– Это ничего не значило! Выходит, ты веришь ему, а не мне? Ты веришь, что он ничего не сделал! Но ты же сам все видел!

– Ничего я не видел!

– Ты видел кровь!

– Его кровь! Ты ранила его в шею, я сам видел!

– Ну а зачем мне это было делать, если он не пытался обидеть меня?

– Потому что он пытался не позволить тебе сделать все так, как ты хотела!

– А что он скажет, если у меня будет ребенок от него?! Что это непорочное зачатие?! Ну конечно! Он же святоша!

– Что за богохульство! – взревел Лука. – Богохульница и шлюха! Заткни свой грязный рот!

– Хочешь посмотреть? – крикнула Мария. – Хочешь посмотреть, как изнасиловали твою дочь? – В ярости она сорвала с себя джеркин и начала расстегивать штаны. – Я покажу тебе, что он со мной сделал!

Лука схватил дочь за запястья, рывком поднял в воздух и прижал к стене. Мария задела плечом полку, миски и чашки полетели на пол. Вблизи его лицо исказилось от ярости практически до неузнаваемости, в каждом слове сквозили злоба и презрение.

– Ты знаешься с этой распутницей и одеваешься как шлюха! Думаешь, я поверю тебе, что ты девственница? Что за чушь ты несешь! Покажи, что ты не девственница, и я спрошу у тебя только одно! – орал он с побелевшим от гнева лицом. – Кто был первым?

Мария попыталась ударить его, но он перехватил ее руку и швырнул дочь на пол. Стоя рядом с ней, он старался держать себя в руках и не наброситься на нее, зная, что в гневе может убить ее, на что, впрочем, имел полное право. Его бы судили мужчины, понимающие его позор, понимающие его горе и потерю и дочери, и чести.

– Больше никого не было, отец! Как ты мог обо мне такое подумать? Он вообще не мужчина, а животное! Я не соблазняла его! – Мария злилась на себя за то, что рыдания мешают ей говорить, что голос звучит слабо и неубедительно, но все же продолжила: – Я ничего не делала! Я просто училась читать!

– И своим чтением ты, Мария, призвала дьявола к порогу нашего дома! Твоя бессмертная душа в опасности! Но я и так бы все понял, даже если бы он ничего не сказал мне! Я тебя знаю!

И тут до Марии наконец дошло. Она с трудом встала на ноги и тихо сказала:

– Теперь я все поняла. Ты ничего с ним не сделал, отец, да? Он солгал тебе. Ты знал, что он врет, но он нашел способ надавить на тебя.

Вот тут-то он ее и ударил. Сильнейший удар в висок, от которого у нее искры полетели из глаз, сбил Марию с ног. Она упала и сильно ударилась головой о пол. Она поморгала, пытаясь прояснить зрение, но ничего не видела, в ушах шумело, из носа шла кровь, пронзительные крики матери доносились как будто бы издалека. Елена подбежала к ней, но Лука крикнул, тяжело дыша и продолжая сжимать кулаки:

– Убирайся отсюда! Забирай с собой и вторую шлюху, и выметайтесь прочь из моего дома!



Мария убежала из ризницы, оставив ошеломленного Луку Борга стоять посреди комнаты с тяжелой кувалдой в руках – этим инструментом он разбивал камни. По лицу каменщика тек пот.

– Я… я никогда не видел ничего подобного, Лука! – в панике затараторил Сальваго, запинаясь. – Она набросилась на меня. Я пытался оттолкнуть ее, но она не унималась. Ты же знаешь, если она чего захочет… Она никак не желала уходить, – покачал головой священник. – Я в таких делах неопытен и проявил излишнюю грубость. Прошу, простите меня! Я вышел из себя! Я говорил ей, что она подвергает опасности свою душу, но тут она пришла в ярость, Лука, и поранила меня, – добавил он, показывая ему испачканное в крови гусиное перо и рану на шее.

Немигающим взглядом Лука смотрел на него, пытаясь осознать, что видят его глаза. Он посмотрел на кровь на воротничке Сальваго. С этим все было ясно, понял Лука.

Но потом он перевел взгляд на стол, покрытый пятнами крови, а вот это объяснить было уже не так легко. Крови было слишком много, да и место странное. Сальваго поймал его вопросительный взгляд и тут же продолжил:

– Вот видите? Тут все залито моей кровью! Я сам виноват, не надо было соглашаться учить ее чтению! Вы были правы! Вы и сами это знаете. Вы сами сказали мне, что я зря трачу время. Но о таком я даже и помыслить не мог, даже помыслить не мог!

