Они пришли за ней на бастион.

Пятеро против одной женщины: капитан делла верга, его паж и трое фамильяров. Крикнули ей, чтобы спустилась со стены. Работа на стройке тут же встала, поскольку каждый бросил свое занятие, недоверчиво и испуганно глядя на то, как уводят их хозяйку. Лука Борг стоял у основания стены словно парализованный. Когда дочь проходила мимо него, он только крепче сжал камень в своих огромных руках и отвел глаза, не сделав даже шага в сторону ее тюремщиков.

Короткий путь до епископского дворца пролегал мимо арсенала. Ее провели через ворота, по двору, а затем вниз по длинной и узкой, слабо освещенной лестнице. И вот она оказалась в маленькой сырой комнате без окон. Стол, стул, чистая солома на каменной скамье, служащей постелью. Не так жутко, как она себе представляла. Капитан закрыл за ней дверь. Ей оставалось только ждать. Пришла какая-то женщина, принесла еды и воды, но на вопросы отвечать отказалась.

Этажом выше Сальваго занимался другим делом. До сих пор он не собирался ничего делать с Марией. Своего решения он не изменил. Он не доверял себе, боялся оставаться с ней наедине, если ее доставят к нему во дворец. Предпочитал сохранять дистанцию. Однако к нему явилась сестра и рассказала немыслимую историю. Она сказала, что к ней обратился ее конюх, который кое-что узнал от своего друга в Биргу. Некая женщина по имени Мария Борг была замечена в лютеранских высказываниях. Конюх был глубоко возмущен и не знал, что ему делать.

Услышав имя Марии, Сальваго попытался скрыть удивление. Он ни на мгновение не поверил в историю сестры. Что за коварные интриги она плетет? Как бы ему хотелось знать, в чем дело. При чем тут Мария и почему Анжела? Разумеется, он слышал о драке Антонио с де Врисом, но какая может быть связь? Он припомнил, что видел Марию с де Врисом в тот день, когда покинул лазарет. Но ведь речь шла только о Якобусе Павино. Или не только? Возможно, Антонио спал с Марией Борг. Перебрав в уме все возможные варианты, он зашел в тупик. Его удручало, что он не мог видеть Анжелу насквозь, как видел других людей. Единственное, в чем он был совершенно уверен, так это в том, что сестра использует его в качестве инквизитора ради собственных целей.

– Прости меня, Анжела, но не могу не спросить: что за игру ты затеяла? – выслушав ее рассказ, поинтересовался он.

Застигнутая врасплох, она явно смутилась:

– Почему ты так думаешь? Никакая это не игра, братец. Просто она – воплощение зла и греха. И я решила, что мой христианский долг – рассказать тебе об этом.

Сальваго только кивнул, решив проигнорировать ее рассказ. Но потом – она провела дотошную работу – еще три человека обвинили Марию, передав записки с доносами через капитана делла верга, официально, хотя и анонимно. Доносы эти были на удивление подробными: время, место, конкретные слова.

Возможно, его сестра вспомнила, как он восхищался Марией? Разумеется, она знала, что Мария когда-то обвинила его в изнасиловании, но потом отказалась от обвинений. И после всего этого она думала, что он будет бездействовать? Как бы то ни было, Сальваго вынудили вызвать Марию во дворец епископа, однако проводить допросы при свидетелях он не был обязан. Он решил потомить Марию в подземелье, не приближаясь к ней. Через два дня он вызвал ее к себе в кабинет и отпустил охрану.

И вот она стояла перед ним, дерзко глядя ему прямо в глаза.

– Твоему убийце повезло оказаться под защитой ордена. Он останется там до самой смерти или же пока Государственный секретариат Ватикана не прикажет выдать его, а тогда он сразу же окажется в моих руках. Так что молись, чтобы он остался в лазарете. Кстати, для него было бы лучше умереть там от своих ран, я ему этого искренне желаю. И тебе желаю, если он тебе небезразличен.

– Он не мой убийца. И если стрелял действительно он, то мне очень жаль, что он промахнулся. Однако я в этом сильно сомневаюсь. Должно быть, у вас немало подозреваемых – людей, которым вы причинили зло, людей чести, мечтающих сделать такой выстрел.

Сальваго помолчал, а потом произнес:

– Я позвал тебя сюда, чтобы сказать: я оставлю тебя в покое, Мария, если ты оставишь в покое меня. Я вовсе не хочу причинить тебе боль.

– Еще бóльшую боль? Вы хотите сказать, что не желаете причинить мне еще бóльшую боль?

– Можешь играть словами сколько угодно. У меня нет ни малейшего желания причинить тебе боль.

– Я не могу дать ответного обещания.

– Я этого и не ждал. Я лишь хотел, чтобы ты знала: твоя безопасность, как и безопасность твоих друзей, разумеется, в твоих руках.

– Вижу, этого человека не меняет ни новая должность, ни парадный наряд.

– Я не желаю тебе зла, Мария Борг.

Она рассмеялась:

– Вот когда вы отречетесь от своих показаний перед епископом, как вы заставили сделать меня, тогда я поверю, что вы не желаете мне зла.

– С твоей стороны было бы благоразумнее не давить на меня, – сказал он, а потом позвал стражника. – Нет смысла удерживать ее. Можете отпустить.

Кристиан не встретился с ней ни в этот вечер, ни на следующий. Она ждала его у лазарета с растущим беспокойством. Кристиан так и не появился, и тогда Мария решилась спросить о нем у охраны, однако ответа не получила. Тогда она отправилась к доктору Каллусу, и тот сообщил ей последние новости.



