произнес Кубельес. – Через них Господь улыбнулся наконец бедному острову и Его покорному слуге. Если мы будем нести этот груз вместе, ноша покажется не такой тяжелой.

– Вы слишком добры, ваше преосвященство, – с улыбкой ответил викарий.

– Должно быть, вы устали после долгого пути. Вам надо поскорее устроиться и отдохнуть. Я подготовил для вас комнаты в моем дворце. Боюсь, они слишком аскетичны по сравнению с вашей резиденцией.

– Уверен, они более чем сгодятся, ваше преосвященство. Мои потребности весьма скромные. Все, чем я владею в этом мире, в этом чемоданчике. – Викарий указал на маленький черный саквояж у своих ног.

Они повернулись к представителям высшего общества Мдины, застывшим в терпеливом ожидании. Викарий уже со многими был знаком и вежливо поприветствовал их. Оказавшись перед Анжелой Букой, он расплылся в улыбке.

– Анжела, дорогая, – произнес он, кланяясь и целуя ей руку, – годы по-прежнему не оставляют на тебе ни следа.

– Мне тебя не хватало, дорогой брат, – улыбнулась она в ответ. – Ты должен непременно нас навестить!

– Конечно, как только позволит служба. А сейчас прошу меня извинить.

Епископ с викарием сели в карету, чтобы проехать короткий путь до дворца, расположенного у городской стены. Никто из них не заметил Елену, прижимающую к груди Моисея. Она убежала с пристани, словно встретила призрака.



Якобус усиленно заморгал, пробудившись от глубокого сна. Он допоздна сидел в маленькой лодке Фенсу, опробуя новую технику рыбалки, о которой ему рассказали, – пытался привлечь рыбу с помощью фонариков. Способ оказался неплохим, но до дому он добрался только на рассвете. Все утро он крепко проспал.

Снизу доносился взволнованный шепот. Кто-то горько сокрушался. Вынырнув из сна, Якобус понял, что это рыдает Елена. Он повернулся на бок и перевесился через бортик, но увидел лишь Марию. Должно быть, она пришла, пока он спал. Она не знала, что он здесь. Якобус не хотел подслушивать и собирался как-то продемонстрировать свое присутствие, но не знал как, а потом уже было поздно.

– Я видела его своими глазами, – сказала Елена, рыдая; Моисей тоже плакал, взволнованный слезами матери. – Он… он был в карете вместе с епископом.

– Что ты такое говоришь? – спросила Мария. – Кто – он?

– Дон… дон Сальваго! – выкрикнула Елена. – Они назвали его викарием инквизитора!

Якобус заметил, как Мария оперлась о стену, чтобы не упасть.

– Я думала, все позади, – сказала она.

– Тебе надо спрятаться!

– Нет! – сверкнула глазами Мария. – Ни за что!

– Но, Мария, когда он совершил над тобой насилие, то был обычным священником. А теперь в его руках небывалая власть. Он… он уничтожит тебя… уничтожит всех нас!

Она снова разрыдалась. Они с Марией крепко обнялись.

Лежа над ними, Якобус чувствовал, что наконец упал с одного из своих утесов.

Изнасиловал!

Сальваго!

До этого момента Якобус не знал ни имени, ни преступления. Он смутно припоминал этого священника. Якобус видел его пару раз издалека.

Всю ночь он пролежал, не смыкая глаз и обливаясь потом. Вены на лбу вздулись, голова раскалывалась. Он вспомнил то чувство, которое испытывал, когда его семью уводили корсары, заковав в цепи. Это было ничто по сравнению с тем, что он испытывал, представляя себе, как мужчина – священнослужитель – совершает насилие над Марией.

У Якобуса не было сомнений в том, что ему следует делать.

Он отомстит за нее.

Глава 29

С тех пор как Сальваго покинул Мальту, вся его жизнь была посвящена тому, чтобы смыть с себя грязь греха. Самым главным его прегрешением было и оставалось тщеславие и гордость. Эти грехи лишь усиливались оттого, что он был священнослужителем. Грех этот был смертным, и Сальваго знал, что ему суждено бороться с ним всю жизнь.

Ватикан быстро нашел применение его владению языками. Папа Павел IV, рьяный, хотя и не самый популярный реформатор, вынашивал планы по составлению списка запрещенных книг и авторов. Задача была монументальная: печатные прессы в Европе буквально изрыгали чернила бесконечным фонтаном ереси. Сальваго работал вместе с другими священниками, тщательнейшим образом изучая горы книг, трактатов и рукописей. «Index Librorum Prohibitorum»[19] рос день ото дня и был опубликован в год кончины Павла IV.

При подготовке к возрождению Тридентского собора Сальваго лихорадочно трудился в Палаццо Тун на Виа Лата, переводя документы и помогая папским легатам разных национальностей выправлять всевозможные несоответствия перед созывом собора. Мнение Сальваго никогда не было решающим, ведь его обычный черный пилеолус терялся в море красных и пурпурных. При этом он ловко справлялся со своими обязанностями. Занимаясь переводом и толкованием, он познакомился со всеми выдающимися церковными деятелями и прослыл дальновидным политиком, человеком, умудренным опытом и умеющим деликатно решать бушующие в церковной среде конфликты. Особенно он славился умением ладить с послами католических королей. Те вечно придумывали множество препятствий и отговорок, прежде чем выдать своим епископам полномочия на посещение собора.

Его заметил Виктор Лавьерж, один из шести кардиналов конгрегации Священной канцелярии инквизиции, и назначил своим помощником. В Тренто задача кардинала заключалась в том, чтобы помогать распространять и внедрять доктрину Римской инквизиции. Формально Тридентский собор еще не открылся, когда кардинала Лавьержа срочно вызвали в Ватикан. Папе понадобилось содействие в одном деликатном деле на Мальте. До него дошли сведения о распространении ереси среди рыцарей. Орден имел критически важное значение для Церкви в качестве бастиона, защищающего от турок. Среди его членов были представители высочайшего европейского дворянства. Эти дворянские дома папа безуспешно пытался объединить в борьбе против Сулеймана. При этом папа не мог оставить без внимания обвинения в ереси.

Епископ Мальты Доменико Кубельес был человеком безупречно честным и неподкупным, но он оказался в невероятно трудном положении. Будучи испанцем по рождению и занимая официальную должность помощника инквизитора, он тут же обратился за наставлениями на Сицилию, где по-прежнему процветала суровая испанская инквизиция. Естественный инстинкт, если подумать, однако Святой Отец не мог вынести такого на острове рыцарей. К тому же он оказался не готов согласиться с предложением великого магистра о том, чтобы орден взял сам на себя роль инквизитора. Рыцари и так пользовались немалой независимостью. Необходимо было соблюсти тонкое равновесие между орденом и Кубельесом, а удержать чашу весов под силу было лишь Ватикану.