Зажмурившись, Лука усиленно думал. Он увидел такое, что никому не пожелаешь, увидел то, что превосходило его понимание.

– Но, святой отец, как же она смогла…

– Все было так, как я сказал, Лука! Посмотрите на меня! – Сальваго показал на кровоточащую ранку на шее. – Я не стану выносить сор из избы, Лука! Я никому об этом не расскажу, все останется между нами, и честь вашей семьи не будет запятнана! Вы же понимаете, что скажут люди. Я не желаю вам такого унижения!

Лука обеими руками сжал кувалду. Мышцы на руках ходили ходуном, он сжимал руки и отпускал, сжимал и отпускал. Со лба градом лил пот.

– Все будет в порядке, Лука! Вот увидите, мы с вами достроим звонницу! Вы ведь хотите продолжать работать на Церковь, правда? А я не хочу искать другого каменщика, но как нам работать вместе, если между нами раздор? Сами подумайте, Лука! Другой работы до весны вы не найдете. Мы во всем разберемся и вместе поможем ей. Конечно, хорошо бы запереть ее дома, но не будьте с ней слишком строги. Она просто порывистая девушка. Она ведь всегда была такой, правда? – наставительно спросил священник, и Лука кивнул. – Вот именно! Если бы не она, Нико не оказался бы в плену у корсаров, правда? Это ее большая слабость, но время и терпение могут все изменить! Главное, что вы не обесчещены, Лука! – с жаром продолжил священник, поправляя сутану; Лука посмотрел на него невидящим взглядом. – Мы просто должны сделать вид, что ничего не произошло, пока пономарь не вернется из Мдины. Мы же не хотим, чтобы он о чем-то узнал? Я бы очень не хотел, чтобы об этом узнал епископ. Боюсь, он причинит вам много неприятностей, хотя я, со своей стороны, разумеется, сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам. Боюсь, для него будет главным защитить честь Церкви, причем любой ценой! Он не допустит такого пятна на репутации, – без умолку тараторил Сальваго, опускаясь на колени и собирая бумаги и осколки стекла. – Думаю, нам с вами стоит обсудить конструкцию крыши, как вы считаете?

Лука медленно отложил в сторону кувалду, опустился на колени и стал помогать ему.



Разобравшись с Лукой Боргом, Сальваго провел две ночи и два дня на коленях, пытаясь заключить сделку с собственной совестью и со своим Богом.

Колокола прозвонили к заутрене, потом к службе первого часа. Но он не слышал. В дверь скромно постучал пономарь:

– Святой отец, пора служить мессу.

– Я болен, – сказал ему Сальваго, – оставь меня!

Колокола прозвонили к вечерне. Но святой отец не поднимался с колен.

Прости меня, Отец мой, ибо я согрешил. Избавь меня от этих горестей. Помоги мне обрести чистоту души. Яви мне волю Твою!

Он не мог ни есть, ни спать. Всю ночь он пролежал на каменном полу, не чувствуя холода. На рассвете он сорвал с себя одежду и отхлестал свое мужское достоинство, пока кожа не превратилась в кровавое месиво. Он плакал и бил кулаками в стены. Никогда ни к одному человеку не испытывал он такой ненависти, какую сейчас испытывал к самому себе. Он все время думал о тьме, обуявшей его душу. Молился, чтобы Господь даровал ему силы уйти из лона Церкви. Решал во всем покаяться епископу. Нет, этого будет мало! Сняв с себя сутану, он предаст себя в руки властей! Сколько раз он вставал и направлялся к двери, чтобы сделать это!

Но каждый раз останавливался, вспоминая об уроках своей буйной юности, об уроках, которые он часто проповедовал своей пастве. Прошлые грехи человека не должны определять его будущее. Он все еще способен посвятить жизнь Христу!

Я хороший священник!

Он знал, что это действительно так, и не мог перестать думать об этом. Да, грех с Марией был ужасной, ужасной ошибкой, но он же совершал и хорошие поступки! Настолько хорошие, что казалось, это был какой-то другой человек!

Нет! Не другой! Я сам!