Якобус Павино проводил долгие часы в саду лазарета, под апельсиновым деревом. Хотя в целом он чувствовал себя намного лучше, плечо еще совсем не двигалось из-за порванных грудных мышц. Он не мог пошевелить рукой, и каждый глубокий вдох отзывался болью. Однако больнее всего было осознавать, что сердце Сальваго продолжает биться.

Первым чувством, которое он испытал, узнав, что ему предоставили убежище, было облегчение. Но с каждым днем в голове все больше прояснялось, и сладость облегчения меркла на глазах.

Он подвел Марию. Никакое убежище не сможет исцелить эту рану. Остается только одно.

Несмотря на то что орден был готов взять его под свою защиту, Якобус не хотел прятаться. Это казалось ему недостойным.

Подобные мысли съедали его изнутри. Наконец он не мог больше терпеть.

Он поднялся со скамьи, потуже затянул бандаж и медленно, на слабых еще ногах, вышел через ворота в Биргу.



– Птицелов покинул свое убежище, – сообщил Кубельес на следующий день за завтраком.

– Простите, ваше преосвященство?

– Нынче утром я разговаривал с великим магистром. Мы обсуждали другие вопросы, а потом он заявил, что нам не придется больше спорить по поводу Павино, ибо тот покинул лазарет совершенно добровольно. Думаю, нам стоит усилить мою личную охрану.

– Безусловно, монсеньор. Я сейчас же распоряжусь.

– Что-нибудь не так? На вас лица нет. Вы как будто побледнели.

– Да так, небольшое недомогание, ваше преосвященство. Скоро пройдет.

Сальваго удалился на свою половину и закрыл за собой двери. Его вырвало в ночной горшок. С того самого дня, как Сальваго чуть не забили до смерти в Риме, – того дня, когда он сделал первый шаг на пути к Христу, – физическое насилие всегда оказывало на него такое действие.

Он попытался заняться обычными делами. Ничего не получалось. Ему предстояло сопровождать епископа на службу в Мдину. По дороге ему за каждым камнем мерещились тени, а на каждой стене – подстерегающая смерть. Зазвонил колокол, и Сальваго подпрыгнул от испуга. В храме Мдины он сослался на усталость, и епископ провел службу без него. Сальваго просидел, укрывшись в ризнице, постоянно выглядывая через решетку, не появился ли неведомый ему убийца. Он заглядывал в глаза всем мужчинам, выискивая признаки угрозы. Все напрасно. Враг мог быть где угодно, смерть таилась повсюду.

В ночных кошмарах он снова ощущал острие гарпуна, только на этот раз рассекающее глаз. Наутро подушка была пропитана потом. У Сальваго начала дергаться щека, прямо под глазом. Он непрерывно перебирал четки и читал молитвы. Во время мессы руки его дрожали так, что он пролил вино на ризу. Он не мог есть. Когда он пытался читать, слова прыгали перед глазами. Он не мог вспомнить ни имен, ни грехов исповедующихся прихожан.

Он не хотел умирать. И уж точно не хотел умирать так.

Наконец он понял, что больше не выдержит. Позвал к себе капитана делла верга.

– Приведите ко мне Марию Борг! – приказал он.



Мария предстала перед ним ранним утром.

– Позови его сюда, – велел Сальваго без преамбул, и она посмотрела на него в замешательстве. – Своего птицелова. Скажи ему, чтобы сдался капитану делла верга.

– Он под защитой ордена. Зачем ему оттуда выходить?

– Он сбежал из лазарета. Хотя я уверен, ты и так об этом знала.

Ее удивление было неподдельным.

– Нет!

– Поговори со своей семьей, с соседями по пещере. Пусть найдут его и уговорят сдаться.

– Ни за что!

– Тогда ты останешься здесь в качестве моей гостьи, пока не явится птицелов. Если со мной что-нибудь случится, ты заплатишь за это.

В глазах Марии вспыхнул огонек торжества.

– Вы напуганы, – сказала она. – Вы трус, который прячется за спиной женщины.

Сальваго машинально поднес руку к щеке, пытаясь унять тик.

– Позови его сюда, – повторил он. – Заставь сдаться.

– Сами его ищите, – ответила Мария. – Уверена, он в какой-нибудь пещере неподалеку. И будет счастлив встретиться с вами один на один!

– Ты очень рискуешь, покрывая убийцу.

– Не совсем так, дон Сальваго, – произнесла Мария, наслаждаясь его явным замешательством. – Он пока еще не убийца. – А потом добавила с еще большим вызовом: – Вы должны отпустить меня, ведь у вас нет оснований меня удерживать.

– На тебя донесли.

– О чем бы ни шла речь в этих доносах, они ложные, и вы это прекрасно знаете.

– Разберемся, – сказал он. – Иногда на расследование подобных дел уходит немало дней.

– Можете держать меня тут хоть вечность. Его вам все равно не заполучить.

– Посмотрим, насколько время смягчит твою решимость. – Сальваго кивнул стражнику. – Проводи ее в камеру.

Стражник схватил ее за руку и поднял с пола ее кожаный сверток.

– Что это? – спросил Сальваго.

– Это было при ней, ваше преосвященство, – ответил стражник.

– Открой!

Минуту спустя книги были разложены на столе. Сальваго пролистывал их одну за другой.

– «Декамерон» Боккаччо. Эта мне очень понравилась. «Гаргантюа и Пантагрюэль» Рабле – сплошное удовольствие. А Эразм! Сколько часов радости он мне подарил! Ну надо же, как ты выросла!

– Достаточно, чтобы отличить зло от добра. И о том, что есть зло, я узнала не из книг, а от вас.