Вот почему, как объяснил Пий кардиналу, епископу нужен был мудрый пастырь, чтобы провести его по тернистому пути. Он должен быть человеком ученым, осознающим укрепляющуюся роль Церкви; умным, понимающим гордых и тщеславных рыцарей; тактичным и добродетельным, но с железным характером; достаточно сильным, чтобы противостоять ереси в любых ее проявлениях, при этом достаточно дипломатичным, чтобы не переусердствовать во времена, когда турки представляют Церкви не меньшую угрозу, чем еретики.

Даже если найти такого пастыря, его задача будет усложняться тем, что, аккуратно направляя Кубельеса, он будет формально ему подчиняться.

Это казалось невозможным, и Пий уже начал сомневаться в том, что такой человек существует.

А вот кардинал Лавьерж не сомневался:

– Я знаю такого пастыря, Святой Отец.

Аудиенция у Пия длилась два часа. Сальваго вышел переполненный смирением перед возложенной на него великой задачей. Ему выдался случай искупить свои прегрешения, послужить Отцу Небесному, загладить свою вину, искореняя чужие грехи.

Епископ Кубельес нисколько не возражал против присутствия Сальваго. Он был рад появлению антагониста, кого-то, кто возьмет на себя решение неприятных проблем со сложными людьми, а он сможет продолжить свой высокий путь пасторского служения. Когда Сальваго прибыл на Мальту, Кубельес ясно дал понять, что ждет от викария активного участия в борьбе с ересью и бесстрашного столкновения с орденом. Самого же Кубельеса следовало привлекать только в случае крайней необходимости. Обоих полностью устраивал такой неписаный договор.

Прошло всего несколько часов с тех пор, как Сальваго прибыл на Мальту и расположился в выделенных ему комнатах. Помолившись в часовне, он принялся за дело. Сразу же начинать активное расследование он не мог, ибо прибыл на остров накануне Карнавала, когда официально вся деловая жизнь замирала. Всерьез он приступит к делу лишь после окончания празднеств. А пока самое время заняться бумагами. При свете единственной свечи Сальваго принялся изучать отчеты.

В состоянии гнева сестра кармелитка Маргарита вдребезги разбила статую Мадонны…

Консальво Шеберрас обличает своего соседа, мясника Алессандро Заммита, в двоеженстве…

Случай за случаем. Сколько зла, сколько безумных, запретных деяний! Бесконечные папки с доносами.

Купец Йоханес Димек обвиняется в ростовщичестве. Дав взаймы всего лишь сорок восемь скуди, он затребовал за это трех цыплят…

Мысли Сальваго все время возвращались к ней. Что стало с Марией Борг? При одном воспоминании о ней он ощущал слабость и дрожь, к горлу подступала тошнота. Ему хотелось стереть из памяти этот отрезок жизни. Но стоило ему закрыть глаза, как он видел перед собой ее.

Германский рыцарь брат Абеляр Альтхуссер уличен в произнесении лютеранской ереси… Всего восемь доносов на рыцарей ордена Святого Иоанна, все германцы. Они будут ставить бесконечные препятствия на его пути, придумывать бесконечные хитроумные схемы, чтобы скрыть, утаить…

Он не хотел ее видеть, однако ее красота преследовала его, словно непрошеная спутница. Даже в Риме, где за несколько месяцев его ни разу не посетили похотливые мысли, естественные потребности пробивались наружу против его воли, он просыпался оттого, что она являлась к нему во сне, весь в поту, вымотанный ненавистью к себе, но сгорающий от желания…

Дон Маттео Пизано держит наложницу в Мдине и жену в Биргу…

Он не станет к ней приближаться. Не позволит ей снова себя соблазнить. Нет, не позволит…

Джорджио де Каксаро признался в том, что ел яйца и сыр во время Великого поста…

Перо в его руках разломалось на две части.



Если рыцари и принесли с собой немало всего на Мальту – больше еды и безопасности, больше работы и некое представление о культуре, – ни одно из изменений не доставило жителям острова столько удовольствия, сколько Карнавал.

Он стал кульминацией года, восторженным взрывом красок и эмоций, привлекающим всех без исключения, будь то крестьянин, аристократ или рыцарь. В форте Сант-Анджело, где в обычные дни приводили в исполнение наказания страппадо за самые жестокие преступления, подвешивался огромный камень в знак того, что даже правосудие уходит на трехдневный отдых. Жителям предлагались всевозможные игры – от шашек до карт, от костей до петушиных боев. По Великой гавани курсировали лодки, а по холмам Санта-Маргерита скакали лошади. Рыцари проводили турниры. В Европе турниры уже давно переживали упадок, но мальтийская публика обожала подобные зрелища. Бедным раздавали еду и вино. Балы и приемы, иллюминация и мессы, полный разгул.

Ла Валетт все это терпел, но не более того. При всем своем непререкаемом авторитете, при всей установленной им дисциплине он никогда не забывал, в каких тяжелых условиях служат своему ордену его горячие и ретивые рыцари. Поэтому в дни Карнавала он предавался другим занятиям, охотился и осматривал сторожевые башни на побережье, чтобы случайно не стать свидетелем поведения, за которое нарушителю полагалось суровое наказание.

За три дня до празднования Габриэль Черальта, пилье французского ланга, позвал Бертрана к себе в кабинет.

– Вы должны организовать небольшое представление, – сообщил он удивленному рыцарю. – Разыграть сатирическую сценку. Желательно без политической подоплеки. Что-нибудь легкое для французского ланга. Итальянский, немецкий и испанский ланги обычно устраивают что-то подобное. Я, разумеется, собираюсь их затмить.

– Затмить их, сир?

– Ну конечно! Что касается немцев, для них важна умеренность, Кювье. Для итальянцев будет достаточно тонких шуток. А испанцы оценят, если мы заставим их трепетать. У вас есть все, что для этого нужно. Хотя в умеренности я не вполне уверен.

Бертран подавил стон.

– Как прикажете, глубокоуважаемый. – Он уже собрался уходить, но вдруг остановился и обернулся. – Простите, сир, я всегда готов служить мечом, ведь им я немного владею, в отличие от пера. В ланге есть рыцари, намного более искусные. Почему я?