Например, в крошечной больнице при церкви Санту-Спириту в Рабате были одеяла и лекарства лишь потому, что Джулио Сальваго проследил за этим. Например, Мариола Заммит до смерти не истекла кровью при сложном переломе только потому, что Джулио Сальваго нашел ее в поле, наложил шину и жгут и на собственном хребте протащил три мили до врача. Крещения и рождения, свадьбы и похороны – сколько душ спаслись благодаря ему одному! Бесчисленные благие деяния, большие и малые, о которых никто не узнал, за которые ему не досталось ни славы, ни почестей. Дела, которые он совершал со смирением в сердце, не ожидая и не прося награды. Добрые дела во имя Божье!

Я способен на многое, Отец мой, если на то будет воля Твоя! Я смогу извлечь из этого урок и снова посвятить душу Христу! Что еще в силах человека?

Он обязательно найдет способ искупить грехи, например новыми благими деяниями! Спасение еще возможно.

Отец мой, если это возможно, да минует меня чаша сия! Помоги мне обрести покой, хоть моя вера и несовершенна! Отныне я отрекусь от плоти своей и буду служить лишь Тебе как истинный сын Церкви!

Разве жизнь, проведенная в служении Церкви, не есть истинное искупление? Однако возможно ли истинное раскаяние без покаяния, без исповеди? Можно ли получить прощение, не покаявшись? Если он исповедуется, то возможность служить Церкви малыми делами в приходе Святой Агаты или великими делами, дай-то Бог, в Ватикане будет утрачена навсегда. Раз за разом он прокручивал все эти мысли у себя в голове. И если логика казалась ему сомнительной, а в глубине души он, разумеется, знал об этом, то избавлялся от этих сомнений, исправлял свои ошибки добрыми деяниями, чтобы добро снова победило зло!

В чем он ни на секунду не усомнился, повторял он себе, так это в желании нести слово Христово и исполнять волю Его Церкви.

Я должен узнать волю Твою, Господи!

Он знал священника, который когда-то убил человека. Этот священник служил смиренно и преданно. Он знал священников, у которых были тайные жены, и священников, которые тратили пожертвования прихожан на мирские дела. Хорошие люди со своими изъянами. Хорошие люди, продолжавшие служение.

Он не готов отказаться от Церкви. Он не может позволить уничтожить все содеянное им добро одной исповедью епископу, потому что если он исповедуется, то все пропало, а значит, множество добрых, невинных душ, заслуживающих спасения, пострадают из-за всего лишь одного грехопадения с Марией. Один грех не уничтожит меня! Один грех не должен уничтожить хорошего священника!

Он был уверен, что Мария не станет поднимать шум. Остается только молиться, чтобы она не понесла. Так или иначе, он найдет способ загладить свою вину перед ней.

Прости меня, Господи, ибо я согрешил. Помоги мне и дальше исполнять волю Твою во благо! Огради меня от тьмы и помоги мне узреть свет духа Твоего!

Подняв лицо от ладоней, он услышал колокольный звон, и на этот раз встал, наконец понимая, что ему делать. Пришло время позаботиться о своей пастве.

Аминь.



Мария прожила у Елены неделю, а потом еще одну и еще. В Биргу она даже не появлялась. С каждой неделей ужас потихоньку отступал. Она пасла коз и ходила по скалам. Якобус знал, что с ней произошло нечто ужасное, но чувствовал, что это какие-то женские дела, поэтому старался держаться от нее подальше. Мария очень много спала, много плакала и просила совета у Елены.

– Ты должна перестать думать об этом, – повторяла ей Елена. – Теперь уже ничего не поделаешь. Можно сделать только еще хуже!

Однажды утром Марию стало тошнить. Желудок был неспокоен, ей казалось, что ее вот-вот вырвет. Она попила воды, но это не помогло. Встала на колени, но рвоты не случилось. Мучаясь от странных ощущений, она вдруг поняла: это недомогание, которое случается перед рождением ребенка. Она спросила у Елены, надеясь на заверения подруги, что дело в чем-то другом.

– Может, это просто лихорадка, – как ни в чем не бывало ответила Елена, но настоящий ответ читался в ее взгляде; Мария все поняла и тут же сникла. – Если это… оно, можем сходить к Лукреции, она даст тебе специальное средство.

Мария не понимала, чего хочет, но точно не хотела никаких снадобий от Лукреции. Мария места себе не находила, у нее совершенно пропал аппетит, а чувство голода сменилось постоянной тошнотой, изводившей ее днем и мешавшей спать по ночам. Под глазами появились темные круги.