Проигнорировав последнюю реплику, Сальваго спросил:

– Значит, это все твои книги?

Мария не учуяла приближающейся опасности.

– Да, – с гордостью ответила она.

Подойдя к стеллажу, он вынул небольшую конторскую книгу.

– Это «Index Librorum Prohibitorum», – произнес он. – Надеюсь, ты достаточно владеешь латынью, чтобы понять, что это значит? – (Мария в ужасе смотрела на книгу в его руке.) – Мне даже заглядывать туда не надо, я и так знаю, что твои книги в списке. Две из них я внес в него собственноручно. Владение этими книгами считается грехом.

– Значит, в аду вам будет не одиноко, дон Сальваго.

– А это? Это что? – Он пролистнул несколько страниц. – «В свете безумия». Похоже на пьесу. – Дойдя до фрагмента о Золотых шпорах, Сальваго прочел его вслух. – Ну, если это не богохульство, то я даже не знаю, как это назвать. – Его взгляд был полон торжества; он снова обрел почву под ногами. – Позови его сюда!

– Ни за что!



Oubliette. От французского слова «забывать» – забытое всеми место.

Его еще называют каменным мешком.

Маленькая, высеченная в скале каморка полукруглой формы под фортом Сант-Анджело. Расположенная рядом с входом в часовню Рождества Христова, эта камера находилась на глубине десяти футов под землей, и попасть туда можно было через люк, спустившись по лестнице. Когда люк закрыт, внутри царит полная темнота. Тьма, одиночество и долгие часы осознания собственных грехов.

Кристиан мерил темноту шагами. Один, два, три, четыре. Он почти уперся носом в стену, так что почувствовал собственное дыхание. Развернувшись, он снова сделал четыре шага. Остановился точно вовремя. Ссадины на лбу научили его определять границы пространства и рассчитывать длину шага. Теперь он мог делать это с закрытыми глазами. Тоже мне достижение, думал он с горечью. Открыты глаза или закрыты, разницы нет, кроме того мгновения раз в три дня, когда приносят еду. Тогда стражник открывает люк и опускает вниз пищу и флягу с водой, а также вытягивает наверх пустую флягу. Если забудешь ее вернуть, в следующий раз останешься без воды.

Кристиан ощупал каждый сантиметр камеры. Обнаружил старые гербы, высеченные на камне предыдущими пленниками. Он мало знал об истории этой ямы – только то, что ни происхождение, ни звание не имели здесь ни малейшего значения. В темноте, в ожидании сурового правосудия ордена, все рыцари были равны. Герцоги, графы и виконты, сыновья лучших домов Европы – все рыцари, попавшие сюда, уповали на милость великого магистра. В худшем случае о них просто забывали.

Большинство мужчин, оказавшихся в oubliette, покидали его лишь для того, чтобы встретить смерть. Кого-то вешали, и их тела покачивались на улице, пока с ними не расправлялись собаки. Других кидали в Великую гавань после унизительной процедуры низложения, во время которой их объявляли putridium et fetidium[21].



Кристиан не ждал для себя милости. Когда ла Валетт сам был рыцарем более низкого ранга, его как-то приговорили к двум годам на галерах, а затем еще к двум годам в Триполи. Служившие там рыцари говорили, что это одно из немногих мест на земле хуже галер. И все лишь за простое непослушание. Разумеется, ла Валетт этого не забыл. Такое наказание было словно удар железными розгами по его благородной заднице. А преступление, которое совершил Кристиан, оказалось серьезнее обычного неповиновения. Ла Валетт вряд ли простит ему ложь.

Кристиан много молился. Временами он надеялся, что великий магистр сам назначит ему наказание во искупление грехов. Однако при мысли о том, что это может быть за наказание, Кристиан содрогался от ужаса.

Временами ему хотелось, чтобы ла Валетт сделал выбор за него. Лучше всего было бы, если бы великий магистр забрал у него облачение и с позором выгнал из ордена. Тогда Кристиан смог бы обладать ею. Однако это означало бы еще большее искажение данных обетов, если он даже в происходящем искал выгоду – обладание желанной женщиной. Позволит ли он одному греху – или теперь уже многочисленным грехам – привести к греху еще более страшному? Или же ему следует отречься от любимой и вновь посвятить себя обетам?

Вряд ли ла Валетт отправил бы его в oubliette, если бы просто собирался изгнать из ордена. Скорее всего, Кристиана ждет наказание. Великий магистр был властелином над всеми, кто ему подчинялся. Любого из них он мог приговорить к смерти или посадить в темницу без суда и следствия. В теории он отвечал перед Богом и папой римским. А на деле – только перед Богом.

Кристиан знал, что в его случае Бог на стороне ла Валетта.

Он знал также, что оказался здесь из-за Анжелы Буки. Точнее, не совсем. Скорее из-за собственной слабости и греха.

Он не заслуживал пощады.

И теперь наверняка станет лакомым обедом для собак.



Несмотря на срочные распоряжения викария, капитан делла верга не смог найти ни одного обитателя Мекор-Хаким. Пещера была пуста.

Он наведался на стройку к Луке Боргу:

– Скажи Якобусу Павино, что в тот день, когда он явится к воротам епископского дворца, твою дочь выпустят на свободу.

– Ра-разумеется, ваше превосходительство, – заикаясь, пробормотал Лука.

Он поспешил в пустующую пещеру. Решил проверять и ночью, и днем – вдруг кто-нибудь явится. Лука долго сидел один в темноте, постепенно теряя надежду. «Вот так она живет, – думал он. – Вот что она предпочла мне. И вот что ее погубило».