Черальта едва поднял взгляд от бумаг:

– Потому что мгновение назад вы прошли мимо моей двери и я вас заметил. Не повезло.

– Вот уж действительно, сир. Если вы не возражаете, мне понадобится помощь.

Пилье небрежно отмахнулся, с нетерпением ожидая возможности переключиться на другие дела:

– Выбирайте кого захотите. Скажете, я приказал.

Кристиан пожаловался, что у него есть занятия поинтереснее, например абсцессы и ампутации, однако Бертран не собирался дать ему улизнуть. Тем же вечером, пока Кристиан был в лазарете, Бертран принялся работать над сатирической пьесой. Ему неоткуда было узнать, как это делается. Содержание подобных плутовских пьес часто бывало непредсказуемым и рискованным.

Среди книг Кристиана почти все оказались посвящены медицине и хирургии, но Бертрану удалось отыскать несколько художественных произведений, от «Утопии» сэра Томаса Мора до «Божественной комедии» Данте. Все они показались Бертрану жутковатыми и бессодержательными.

– Нам бы что-нибудь более яркое, – пробормотал он.

Наконец он нашел два тома более подходящего содержания. Один из них принадлежал перу Рабле, французского врача, который оказался сатириком и которого мать Кристиана встречала в Париже. Автором второго был Эразм, голландский сатирик, в прошлом августинец, учившийся в Париже. Копируя из их произведений целые фрагменты, Бертран просидел над своим сочинением всю ночь под остервенелый скрип тростникового пера.

– Пьеса называется «В свете безумия», – гордо сообщил он Кристиану, когда тот вернулся из лазарета.

– Что ж, название вполне подходящее, – прочитав пьесу, согласился Кристиан. – А в остальном слишком экстравагантно для нашей аудитории. Такое угощение на стол великому магистру не положишь.

– Его там не будет. Почти все высокопоставленные господа договорились смотреть немецкий спектакль из соображений политического единства. Разумеется, они много теряют: им придется переваривать баварский юмор, тогда как наши зрители с удовольствием проглотят Рабле. Нашу пьесу увидит лишь мелкая знать, владеющая языком Франции и Прованса, а также простые мальтийские смертные, до чьих пустых голов вряд ли дойдет смысл наших замысловатых шуток.

– Надеюсь, ты прав, – ответил Кристиан и, прочтя сценарий еще раз, воскликнул: – Что за черт! Если нам суждены неприятности, то пусть они случатся не из-за этих жалких строк.

Он перечеркнул несколько слов жирной чертой, заменив их собственными. Затем переделал еще одну строку, а за ней и целый абзац. Уже взошло солнце, а они все сидели, окруженные кипами бумаг, наполняющим комнату смехом и початой бутылкой бренди.

Теперь им предстояло найти актеров. Сначала они собирались пригласить других рыцарей, однако остановились на восьми горемычных пажах, которые, даже прочитав сценарий, не осмелились отказаться. Мастерить реквизит и костюмы усадили мальчишек.



На следующее утро в епископском дворце давали публичный прием. Доменико Кубельес и Джулио Сальваго стояли перед столом, накрытым скатертью из кумачового дамаста, приветствуя бесконечную вереницу посетителей. Очередь тянулась через весь зал, спускалась по лестнице, петляла по красивому тенистому саду, мимо темных дверей, ведущих в подземные кельи, которые никого не интересовали, и выходила прямо на улицу. Просители и поклонники, как родовитые, так и мелкого рода, ожидали, когда придет их черед поприветствовать викария инквизитора, многие пришли не с пустыми руками. Люди несли небольшие подарки, яйца, мешки с мукой и буханки хлеба.

То и дело слышались покашливание, молитвы, передаваемые шепотом сплетни, сдавленные смешки. Люди спрашивали себя, могут ли другие – а именно тот человек – заглянуть в их терзаемую душу и прочесть их тайны. Как бы то ни было, но очередь доказывала идею о том, что лучше увидеть и быть увиденным им, нежели спрятаться и оставить его в недоумении.

Представ наконец перед викарием, некоторые буквально источали елей, другие же потели от страха. Кое-кто умудрялся скандалить, пусть и шепотом, а иные вполголоса передавали слухи о друзьях. Сальваго внимательно слушал, ничего не забывая, время от времени отворачиваясь, чтобы сказать что-то помощнику. Тот тут же удалялся записать, что велено, в книгу, страницы которой были испещрены историями кощунства и отступничества, колдовства, блуда и сводничества. Ничего формального, разумеется, ведь вовсю продолжался праздник. Сальваго собирался заняться этими вопросами в более подходящее время.

Якобус медленно продвигался вместе с остальными, терпеливо ожидая своей очереди.

Он все время ощущал нож под рубахой, холодную сталь длинного лезвия у бедра. Всю прошедшую ночь он не спал. Сидя в кромешной тьме, он слушал тихий свист лезвия, касающегося точильного камня. Лезвие он наточил до такой степени, что можно было освежевать зайца, не повредив тушку.

Все, что ему сейчас хотелось, – вспороть одежды святого отца, отрезать ему яйца и засунуть их в его кричащий рот. Интересно, от чего наступит смерть: от потери крови или от удушья? Жаль, во дворце полно стражи, так что понаблюдать не удастся.

Нет, Якобус опустится перед викарием на колени, приложится к перстню, потом посмотрит ему в глаза, чтобы тот знал своего убийцу. Затем поднимется, вынимая нож, чтобы Сальваго хотя бы на мгновение ощутил страх смерти.

А потом просто зарежет священника, шепча ему на ухо, пока клинок проворачивается у него в животе, чтобы Сальваго знал, за что проливается его кровь.

«За Марию, – скажет ему Якобус. – Это тебе за Марию».

Он нанесет удары любому, кто попробует ему помешать, кроме епископа. Кубельес – представитель Бога, и Якобус не осмелится поднять на него руку. Когда все будет сделано, он убежит и спрячется в пещерах Гоцо, где его никто никогда не найдет.

Если бы только Мария была его женой, он мог бы убить Сальваго, не опасаясь наказания. Священная обязанность всякого мужчины – защищать честь своей жены, матери или сестры, но она ему не жена. Если его поймают, он готов погибнуть в подземной темнице дворца. Они пустят в ход колесо и веревки, остро заточенные инструменты и горячие утюги, но Якобус умрет спокойным, зная, что за Марию он отправил Сальваго на высший суд.