Я хочу отомстить ему, думала она.

Я должна послушаться Елены, думала она в следующую минуту, я должна забыть о том, что произошло. Раньше Мария легко принимала решения, теперь же она сомневалась и меняла решения по десять раз в день. Она была не в состоянии делать даже самые простые вещи. Стоило Фенсу или Якобусу сказать хотя бы слово о погоде или о море, как она могла тут же разрыдаться на ровном месте.

Как-то раз в воскресенье утром она пришла на мессу в церковь Святой Агаты. Звонница была еще не завершена. У основания валялись осколки камней и кучи песка. Значит, отец еще не закончил работу.

Мария зашла в церковь. Скамей там не было, поэтому все стояли. Девушка спряталась в толпе прихожан и смотрела на него. Он читал Новый Завет и улыбался прихожанам. Благословляя их, он выглядел совершенно нормально, и это казалось ей просто безумием. В какой-то момент он заметил ее и смертельно побледнел, как будто в церковь ворвался морской бриз и унес собой весь цвет с его щек. Мария стояла с высоко поднятой головой и смотрела ему в глаза. По выражению лица отца Сальваго было непонятно, о чем он думал, но вскоре он отвернулся от нее. Мария перекрестилась и вышла. Долго, бесцельно она бродила по улочкам Биргу. Постояла рядом со своим домом, заметила мать в окне, потом окно закрылось.

В тот вечер она подошла к церкви перед вечерней, потому что хорошо знала, в котором часу он обычно возвращается от сестры. Вскоре раздался цокот копыт, послышался грохот колес по мостовой. Он остановил повозку, но даже не шелохнулся. Пыль осела. Казалось, они молчали вечность.

– Что тебе нужно? – наконец спросил он.

Недели молчания убедили его в том, что он прав, что Мария ничего не станет делать, и теперь ее появление нарушило его недавно обретенный покой.

– Не знаю, – сказала она. – Нужно, чтобы вы извинились за то, что сделали со мной.

– Все это время я молился за тебя, – ответил он, поднося руку к шее. – Ты украла мое распятие. Верни его.

– Распятие? – ошеломленно покачала она головой. – Вас беспокоит кусок серебра? Лучше бы вы думали о том, что такое распятие.

– Тебе повезло, что я не заявил в жандармерию о пропаже. Мое терпение имеет границы, Мария! Считай это предупреждением. А сейчас, будь добра, уйди с дороги!

Из лавки вышел сапожник с куском жесткой кожи в руках и весело поздоровался:

– Доброго вечера, господин капеллан!

Сальваго вежливо кивнул ему в ответ и собрался ехать дальше, но Мария не сдвинулась с места.

– Кажется, я беременна, – сказала она достаточно громко, чтобы сапожник услышал.

Мастер вздрогнул и поспешил обратно в лавку.

Сальваго побледнел и выпустил вожжи из рук, услышав то, чего боялся больше всего. Придя в себя, он снова взялся за вожжи и невозмутимо произнес:

– Тогда тебе стоит обратиться к Богу.

– У Бога нет члена, святой отец! – придя в гнев от его равнодушия, крикнула Мария. – Я обращаюсь к Его слуге, у которого все в наличии!

Изо всех сил пытаясь контролировать нарастающую ярость, Сальваго процедил:

– Уйди с дороги, Мария!

Священник хлестнул мула, и повозка рывком двинулась вперед. Марии пришлось отскочить в сторону, чтобы тяжелые деревянные колеса не раздавили ей ноги. Одно из колес подпрыгнуло на ухабе, попало в лужу и окатило ее грязью.

Глядя, как его силуэт исчезает в лабиринте узких улочек, Мария постепенно начала понимать, чего хочет. Елена ошибалась. Мария не собирается быть кроткой, бессловесной игрушкой в руках судьбы.

В Марии Борг не было кротости. Ни капли.



Она отправилась в Университá, к властям. Истинными хозяевами острова, конечно же, были рыцари ордена Святого Иоанна, но Университá все еще обладал некоторым весом в решении определенных вопросов, включая суды над преступниками, нарушившими королевский закон. Там судили мелких воришек и сажали их в колодки, причем судили сами мальтийцы, а не приезжие рыцари, которым не было дела до несчастий простолюдинов. Мария не знала, как у них там все устроено, но надеялась, что тут ее услышат. Она опасалась, что ее развернут прямо с порога, но ей на удивление дали зайти внутрь, и теперь она оказалась среди нотариусов, сборщиков податей и мелких чиновников, пришедших сюда по своим делам.