Он знал два имени из ее жизни: Елена и Фенсу. Елену он, конечно, встречал, много лет назад. А теперь он брел по улицам Мдины, шаркая ногами и забыв о своем достоинстве, расспрашивая людей, не видал ли кто проститутку. Но никто ничего о ней не знал. Если она и продолжала работать, то не в этих кварталах.

Лука дошел до арсенала, где, как он знал, иногда подрабатывал плотником Фенсу. На второй день его удалось разыскать.

Фенсу принялся рассказывать Луке, где на южном берегу можно найти Якобуса, в то время как взгляд его был устремлен на север. Лука воздел руки к небу и покачал головой:

– Я больше не хочу позориться из-за нее. У меня работа!

Фенсу подключил к поискам Елену. Та оставила Моисея с Элли, а сама прочесывала луга, где обычно охотился Якобус, и проверяла источники, где он набирал воду.

Фенсу заглянул во все пещеры вблизи Мекор-Хаким. Он звал, но все напрасно. Ему отвечало лишь гулкое эхо. Он добрался на лодке до Гоцо, где Якобус жил, будучи мальчишкой. Прошелся вдоль скал, выискивая следы, которые мог оставить птицелов.

Ничего.

– Если он прячется, – сказал Фенсу Елене, – то у него это слишком хорошо получается. Мы не найдем его, пока он сам не захочет, чтобы мы его нашли. Возможно, он мертв.

– Не верю, – возразила Елена. – Но если мы не можем найти Якобуса, то должны попытаться спасти Марию. Возможно, надо нанять моряков или…

– Ты с ума сошла!

– Она бы сделала это для нас не задумываясь! И ты это знаешь!

– Да, у нее тоже с головой не в порядке.

Фенсу не был трусом, но слишком хорошо понимал положение вещей.

– Мария где-то во дворце. Нам даже неизвестно, где именно. Дворец надежно охраняется, как и любой форт. Мы ничего не можем для нее сделать. По крайней мере, пока. Пока не найдем Якобуса.

Елена понимала, что он прав.



Люк открылся. Кристиан поморщился. Даже такой слабый свет казался резким.

Стукнув его по спине, на пол упала небольшая буханка хлеба. Кристиан потянулся за ней. Пальцы отрывали кусочки мякоти, которые таяли во рту. Кристиан уловил еще какой-то полузабытый запах. Апельсин! Кристиан принялся ползать на четвереньках, пока не нашел фрукт рядом с нужником. Круглый, шершавый, прекрасный. Лежа на спине, Кристиан начал кусать его, прямо с кожурой и косточками. Сладкий сок тек по бороде.

Кто?

Кристиан сделал большой глоток воды из фляги и снова почувствовал что-то необычное. То, что он чуть не упустил. Что-то было привязано к горлышку фляги. Он пощупал пальцами. Какая-то бумажка. Кто-то послал ему сообщение.

В следующий раз пришлите заодно и свечу.

Три дня спустя Кристиан был готов к приходу стражника. Как только открылся люк, Кристиан не стал смотреть наверх, а уставился на бумажку, которую держал в руках. Свет был таким ярким, что он зажмурился. Проморгавшись, Кристиан выругался. Он держал листок вверх ногами. Дрожащими от спешки руками Кристиан перевернул бумажку.

Позади него с глухим стуком упал сверток с едой. Стражник вытянул наверх пустую флягу и опустил новую.

«Кристиан, – начиналась записка, и он сразу же узнал почерк Бертрана. – Наслаждайся апельсином. С тебя твоя лучшая пара сапог. Мы делаем все возможное, чтобы повлиять на твою…»

Люк закрылся. Кристиан застонал. Теперь еще три дня ждать, пока принесут хлеб и можно будет дочитать предложение.

– Пожалуйста, не будь витиеватым и многословным, друг мой, – пробормотал Кристиан. – Иначе мне понадобится месяц, чтобы прочитать твою записку.

Он был глубоко тронут тем, что Бертран рисковал своей безопасностью ради того, чтобы передать ему еду и записку, хотя и знал, что Бертран из тех счастливчиков, кому все сходит с рук. Он много раз нарушал правила ордена и ни разу не попался.

Прошло три дня. Люк открылся снова.

«…судьбу. Великий госпитальер защищал тебя на совете. У тебя много друзей в ордене, но великий магистр решил сделать из тебя показательный пример. Не падай духом. Я не успокоюсь, пока ты не выйдешь на свободу. К сожалению, Мария Борг…»

Снаружи бушевал григель, порыв ветра захлопнул люк, прежде чем Кристиан успел дочитать. Он принялся колотить по стене. Пусть думают, что он умирает или сошел с ума. Я и правда схожу с ума, подумал он. И завыл, подобно григелю. Он кричал и вопил на все лады. Он был готов на все, лишь бы они открыли люк, всего на мгновение. Ему хватит десяти секунд света, чтобы разглядеть следующие слова.

Бертран написал «К сожалению». Значит, плохие новости.

Мария Борг… мертва?

Мария Борг… изгнана? Что может с ней сделать великий магистр? Недостаточно мучений самого Кристиана, так ла Валетт решил наказать его еще и через нее?

Что еще могло случиться? Вдруг она сорвалась со скалы и…

Сальваго. Ну конечно. Тут дело не в ла Валетте. Виноват викарий инквизитора, этот дьявол во плоти.

Теперь Кристиан с ума сходил от страха. Он ругал Бертрана за то, что тот вообще вышел с ним на связь, ненавидел его за то, что оставил его мучиться в неведении.

– Ла Валетт, мерзавец, выпусти меня! Дай мне посмотреть. Я сделаю все, что ты попросишь!