Теперь перед ним оставалось всего пять человек. Он видел суровое лицо священника, его худое тело под одеждой. Убить такого не составит труда.

Якобус шагнул вперед. Четыре человека. На груди викария покачивался крест. Якобус нащупал рукоятку ножа.

Мужчина перед ним подвинулся вперед. Еще один шаг.

Якобус был на удивление спокоен.

Внезапно на башне зазвонил колокол. Кубельес что-то сказал Сальваго, и тот кивнул. Кубельес с извиняющимся видом улыбнулся людям в очереди:

– Дорогие братья, боюсь, долг зовет нас. Да хранит вас всех Господь!

Они с Сальваго направились к двери в конце зала и удалились.

– Расходитесь! – крикнул стражник, размахивая руками, чтобы прогнать толпу. – Прием окончен.

– Ну пожалуйста, господин! – умоляющим тоном произнес Якобус. – Я прождал несколько часов в надежде получить благословение.

– Сожалею. Что ж, не повезло. Возможно, вы еще увидите их нынешним вечером. К полуночной мессе от церкви Святой Агаты до церкви Святого Лаврентия пройдет процессия.



Весь вечер Кристиан провел, ухаживая за больными и угощая их телятиной, сыром и вином. Помимо Рождества, Пасхи и Троицы, Карнавал был единственным временем, когда пациенты лазарета считали себя счастливчиками. Пусть их ноги съедает гангрена или голова объята жаром, зато желудок проведет день в раю, угощаясь разносолами из рук благороднейшего рыцаря-госпитальера.

Выйдя из лазарета, Кристиан тут же встретил на улице Анжелу Буку. Она ругалась со стражником. Позади нее стояли двое лакеев, держа в руках тяжелые корзины с едой. Она заметила Кристиана, и по ее лицу сразу стало понятно: она ждала именно его.

– Фра де Врис! – позвала она его. – Пожалуйста, скажите этому человеку, что я не орда сарацин, чтобы нарушать тишину и покой этих кварталов. Я принесла скромные продовольственные пожертвования, вот и все, а он не пускает меня во двор.

– Прошу прощения, баронесса. Он просто выполняет приказ.

Кристиан щелкнул пальцами стражнику, и тот освободил лакеев Анжелы от ноши.

– Вы очень добры, – произнес Кристиан. – Наши запасы истощены.

Он кивнул Анжеле и собрался уходить, но Анжела последовала за ним, оставив своих лакеев позади.

– Вы собираетесь состязаться на турнире? – поддразнила она Кристиана.

– Боюсь, что нет, – улыбнулся он. – Думаю, мой прадедушка был последним из нашей семьи, кто бился на турнире. Сохранился его портрет, написанный несколькими годами позже. У него там нет одного глаза. И это он еще легко отделался. Мне больше по нраву скальпель. А сейчас я иду помогать своему другу Бертрану с рукописью пьесы.

– Я наслышана о вашей сатирической сценке. Пилье оказал мне любезность и пригласил на вечер.

– Боюсь, после спектакля вам придется прибегнуть к моим услугам хирурга.

– Буду рада, если вы уделите мне внимание, фра де Врис.

Кристиан пристально посмотрел на нее:

– Разумеется, вашего супруга мы будем тоже рады видеть.

– Он, как всегда, занят, – нахмурившись, ответила Анжела.



В эту минуту пилье передавал Бертрану тревожные новости.

Каждый год один из лангов представлял свою пьесу широкой публике на площади. На этот раз была очередь итальянцев, однако утром пришло известие о том, что одна из их грузовых галер пострадала от взрыва мешка с порохом и может затонуть у берегов Гоцо. Двое рыцарей-итальянцев, которых отправили разбираться с ситуацией, оказались как раз теми рыцарями, кто занимался пьесой, поэтому итальянский пилье отказался от выступления.

– Разумеется, представление на площади должно состояться, – сказал Черальта Бертрану. – Мальтийцы ждут. Так что выступать придется нам.

– Но, сир, наша пьеса написана с тем, чтобы поставить ее в нашем оберже для французской аудитории, по большому счету рыцарской. Другим она может показаться такой… такой…

– Не докучайте мне этим, Кювье. Мальтийцы все равно ничего не поймут.

Глава 30

Якобус следил за Сальваго почти весь день, однако ни разу не приближался к нему. Викарий посетил службу в храме Мдины, но добрался туда в карете, в сопровождении всадников. Вечером состоялся прием, но закрытый для общественности. Якобус наблюдал за потоком обритых бенедиктинцев, босоногих кармелитов, отшельников монастыря Святого Августина и приходских священников, входящих и выходящих из епископских ворот. Когда Якобус попытался к ним присоединиться, ему преградили дорогу стражники.

Он хотел убить Сальваго в уединенном месте, с глазу на глаз. Но как узнать, когда викарий вновь появится там, где Якобус сможет подойти к нему вплотную? Возможно, пройдут недели, если не месяцы. О том, чтобы ждать, не могло быть и речи. Внутри у Якобуса полыхала ярость. Честь Марии должна быть восстановлена немедленно! Придется действовать по-другому.

Якобус отправился на площадь, где должна была пройти ночная процессия. Огромное, выложенное булыжником пространство было центром городской жизни. Здесь сжигали еретиков, рассказывали истории, отсюда глашатаи выкрикивали приказы и постановления. С одной стороны площади располагалась церковь Святой Агаты, откуда должен был начаться крестный ход. С противоположной – высилась старая часовая башня в нормандском стиле. Вдоль третьей стороны, там, где находились всевозможные лавки, установили сцену для представления.

Башня имела пять этажей, с окнами на каждом. Наверху был балкон, огороженный деревянными перилами, которые покоились на монументальных консолях. Там находился дозорный, но Якобус точно знал, что тот остается на посту лишь в дневные часы, когда сверху можно разглядеть корабли или надвигающийся шторм. А от зари до рассвета в башне никого не будет. Якобус легко может спрятаться там и наблюдать за происходящим на площади. Идеальный план. Как только пробьет полночь, он устроит толпе еще одно представление.

Было уже поздно, и Якобус поспешил обратно к Мекор-Хаким, где забрал из тайника арбалет и охапку гарпунов. Уже уходя, он наткнулся на Марию. Она принесла еду, и он подумал, что она, наверное, захочет остаться здесь. Она определенно была не в настроении идти на Карнавал. Мария выдавила из себя напряженную улыбку, и Якобус лишь уверился в том, что все делает правильно.

– На охоту? – бросив взгляд на арбалет, спросила она.