Он стучал, пока не разбил кулаки в кровь, царапал известняк, пока не обломал все ногти. Его ярость разбилась о прочный камень. Если кто-то и слышал его вспышку гнева, то проигнорировал ее. Еще два дня прошли как в тумане. Никогда еще два дня жизни не казались ему такими бесконечно долгими.

Чтобы хоть как-то занять время, он оживлял в памяти каждый миг, который они провели вместе. Их оказалось не много. Кристиан вспоминал ее прикосновения, мягкость ее рук. Он молил ее, молил Бога. Он сам не знал, чего хочет. В своем отчаянии он все ближе подбирался к правде. Он знал, что оступился, что сошел с дороги, которой обещал идти, клялся Богу и родной матери, он хорошо запомнил: «Прежде всего мужчине должно исполнить свой долг».

Он не может предать Создателя.

Никакой больше Марии Борг, никогда. Ему придется отказаться от нее.

Нет!

И в ту же секунду он снова начинал молиться за нее, за ее жизнь. Я не оставлю ее! Ни за что! Забери ее у меня, если так надо. Забери меня или забери меня вместо нее, пожалуйста! Я больше не буду давать обещаний, которые не могу выполнить.

На третий день он уже держал бумажку наготове. Кристиан заранее отвернул уголок, чтобы сразу увидеть весь текст в драгоценной вспышке света. Он ждал, пялясь в темноту, представляя себе, что там может быть написано.

И вот наконец стук, шарканье шагов, кряхтенье, звук открывающегося люка. Как он и опасался, свет принес с собой тьму:

«…доставлена капитаном делла верга в епископский дворец. Я сделаю все возможное, чтобы помочь ей. Бертран».

Крышка люка захлопнулась. Сжав в руке записку, Кристиан прошептал: «О Боже!» – и опустился на пол, прижав колени к груди.

Глава 34

А в это время в другой подземной темнице, в противоположном, дальнем от моря конце Биргу, под епископским дворцом, сидела в своей камере Мария. Теперь у нее не было ни койки, ни стула. Комната была абсолютно пустая, если не считать пучка соломы, ночной вазы и ниши в стене, куда был помещен известняковый крест. Тяжелая деревянная дверь, обшитая железом, имела небольшое отверстие. Мария привстала на цыпочки, чтобы выглянуть наружу, и увидела двери, тоже с отверстиями. Мария была одна в камере, но не в темнице. Она слышала других пленников, некоторые сидели по два-три человека в камере, слышала ругань, мольбы, стоны и плач. Однажды она услышала смех, веселый, непосредственный, словно солнечным лучом прорезавший мрачную атмосферу подземелья.

Еды давали больше, чем она ожидала: постный суп, черствый хлеб и кувшин солоноватой воды, который пополняли каждое утро. Дома я ела меньше, думала Мария. Видимо, откармливает меня на убой.

Ее беспокоило только одно: работавшие в подземелье мрачные мужчины время от времени использовали методы, характерные для средневековой инквизиции. Появлялись они не часто, но когда появлялись, от них было никуда не деться. Целые дни проходили в тишине, а потом вдруг она подпрыгивала от неожиданного стона или крика. Некоторые звуки казались приглушенными и доносились из камеры внизу, под ней. Она почти физически ощущала их через камень – скрип веревок по дереву, приглушенные крики, под которые эффективные машины священной канцелярии инквизиции делали свое темное дело. Женские всхлипывания, детский плач, скорее не от боли, а от утраты. Мария подумала о Моисее. Потом раздалось пение, колокольный звон и беспомощное бормотание молитв.

Кто-то подошел к ее двери. Мария услышала мягкое шарканье сандалий по каменному полу и шуршание одежд. А потом – тишина. Сердце Марии забилось от тревоги. Она глядела в отверстие, пытаясь унять дрожь в руках. Кто бы это ни был, но к ней в камеру он не заглянул. Мария встала на цыпочки возле двери и, затаив дыхание, приложила ухо к стене. Она знала, что он все еще там, прислушивается к ней. В ушах у Марии бешено отдавались удары ее собственного сердца. Не в силах больше задерживать дыхание, она плавно выдохнула. Так она прождала десять минут, двадцать, тридцать… Наконец человек по другую сторону двери тихо, как мышка, удалился.

Мария ждала. Дни шли один за другим. Она молилась, спала и думала о Кристиане. Каллус не сказал ей напрямую, но она знала, что его арест связан с ней. Она бы с радостью отдала свою жизнь за его освобождение. Мария вспомнила, как в детстве стояла на склоне у замка, наблюдая, как одного рыцаря вешают за нарушение правил ордена. В то время она была согласна со стоящим рядом пожилым мальтийцем, который сказал: «Ну вот, Мальта вздохнула с облегчением. На одного рыцаря стало меньше, да и нам развлечение». Скоро на Мальте станет еще одним рыцарем меньше. И все из-за нее.

Она пыталась не думать о Сальваго, о том, что он может сделать.

Интересно, какие звуки издаст она, когда это произойдет?



Когда он наконец вызвал ее к себе, Марию отвели в комнату этажом ниже, ту самую, из которой доносились самые страшные звуки. Ее провожали двое фамильяров. Пока они шли по коридору к лестнице, из-за какой-то двери раздался безликий голос: «Храни тебя Господь!» Мария пыталась определить, откуда доносится голос, но не увидела никого за решетками.

Когда она спускалась по холодным каменным ступеням, на секунду в голове промелькнула мысль о побеге. Руки у нее не были связаны, а стражники наверняка не ожидали ничего такого от женщины. Но случая не представилось. Один из них шел прямо перед ней, второй – строго позади.

Ее губы шевелились в тихой молитве. Только бы все быстро закончилось, Господи!

Несмотря на внешнее спокойствие, сердце Марии гулко вторило шагам. Она оказалась в крошечном коридоре, из которого вели четыре двери. Марию подвели к последней. Дверь на тяжелых железных петлях со скрипом открылась. Внутри никого не оказалось. В воздухе пахло копотью от двух масляных фонарей, тускло освещающих помещение. Посреди комнаты стояла длинная скамья, у стены – стол и стул для секретаря, который ведет записи во время признательных исповедей, у стены – большой ящик с кожаными и железными орудиями, рядом болтались железные кольца, потемневшие от времени. С потолка свисали веревки, подвешенные к массивным балкам. В жаровне тлели угли. Когда дверь открылась, от легкого ветерка пепел вспыхнул красным и белым.

Дверь за Марией захлопнулась. В комнате пахло потом, мочой, страхом, кровью и паленой плотью.

– Расстегивай джеркин! – велел стражник.

– Нет.

Он вынул из-за пазухи нож. В слабом свете блеснул изгиб лезвия.

– Расстегивай! – повторил он. – Иначе я сделаю это за тебя.

Дрожащими пальцами Мария расстегнула пуговицы. Джеркин распахнулся, обнажив полоску кожи. Под ним на Марии ничего не было. Ее лицо пылало. Она смотрела прямо перед собой, полная решимости не плакать и не кричать.

– Ложись на спину! – велел один из стражников, указывая на длинную скамью.

Помотав головой, она отпрянула от скамьи, но ее грубо схватили за руки и уложили насильно. Она сопротивлялась как могла, царапалась и молотила кулаками. Ее прижали к скамье. Один из стражников удерживал ее, пока второй привязывал ее запястья к деревянным стержням у самого пола. Действовал он уверенно, привычными движениями, словно готовил скот к убою. Потом он точно так же привязал ее за лодыжки. Теперь Мария лежала, распластанная, и смотрела в низкий потолок. Она тихо всхлипывала, дыхание было прерывистым от нарастающего страха. Когда они закончили, пола ее джеркина распахнулась, обнажив грудь. Мария тщетно пыталась изогнуться так, чтобы тело было не слишком видно.

Фамильяры стояли у скамьи. Марии показалось, что прошла целая вечность. Она ощущала их взгляды на себе. В конце концов она закрыла глаза, чтобы отключить все вокруг, но темнота оказалась еще хуже. Снова открыв глаза, она уставилась на крюк, вбитый в мощную потолочную балку. В комнате было удушающе жарко. На висках у Марии выступили капельки пота. Ее накрыло волной ужаса. Она прилагала все усилия, чтобы остаться сильной. Отче наш, иже еси на небеси…

Мария слышала, как открылась дверь, и повернула голову, но из-за стражников ничего не увидела. Ладно, видеть и не обязательно. Она и так знала, кто там. Он долго стоял молча. Ее дыхание было цикличным: сначала ровным, потом учащенным, затем прерывистым, всхлипывающим, потом снова ровным. Она знала, что это единственные звуки в помещении, и не могла остановиться.

– Оставьте нас.

– Ваше преосвященство? – спросил фамильяр озадаченным тоном.

– Если мне понадобится секретарь, я позову его. Оставьте нас.

Бросив последний, оценивающий и разочарованный взгляд на женщину на скамье, фамильяры поспешили покинуть комнату.

Дверь закрылась, скрипя заржавелыми тяжелыми петлями. Сальваго долго стоял молча, не двигаясь. Теперь и она слышала его дыхание, ощущала его присутствие, как ощущала тогда, когда он стоял за дверью ее камеры.

– Отпустите меня, – прошептала она. – Ради всего святого, дон Сальваго, не делайте этого.

Он подошел к ней ближе. Она заметила в его руках березовую розгу, конец которой был изорван и испачкан. Сальваго долго разглядывал ее, медленно скользя взглядом по телу от головы до пят, останавливаясь на каждом изгибе, на каждой выпуклости. Она закусила губу до крови.

Кончиком розги он неторопливо провел линию по ее коже от горла к пупку. Она дернулась так, что веревки натянулись, и издала приглушенный стон.

Он обошел ее вокруг, остановился у изголовья. Наклонился над ней, заглянул ей в глаза. Она ответила ему взглядом, полным неприкрытого страха и отвращения. Чем больше она уговаривала себя успокоиться, тем выше вздымалась ее грудь. Она ощущала себя голой и беззащитной, чувствовала его глаза на себе, как будто он трогал ее руками.

– У тебя на удивление твердый взгляд, – сказал он. – По крайней мере, для человека в твоем положении. Но не такой бесстрашный, как тебе хотелось бы.

Он принялся рассматривать ее грудь. Нарочито медленно потянулся к ее джеркину.

– Пожалуйста, – прошептала она.

Его рука остановилась ровно над соском.

– Я не просил их это делать, Мария. Поверь мне.

Деликатным движением он приподнял полу ее одежды и прикрыл наготу. Положил розгу на скамью рядом с ней. Подчеркнуто медленно принялся застегивать на ней джеркин. Его длинные пальцы действовали осторожно, продвигаясь снизу вверх. Дважды она чувствовала прикосновение его рук к голой коже.

Она снова приглушенно застонала.

Сальваго справился с последней пуговицей и оказался лицом к лицу с Марией.

– Когда мы беседовали в последний раз, ты высмеяла мой страх, Мария. Возможно, теперь ты лучше понимаешь это чувство. – Голос его звучал мягко, умиротворяюще. – Уверяю тебя, страх – ничто в сравнении с той действительностью, которая может ждать тебя здесь, в этой комнате.