– Да, – ответил он.

Какой-то крестьянин подвез его до Биргу на телеге. Уже в пути Якобус сообразил, что не взял ничего, в чем можно спрятать оружие, и стащил кусок мешковины, накрывавшей телегу. Было уже совсем темно, когда он добрался до заполненной людьми площади. Толпа так и напирала. Якобус попытался вычислить конфигурацию внутреннего двора в башне. Дозорный перевесился через перила, чтобы разглядеть площадь. Якобус продирался сквозь толпу. Голода он не ощущал, но все же заставил себя съесть кусок хлеба, зная, что ему понадобятся силы. Хлеб он запил разбавленным вином.

Якобус подошел к сцене, где вот-вот должен был начаться спектакль. Около ста человек зрителей сгрудились вокруг ярко освещенного помоста. Сзади на сцене был натянут занавес, скрывающий актеров.

Ночь выдалась на удивление жаркая. Люди обмахивались бумажными веерами и весело переговаривались в ожидании представления и главного празднества. В десять часов прозвонил колокол. Толпа расступилась, пропуская вперед высокопоставленных лиц ордена, которые заняли места в синих бархатных креслах. На сцену вышел паж и протрубил в трубу.

Якобус снова посмотрел наверх. Дозорный был там. Спокойствие. Времени еще полно.



– Кажется, ты говорил, что никого из высокопоставленных лиц не будет? – прошептал Кристиан.

Через щель в занавесе он разглядывал толпу. Как он и ожидал, среди зрителей оказались и французские и испанские рыцари, и, конечно, мальтийцы. Но были там и высокие чины ордена. Помимо Черальты, который являлся пилье французского ланга и великим госпитальером, присутствовали великий бальи и великий адмирал. Но больше Кристиана взволновало присутствие Оливера Старки, секретаря великого магистра.

– Merde! – пробормотал Кристиан. – Даже сэр Оливер здесь!

Бертран остервенело натягивал на себя костюм.

– Взгляни на это с другой стороны, – сказал он. – Мы должны гордиться тем, что англичане предпочли нашу чепуху немецкой.

Когда протрубил паж, Бертран тяжело вздохнул. Переодетый в королеву Безумия, он отодвинул занавес и вышел на сцену, кокетливо кланяясь публике под громкий смех над его широкими юбками и блузкой с оборками. С комически важным видом он развернул свиток.

– Выдающиеся безумцы и замечательные пропойцы, – прочел Бертран, – устраивайтесь поудобнее и слушайте мою сказку, безумную сказку о том, как я проглотила целую страну и какие сокровища попали в мою утробу.

Под громкий свист на сцену вышел султан Сулейман, одетый в грязное платье и тюрбан, поверх которого возвышалась корона в форме птичьего гнезда, откуда росла высокая трава. Заметив крестьянина, который сидел у острова-стола, усыпанного блестящими сокровищами, султан накинул свою мантию на остров-стол, скороговоркой пробормотал какие-то заклинания и сдернул мантию. Благодаря сценическому волшебству, придуманному Бертраном, – спрятанному под длинной скатертью пажу – драгоценности превратились в гору ржавых железных банок. Крестьянин робко приблизился к султану:

– О великодушный господин, можно хотя бы безделушку из твоей шкатулки?

Султан швырнул его на землю.

Стоя чуть в стороне от толпы, Якобус с отсутствующим видом смотрел на сцену. Мысли его были далеко. На этот раз, взглянув наверх, он увидел, что дозорного на башне нет. Якобус решил выждать еще пару минут, а потом занять задуманную позицию.

Нацепив на себя ослиные уши, на сцену вышел Кристиан. На его груди висела аляповатая табличка со словом «АВЛА» – тщательно завуалированный намек на герцога Альбу, испанца при дворе короля Филиппа. Некоторые французские рыцари засвистели при виде столь противного им человека. Неуклюжий Авла скрестил мечи с султаном, который тут же улизнул с сокровищами. Герцог обнаружил ржавые банки, и глаза его налились гневом. Он накинул на остров-стол свой плащ, перекрестился и снова поднял плащ. Теперь гора ржавых банок превратилась в навозную кучу. Зрители были в восторге. Крестьянин поднялся, чтобы поприветствовать своего нового повелителя.

– О великий господин! – воскликнул он, простирая руки к Авле. – Можно хотя бы крошку из твоего амбара?

Авла одним ударом повалил несчастного на землю.

По узкой тропинке Якобус дошел до железных ворот, ведущих в крошечный двор позади башни. Еще раз поднял голову. Дозорного так и не было видно. Балкон был пуст. А на ворота просто наброшена цепь. Никакого замка. Чувствуя, как по лбу струится пот, Якобус размотал цепь, стараясь действовать как можно тише. На улице было темно, почти все люди собрались на площади. Перебежав двор, Якобус открыл тяжелую деревянную дверь, ведущую внутрь башни, и плотно закрыл ее за собой. Поднялся по лестнице, останавливаясь на каждой площадке, чтобы послушать. С площади доносился смех. Поднявшись на самый верх, Якобус оказался в башенной комнате.



Переодеваясь за кулисами, Кристиан слышал, как переговариваются между собой мальтийцы. Слов он не понимал, а вот смех, радостные восклицания и свист были универсальным языком. Мальтийцы не понимали ни французского языка, ни политического подтекста, ни чего-то еще, кроме глупости и визуальных эффектов, и этого для них было достаточно. Кристиан понятия не имел, как воспримут пьесу официальные представители ордена, чьи лица не выдавали эмоций. В любом случае переживать было уже поздно.

Он вернулся на сцену в солдатской форме с золотистыми шпорами. Несколькими годами раньше бывший папа, крайне непопулярный Павел IV, создал армию под названием «Золотые шпоры». Испанские рыцари ненавидели Павла, поскольку с этой армией он напал на Испанию. А французские рыцари ненавидели его, поскольку злополучная инициатива вылилась в длительную войну между Францией и Испанией.

Солдат напыжился, подпалил деревню, а затем осенил ее крестным знамением. Сделал глоток из фляжки, остановился у дома терпимости приласкать девчонку. Заметил кучу навоза и рядом крестьянина, который как раз поднимался с земли.

– О могущественный господин, можно хотя бы капельку твоей защиты?

Солдат выхватил короткий меч из ножен, сразил им крестьянина и устремил свой взгляд на подожженную им навозную кучу, Толпа восторженно ахнула, когда навоз – с помощью щепотки селитры – с громким треском засверкал.