Он провел пальцами по вырезу и по шее. Заметив выбившуюся прядь волос, он отвел ее со лба Марии и бережно пригладил:

– Ты мне веришь, Мария?

Она едва заметно кивнула.

Мария ощущала тепло его дыхания прямо у лица, губы его почти касались ее уха.

– Я не желаю тебе зла, Мария Борг. Я пришлю сюда твоего отца, пусть навестит тебя. Возможно, ты убедишь его поработать получше ради твоего спасения. В противном случае, боюсь, моя сдержанность, о которой я молился сегодня, может покинуть меня в следующий раз, когда ты окажешься в этой комнате.

– Не буду.

– Конечно будешь. Я тут перечитал кое-что из того, с чем тебя сюда доставили, – пьесу, написанную фра де Врисом.

По ее глазам он сразу понял, что попал в точку. Сальваго долго ломал голову, пытаясь вычислить схему Анжелы, и наконец, услышав о том, что де Врис посажен в темницу за интрижку с простолюдинкой, сложил два и два, ругая себя за тугодумие. Его сестра действовала из ревности, поскольку Кристиан де Врис спал с Марией Борг, а Анжела сама его добивалась. Люди так читаемы, и грехи их столь предсказуемы. Похоть или алчность. Когда мужчины или женщины действовали из других побуждений? Для целей, преследуемых Сальваго, в этом простом открытии не было ничего сверхъестественного. Значит, надо использовать другую стрелу из колчана Всевышнего, применить другое оружие, чтобы заставить Марию Борг помочь ему привлечь убийцу к ответственности.

Он наклонился к ней ближе, чтобы прошептать ложь:

– Его пьеса насквозь кощунственна. Твоего любовника выпустили из тюрьмы ордена, и теперь его арестовал я.

Глаза Марии расширились от ужаса.

– Это невозможно! Он рыцарь ордена! Вы не обладаете никакой властью над ним!

– Возможно, так и есть. Сам великий магистр привел этот довод епископу. Теперь решать Святому Отцу. Уверен, он примет правильное решение… в свое время. А пока твой любовник через зал от нас. Возможно, ты даже слышала его прошлой ночью. До тебя, должно быть, временами доносятся жуткие звуки.

Мария дернулась, пытаясь освободиться от оков.

– Вы сам дьявол во плоти! – прошипела она.

– Все наладится, Мария. Рыцаря можно освободить. Все, что от тебя требуется, – позвать сюда Якобуса.

Как по команде откуда-то донесся приглушенный крик. Мужской.

Сальваго мягко улыбнулся и тыльной стороной ладони вытер слезу со щеки Марии.

– Позови сюда птицелова, Мария, – прошептал он. – Просто позови его.

С этими словами Сальваго вышел из комнаты.



Когда Лука пришел, то остановился за дверью и заглянул в маленькое окошко. Ее вид поразил его.

– Мне сказали, что ты расскажешь, где найти Якобуса. Говорят, ты знаешь, как до него добраться и что ему сообщить.

– Я не знаю. Не знаю. Тебе что-нибудь известно о Кристиане, о рыцаре де Врисе, отец? Они тебе что-нибудь рассказали? Он жив?

– Ни о каком таком рыцаре я не слышал! Какое он имеет ко всему этому отношение? Во что тебя втянули? Как ты могла так оступиться?

Она прижалась к стене, обняв колени руками.

– Если бы я знала, где Якобус, то сказала бы тебе, – проговорила она сквозь рыдания, а потом вдруг покачала головой. – Нет, я бы никогда тебе не сказала! Передай ему, что я лучше умру, чем стану выбирать! Скажи, что ему придется убить меня!



Он считал дни. Прошло уже сто двенадцать или сто тринадцать. Он не знал, что там снаружи: день или ночь, дождь или солнце, завывает григель или наступило затишье.

У него отросла борода. Каждая третья или четвертая передача еды содержала сюрприз от Бертрана: кусок мяса, или фрукт, или ломтик нуги, но этого явно не хватало. У Кристиана постоянно урчало в животе, он донельзя исхудал, в то время как куча экскрементов в выгребной яме в углу продолжала расти.

Кристиан начал думать, что так и умрет здесь, как птица в клетке.

Он отыскал относительно гладкую часть стены. С помощью камешка нарисовал портрет Марии, высек на камне ее черты. А потом постоянно ощупывал его пальцами, чтобы убедиться, что она по-прежнему здесь, что он не выдумал ее. Каждый день она честно возвращалась и приветствовала его. Она была лишь росчерком на камне, легким пунктиром, но он чувствовал ее присутствие – контуры ее шеи, волну ее волос, прикосновение ее щеки, ее прекрасные глаза. Он целовал ее в губы, шептался с ней, мечтал о ней и строил вместе с ней планы.

Я не хочу умирать. Я должен дожить до того дня, когда вновь увижусь с ней.

Твердо решив не дать себе зачахнуть, он тренировался каждый день. Его мышцы приходили в слаженное движение на все более короткие периоды, в остальное время их все чаще одолевали спазмы и неконтролируемая дрожь или они просто отказывались ему повиноваться. Он находил насекомых у себя в волосах и съедал их.

Он молился и часто разговаривал сам с собой вслух. Его голос сотрясал закрытое пространство, но это был единственный способ убедиться в том, что он все еще жив. Если он закроет глаза и замолчит, его просто не станет. Он это знал.