Якобус сделал несколько шагов по комнате, не выходя на балкон. Как он и предполагал, это было идеальное место для наблюдения. Ничто не закрывало вид на церковь Святой Агаты. Он вынул из мешка арбалет, нащупал гарпуны.

– Что… что ты здесь…

Якобус отпрянул. В тени на полу сидел дозорный с бутылкой в руке. Он еле ворочал языком, пытаясь подняться на ноги.

– Сюда нельзя входить без…

Якобус замахнулся. Дозорный отвел удар и схватил Якобуса за руку. Даже в стельку пьяный, этот человек был чертовски силен. Свободной рукой Якобус занес над дозорным арбалет и с силой ударил его в висок. Дозорный пошатнулся, схватился за рубашку Якобуса и потянул его за собой. Они врезались в стену, а затем рухнули на пол.

Внизу, на площади, никто не услышал, как они борются.

– Не бойтесь засухи Безумия! – крикнул Бертран. – В ее чаше довольно мочи, чтобы разрушить все, никого не пощадив!

Пока Якобус колотил кулаками дозорного, на сцене разыгралась безумная неразбериха, в которой, помимо Авлы, теперь участвовала и королева, переодетая в ведьму, наряженный в клоуна король, воины в старинных доспехах и шлемах – все они плясали под дудку Безумия. В ножнах покачивались мечи, воины прыгали вокруг стола, под которым лежал мертвый крестьянин, и безудержно сражались над дымящейся кучкой навоза.

Тем временем пятью этажами выше дозорный совсем ослабел от непрерывных ударов и перестал сопротивляться. Тяжело дыша, Якобус оттащил его за ноги в угол комнаты. Он слышал звуки ударов дерева о металл, грохот шлемов о пол и грубый смех. Оторвав два лоскута от мешковины, Якобус крепко связал руки и ноги дозорного, потом засунул ему в рот кляп и на всякий случай завязал глаза. Вряд ли дозорный хорошо разглядел его лицо – он и сам боролся скорее вслепую, – но рисковать Якобус не хотел, вдруг тот неожиданно придет в себя.

Якобус ужасно страдал оттого, что ему пришлось так обойтись с ни в чем не повинным стражем, ведь он не собирался причинять вред никому, кроме одного человека. Присев на колени над своей жертвой, он поднес ухо к самой груди дозорного, чтобы убедиться, что тот дышит. От мужчины разило спиртным. Он был жив, но без сознания.

На сцене остался лишь герцог Авла. С победным видом испанец залил водой дымящийся навоз, потом в последний раз накрыл остров-стол своим плащом. Когда Авла поднял плащ, оказалось, что украден и навоз.

Якобус сел, переводя дыхание под поднимающийся со сцены плач Безумия:

– И уступил свет тьме, и никто не спасся! Когда сгинул Разум и пала Вера, осталась лишь Я, вечная хозяйка человечества!

Якобус лег на живот и подполз к балкону. Королева Безумия раскланялась под крики и громкие аплодисменты. Пока артисты выходили на поклон, Якобус осмотрел арбалет, опасаясь, что мог повредить его во время драки. Подняв оружие, он провел по нему рукой. Все в порядке. Арбалет из закаленной стали в форме крестовины. Как и все оружие из небольшого арсенала пещеры Мекор-Хаким, арбалет был старый, допотопный и на первый взгляд неаккуратно выполненный. Но при ближайшем рассмотрении это оружие было не менее смертоносным, чем любое другое. Якобус находился в пятидесяти ярдах от того места, где должна была появиться жертва. Попасть в цель надо первым же выстрелом, времени на то, чтобы перезарядить арбалет, не будет.

Взгляд его упал на одну женщину в толпе, потом на уличного продавца мяса на шампурах рядом с входом в церковь Святой Агаты, наконец на герцога Авлу.

Якобус улыбнулся.

Чтобы убить священника, хватит одного выстрела. Стрела войдет в глаз.



Безбожно потея в своих костюмах, Бертран с Кристианом с беспокойством смотрели, как к ним приближаются первые лица ордена. Особенно их волновало мнение сэра Оливера Старки, который, благодаря своей близости к великому магистру, имел здесь наибольший вес. Он был последним представителем английского ланга на Мальте, большинство его братьев по ордену были казнены королем Генрихом VIII. Все знали, что сэр Оливер является другом кардинала Поула, архиепископа Кентерберийского, которого подвергал гонениям сам папа римский, только что высмеянный в пьесе. Исходя из этого, Кристиан и Бертран надеялись, что спектакль ему понравился, однако первые его слова озадачили друзей.

– Если бы великий магистр увидел этот праздник святотатства, – строго произнес сэр Оливер, – он бы приказал тут же лишить вас обоих сана и приговорил бы к палочным ударам! Молитесь, чтобы он никогда не узнал о вашей выходке, хотя я сомневаюсь, что найдется безумец, который ему о ней расскажет! – Его лицо озарила улыбка. – Во всяком случае, я этого делать не собираюсь, а то придется понести наказание за то удовольствие, что я получил от вашей игры. Прекрасная работа, молодые люди! – Повернувшись к Черальте, он энергично пожал ему руку. – Пилье, думаю, во всем ордене только французы могли представить такую великолепную постановку, основанную, по сути, на одной лишь кучке дерьма. Итальянцы бы просто все изгадили своим утонченным вкусом, ускользнув от задачи пройтись и по викарию инквизитора. Как оригинально вы все придумали, фра Черальта! Чрезвычайно остроумно, чрезвычайно!

Продолжая бормотать слова одобрения, сэр Оливер удалился.

Как только Черальта повернулся к двум своим рыцарям, его улыбка тут же превратилась в ледяную ярость. Великий госпитальер был набожным человеком. Он в пух и прах разнес их суждения и вкусы, а также выбор момента для шуток – приезд викария.

– Чтобы выдержать столько ахинеи, нужно высосать целый трюм арабской галеры. Единственное, что может спасти вас от плети, – это то, что я сам попросил вас заняться пьесой! Я не думал, что вы начисто лишены благородства и вкуса. С глаз долой, пока я не достал оружие!

Молодые драматурги поспешили ретироваться от греха подальше, тем более что Кристиан заметил неподалеку Анжелу Буку. Он тут же утянул Бертрана в другую сторону, и вскоре друзья смешались с толпой. Это оказалось несложно. В тавернах народ вовсю пировал, на улицах танцевали. Акробаты развлекали людей своими кульбитами, пьяные бросали ножички в мишени, повешенные на дверях, куртизанки соблазняли рыцарей, а пекари пели вместе с матросами.