Бертрану удалось каким-то образом передать ему флягу для воды, наполненную бренди. «Счастливого Карнавала», – гласила записка. Кристиан выпил содержимое, как воду. Он пел, танцевал, даже устроил спектакль одного актера. Читал по памяти отрывки из их пьесы и громко хохотал, пока смех не перешел в рыдания. Потом два дня страдал от похмелья.

Бóльшую часть времени Кристиана била дрожь, холодный пот сменялся горячим, смешивался со слезами. Циркуляция воздуха практически отсутствовала. Кристиан отыскал место, откуда, как ему казалось, поступал свежий воздух, но, как и в случае с едой, его постоянно не хватало. Кристиан успевал израсходовать почти весь кислород к моменту, когда его приходили кормить. В те мгновения, пока был открыт люк, он старался надышаться впрок. Немного живительного ветерка, потом ему, как собаке, бросали очередной кусок, и люк закрывался.

Псу оставалось только взвыть.



Фенсу так и не нашел Якобуса. Якобус сам отыскал его, когда почувствовал, что готов. Он появился субботним утром у пещеры, где они жили, до смерти напугав Елену и Моисея. Его движения были скованными, правая рука безвольно висела вдоль тела.

Он рассказал им, как после побега из лазарета скрывался в полях, боясь приближаться к Мекор-Хаким – вдруг его там ждет засада. Рана загноилась. Он слег с лихорадкой и чуть не умер. Его нашли какие-то мужчины, отнесли в пещеру Гар-Ил-Кбир, неподалеку от Рабата, и ухаживали за ним, пока он не выздоровел. Теперь мышцы груди и плеча ссохлись, правая рука совсем не работала.

– Я никогда больше не смогу лазить по скалам с помощью веревки, но это не важно, – сказал он. – Я пришел попросить у вас оружие. Второй раз я не промахнусь.

Фенсу бросил взгляд на Елену и сообщил:

– Марию схватили.

Якобус побледнел:

– Что?

– Она уже несколько месяцев в подземной темнице под епископским дворцом. На прошлой неделе опять приходил ее отец, умолял меня отыскать тебя. – Он отвел взгляд. – Мария попросила его не приходить, но капитан делла верга запугал его, угрожая лишить ее жизни.

Якобус попытался взять себя в руки:

– Что им нужно?

– Они хотят заполучить тебя. В противном случае грозятся никогда ее не выпустить. Якобус, она погибнет там.

Якобус подошел к выходу из пещеры и посмотрел на море. Он знал, что все кончено. Сальваго победил. Месть не состоится. Из горла Якобуса вырвался звук, больше похожий на рев раненого быка, чем на человеческий вопль. Услышав его, обитатели пещеры поспешили заняться своими делами, пытаясь закрыться от душераздирающего крика. Через час Якобус вернулся.

– Я дам ему то, чего он хочет, – заявил он.

– Но должен же быть какой-то другой выход, – возразила Елена.

– Я тоже так думаю, – согласился Фенсу, хотя и неуверенно. – Пойдем поешь с нами, вместе мы что-нибудь придумаем.

Элли приготовила тушеную черепаху. До поздней ночи они пили розолин, обсуждая, как теперь быть. Якобус предложил похитить Сальваго. Тогда можно было бы обменять его на Марию. Они могли бы украсть лодку и, как только Мария окажется на свободе, переплыть на Сицилию и начать новую жизнь.

– Епископ никогда не допустит, чтобы такой план удался, – сказал Фенсу. – Так любой, у кого брат или жена сидит в темнице, станет избавляться от священников.

– Как он может нам помешать? Ведь тогда его викарий вернется к нему без головы, – воинственно произнес Якобус.

– Ему пришлют нового викария, – возразил Фенсу. – Их пруд пруди.

– А Мария? – спросила Елена. – Что будет с ней, если мы это сделаем?

Якобус не нашел ответа. Он пригубил вино.

Елена предложила прямое нападение:

– Можем напасть поздно ночью. Схватим стражника и заставим его сказать, где ее прячут. Увезем ее еще до того, как они узнают, что мы там были.

Якобус просиял.

– Нам двоим не справиться, – возразил Фенсу.

– Троим, – поправила его Елена. – Я помогу вам.

– Троим нам не справиться, – произнес Фенсу.

Якобус оживился:

– Уверен, я смогу найти людей в Гар-Ил-Кбир, которые согласятся нам помочь. Все они иудеи, проныры и ведут ночной образ жизни… – Он осекся и покраснел. – Простите, я не хотел…

Фенсу с досадой махнул на него рукой:

– Я понимаю, что ты хотел сказать. И кто эти люди?

– Их преследуют уже много лет. Они презирают Церковь, – начал объяснять он с растущим энтузиазмом. – Если бы у нас было чем заплатить, я мог бы привлечь человек десять.

– У нас есть чем, – произнесла Елена.

Она поспешила к своей нише и достала из тайника шкатулку с деньгами:

– У Марии есть еще, но я не знаю где. Уверена, если мы поищем как следует, то найдем.

Она вытряхнула содержимое шкатулки. Образовалась целая горка из четырнадцати блестящих золотых дукатов и нескольких монет меньшего достоинства. Это было все, чем она обладала в этом мире. Глаза Елены блестели, как монеты.

– Если нам удастся привлечь еще нескольких человек, думаю, мы справимся, – сказал Фенсу, взглянув на высыпанные кучкой монеты.

На рассвете Якобус вышел из пещеры с набитым деньгами мешочком на поясе. Фенсу возился со своим арсеналом, состоящим из трех старых мушкетов, двух арбалетов, алебарды, а также всевозможных ножей и мечей. Елена и Элли помогали ему чистить и точить оружие.