Повсюду костюмы и маски самых разных мастей: из рыболовных сетей и соломы, из мешковины и шелка. Были тут и драконы, и ротозеи, и пираты, и коронованные особы, угрюмые испанцы и веселые венецианцы, галантные флорентийцы и щеголеватые французы, пронырливые корсары и грешники-сарацины, напыщенные морские капитаны и пожирающие их огромные зубастые рыбы. У кого-то маски были простые, у других – искусно выполненные, украшенные перьями и кружевом.

Кристиан и Бертран присоединились к шумной пьяной компании греков с Родоса. Они метали дротики и горланили невпопад под скрипку. Устроили гонки на ослах по такой узкой улице, что там едва помещалось одно животное. У Бертрана оказались с собой неистощимые запасы отменного бренди, которым он угощал через равные промежутки времени.

В одиннадцать сорок Якобус заметил оживление у входа в церковь Святой Агаты. Он аккуратно вставил гарпун. Раз десять повернул рукоятку, натянув тетиву до предела. Обернувшись, он бросил взгляд на башенную комнату. Дозорный не шевелился.

Бертран встретил знакомую куртизанку. Радостно помахав Кристиану на прощание, он исчез вместе с ней в темноте улицы. Кристиан позволил себе затеряться в толпе гуляк. Кто-то нес свечи, кто-то с песнями и танцами вывалился на площадь, где намечалось с десяток разных торжеств. Возле церкви Святой Агаты росла на удивление благочинная и организованная толпа желающих присоединиться к всенощной процессии.

В одиннадцать сорок пять зазвонили колокола церкви Святой Агаты, объявляя об окончании первой службы. Якобус расправил тяги и прицелился. На этот раз глаз выхватил грудь куртизанки и ухо осла. Несмотря на поздний час, воздух казался еще более горячим и влажным. Якобус вытер струйку соленого пота со лба.

Женщина в пышных юбках схватила Кристиана за локоть и толкнула его в тень от часовой башни. На ней была маска кошки. Кристиан решил, что это очередная куртизанка. Обвив его шею руками, она положила голову ему на грудь. Он улыбнулся, закрыл глаза и принялся покачиваться с ней вместе в такт музыке. Это был не танец, а сексуальные движения. Она крепко прижималась к нему всем телом. Кристиан почувствовал возбуждение. «А Бертран прав, не такая уж это плохая идея», – подумал он. Открыв глаза, он стянул с нее маску.

И тут же похолодел. Перед ним стояла Анжела Бука.

Кристиан поморгал, пытаясь вырваться из алкогольного плена:

– Вы…

– Я, – прошептала она и жадно поцеловала его в губы, затем положила руки ему на грудь, потом на ягодицы.

– Баронесса, прошу вас…

Он попытался отстраниться, но она буквально повисла на нем. Его решимость таяла на глазах. Они были лишь двумя гуляками из сотен, затерявшимися среди шума, ярких красок, музыки и темноты. Она была красива, и было поздно. Встав на цыпочки, Анжела запустила руки ему под рубашку, провела пальцами по груди, слегка поглаживая соски. Потом рука ее скользнула ниже, к паху. Кристиан тяжело задышал и прижал Анжелу к себе.

Когда двери в церковь Святой Агаты открылись, Якобус напрягся. Из церкви потянулся поток прислужников. За ними шел алтарный мальчик, неся перед собой латунный крест на деревянном шесте. Сзади следовала целая процессия из поющих призрачных фигур. Их лица освещались свечами и факелами, горевшими на площади. Они должны были пройти вдоль одной стороны площади и спуститься по холму к церкви Святого Лаврентия. Священная процессия явно контрастировала с толпой гуляк у башни, продолжающей веселиться как ни в чем не бывало. В целом площадь представляла собой жутковатое зрелище: христианские гимны и молитвы смешивались со смехом, обильными возлияниями и запретными утехами. Бог с одной стороны площади, дьявол – с другой, подумал Якобус. А на чьей стороне я? Он облизал сухие губы. Застыл в напряженном ожидании.

Стоя в тени башни, с маской дракона на лице, другой человек наблюдал другую сцену. Барону Антонио Буке казалось, что он падает в пропасть. Было трудно дышать. Он пытался побороть слезы ярости и боли. Весь вечер он следил за женой, как и все предыдущие дни. И только сейчас, увидев то, что он так боялся увидеть, барон пожалел о своей подозрительности. Как бы ему хотелось повернуть время вспять, чтобы снова не знать ужасной правды.

Сначала, когда Анжела увлекла мужчину в тенистое место, Бука не разглядел его лица. Но потом он понял, что это де Врис, хирург ордена. А ведь он бывал в моем доме.

Ослепленный мучительной болью, барон рванул себя за воротник и вышвырнул маску, а потом поплелся прочь с площади.

Якобус заметил, что вынесли латунный крест. Позади алтарного мальчика в темно-красном облачении шагал Кубельес. Его руки были сложены в молитвенном жесте. А следом за ним шел исхудавший, весь в черном, викарий. Рядом с ним вышагивал капитан делла верга.

Якобус взвел курок и прицелился Сальваго в голову, чуть ниже пилеолуса.

Часы на башне пробили полночь. Якобус выстрелил. Как только вылетел гарпун, старая веревка лопнула, не выдержав напряжения. Якобус взвыл от боли – оторванный кусок веревки хлестнул его по руке. Над площадью раздался свист, потонувший в общем шуме. Однако епископ Кубельес услышал какие-то звуки сверху, с башни, и поднял голову.

Лопнувшая веревка на секунду задержала полет гарпуна. Он не попал Сальваго в глаз, а прошел через плечо, сломав правую ключицу, вышел чуть ниже лопатки и врезался в землю среди булыжников.

Сопровождавшая викария процессия остановилась в замешательстве. Все начали собираться вокруг лежащего на земле. Поначалу люди решили, что он просто споткнулся, но при виде его лица и быстро растекающейся под ним лужи крови участники процессии в ужасе закричали. Шок от увиденного быстро передавался по толпе. Кубельес обернулся, осознал увиденное, опустился на колени возле Сальваго и бережно приподнял его голову. Глаза Сальваго были открыты, однако лицо было белое как полотно. Из уголка рта вытекала кровь. Епископ подошел к капитану и указал на башню:

– Там! Я что-то слышал! Проверь, быстро!

Капитан выкрикнул приказ. Двое стражников принялись бесшумно протискиваться сквозь толпу.

Якобус пошатывался от боли и потрясения. Он услышал крики, затем увидел поверженную мишень, и его сердце забилось с удвоенной силой. А потом он заметил стражников. Подхватив арбалет, он перепрыгнул через оглушенного дозорного, рванул на себя дверь, ведущую на лестницу, и помчался вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Сквозь топот собственных шагов он услышал, что крики на площади усилились. Сомнений не оставалось – дьявол мертв.

Добежав до площадки третьего этажа, Якобус выглянул в окно. Стражники были уже у ворот. Они сорвали цепь, распахнули ворота и забежали во внутренний двор. Едва достигнув следующей площадки, Якобус услышал, как грохнула дверь башни.

Единственный выход был закрыт.

Якобус выполз в окошко, выходящее во внутренний двор, и присел на корточки на узком выступе. До земли два этажа. Железная ограда, окружающая двор, покоилась на каменном основании. Якобус услышал тяжелые шаги позади себя. Времени на размышление не было, оставалось лишь одно. Сжимая арбалет в руке, ловец птиц выпрыгнул из окна, надеясь приземлиться на одну из опор, а потом еще одним прыжком оказаться на земле. Приземление вышло неловким, одна рука была занята, и он не мог ни за что зацепиться. По инерции он пролетел дальше, туда, где выступающие острые зубцы тянули к нему свои жала, чтобы заколоть его. Якобус изогнулся как мог, чтобы не упасть на пики. Ему это почти удалось, но одно острие вонзилось ему в тело, сломав ребра и войдя в грудную клетку. От смерти его спасло проворство. Тут же перевернувшись, он скатился с зубца и слетел на землю. Арбалет со стуком отскочил в сторону. Кучка подвыпивших прохожих отпрянула, открыв рот, когда прямо перед ними приземлилось такое чудо с небес.

Якобус заставил себя подняться на ноги. Тяжело дыша, крепко прижимая к себе кусок оторвавшейся кожи, он пробежал мимо них и скрылся в ночи, оставив за собой кровавую дорожку.



Не успел Кристиан коснуться губ Анжелы, как услышал звук порвавшейся веревки. Последовавшие за этим крики встревожили его. Оторвавшись от Анжелы, он бросился на шум.

Его заметил один из приходских священников.

– Фра де Врис! Слава Богу, что вы здесь! Скорее, сюда!

Раненый был в сознании, взгляд страдальческий, но ясный. Епископ Кубельес снял белую шелковую столу с шеи и прижал ее к сильно кровоточащей ране.

– Ваше преосвященство, – заметив епископа, поклонился Кристиан и опустился на колени рядом с раненым. – Позвольте мне осмотреть его!

Он убрал белую ткань, под которой разрасталось бордовое пятно. Пощупал рану пальцами, оценивая ее размер. Взглянул на капитана, ножиком выковыривающего что-то из земли среди булыжников.

– Что это?

Капитан продемонстрировал кончик снаряда с острыми зазубринами. Остальная часть гарпуна накрепко застряла между камнями, но и этого было достаточно.

– Это гарпун от арбалета.

Викарий застонал. Кристиан затолкал уголок столы внутрь раны, чтобы унять кровотечение, а потом осмотрел входную рану. Когда он дотронулся до раздробленного ребра, викарий напрягся всем телом и закричал.

– Простите, святой отец. Мне необходимо вынуть обломки кости. А вообще рана чистая. Хорошо заживет.

– Все в руках Господа, – прохрипел Сальваго и поморщился, когда Кристиан наложил на рану жгут. – Рыцарь ордена лечит викария, – слабым голосом продолжил он. – Думаю, великий магистр вас не забудет.

По лицу Кристиана пробежала тень узнавания. Это имя было на устах каждого рыцаря.

– Вы отец Сальваго… Я не могу говорить от имени великого магистра, святой отец, но не сомневаюсь, что он повелел бы мне оказать вам помощь.

«И объявил бы, что гарпун прилетел с неба», – хотел он добавить.

По сигналу Кристиана шестеро мужчин, по трое с каждой стороны, осторожно подняли викария и отнесли его в лазарет, до которого, к счастью, было рукой подать.

Глава 31

Фенсу вернулся в пещеру достаточно поздно. Вечерние часы он провел, собирая серебро по богатым особнякам Мдины, пока их владельцы веселились на Карнавале. Это была его лучшая добыча за много лет.

Он тихонько проскользнул внутрь, стараясь никого не разбудить. Скинул тяжелую сумку возле очага. Прислушался и насторожился. Едва различимый, похожий на мычание звук доносился из дальнего конца пещеры. Со свечой в одной руке и с мечом в другой Фенсу осторожно прокрался вперед, думая, что в пещеру каким-то образом забрался раненый зверь. Фенсу прошел мимо спящей Элли, мимо других обитателей пещеры, мирно посапывающих в своих нишах. Мычание становилось все громче. Теперь стало понятно, что оно идет от кучи соломы в глубине пещеры. Фенсу подошел ближе, держа перед собой свечу.

– Якобус! Что за… – Фенсу присел на корточки; Якобус, смертельно белый, корчился от боли, его рубашка пропиталась кровью. – Элли! – крикнул Фенсу. – Быстро сюда!

Секунду спустя подскочила Элли, моргая спросонья. Увидев Якобуса, она прижала руку ко рту.

– Я принесу бинты, – сказала она и убежала.

Фенсу склонился над птицеловом и осторожно отодвинул ткань.

– Что случилось? – спросил он. – В тебя стреляли?

– Да… нет. Дон Сальваго… Я убил его. Выстрелил… Он мертв. Я…

– Якобус! Очнись! Тебя видели? Они знают, кто ты?

Якобус что-то пробормотал и помотал головой. Он медленно отключался.

– Элли, живее! – Фенсу выругался. – Он истекает кровью!

Обернувшись через плечо, он увидел Марию с круглыми от ужаса глазами. Она кинулась к раненому и обхватила его голову:

– Якобус, Якобус, нет, нет…

Осмотрев рану, Фенсу поморщился при виде кровавого месива. Якобус с трудом дышал, слышно было, как в груди свистит воздух.

– Да поможет ему Элохим, – тихо произнес Фенсу. – Я тут бессилен.

– Доктор Каллус, – сказала Мария.

– Если мы отвезем Якобуса в Мдину, его арестуют. – «А вместе с ним и всех нас», – подумал про себя Фенсу. – Надо попросить доктора прийти сюда!