– Где мне найти хакима? – спросила она у проходившего мимо чиновника.

Хаким был главой гражданского и уголовного суда, в юрисдикцию которого входила вся Мальта, а также начальником милиции. С тем же успехом можно было спросить, где найти папу римского. Чиновник слегка улыбнулся. И прошел мимо, ничего не ответив.

Мария пошла к другим чиновникам, не зная ни их ранга, ни должностных обязанностей: к фалконьеро, сокольничему, и бальи, смотрителю тюрем. Они оба прогнали ее, даже не выслушав.

Наконец она добралась до какого-то катапана, мелкого чиновника, который занимался мерами и весами и знал ее отца.

– Заходи, Мария, присаживайся, – показал он на скамейку в комнате, где работало еще шестеро мужчин, и сам присел рядом с ней. – А теперь, – снисходительно сказал он, явно посмеиваясь над простушкой, осмелившейся прийти сюда, – расскажи, что за серьезное дело тебя так беспокоит!

Веселье его длилось недолго. Когда она закончила свой рассказ, его лицо стало мертвенно-бледным. Нервно оглядевшись, он убедился, что остальные служащие заняты своими делами и не слышат их разговора, и прошипел:

– Глупое дитя! Никогда никому не говори о том, что рассказала мне! Никому, поняла? Хочешь оказаться в тюрьме? Хочешь, чтобы посадили и твоего отца? У этой сказки хорошего конца не будет!

– Это не сказка! – возмутилась Мария. – Он… он взял меня силой. Что вы с ним сделаете? Я хочу увидеть хакима!

– Это совершенно невозможно!

– Прекрасно! – повысила голос Мария, и все присутствовавшие оглянулись и посмотрели на нее. – Прекрасно, если вы настаиваете, я расскажу свою историю всем, кто есть в этой комнате! Возможно, хоть кто-то…

– Сиди тут! – перебил ее катапан. – Попробую найти магистрата, – бросил он через плечо, выходя из комнаты.

Через полчаса он повел ее наверх по лестнице, мимо ряда кабинетов, где работали чиновники разного уровня. Они вошли в комнату с высоким потолком, с виду ничем не отличавшуюся от прочих. Там за массивным дубовым столом, под огромным красно-белым гербом сидели двое мужчин. У одного из них были грубые черты и длинная черная борода, он что-то писал в толстом журнале. Рядом с ним сидел крупный мужчина с седой окладистой бородой и живыми серыми глазами. Сердце Марии упало. Она сразу узнала его. Это был человек с портрета в доме сестры Сальваго. Один из самых влиятельных дворян Мальты, один из четырех судей.

Перед ней сидел барон Антонио Бука собственной персоной, муж Анжелы Буки.

Зять отца Сальваго.

Он равнодушно посмотрел на девушку. Мария набрала побольше воздуха, не теряя решимости довести дело до конца. Сидевший рядом с Букой чиновник сделал ей знак подойти поближе. Видимо, это магистрат, один из высших судейских чинов, подумала Мария. Выражение его лица было суровым, но не злобным. Мария начала свой рассказ заново, но не успела дойти и до половины, как он замахал на нее руками:

– Замолчи, дитя! Сколько тебе лет?

– Шестнадцать.

– Тогда этим делом должен заниматься твой отец, а не ты. И конечно же, Церковь. Даже если бы я захотел дать ход этому делу – между прочим, я не собираюсь этого делать, – оно выходит за рамки моей компетенции. А теперь оставь нас. И покрой голову, ты выглядишь неприлично.

– Я так легко не сдамся, – упрямо сказала Мария. – Я хочу видеть хакима!

– Я и есть хаким, – ледяным и не терпящим возражений голосом произнес судья.



Сначала у Марии начались жуткие спазмы, потом – кровотечение. Она испытала невероятное облегчение, но все равно рыдала, рыдала как ребенок, сама не понимая почему. Последнее время она вообще часто плакала без причины: когда любовалась закатом, ела сыр или смотрела, как играют дети. Плакала из-за всяких глупостей, по мелочам. От слез ей не становилось легче, они как будто лишали ее сил.

Набравшись смелости и борясь со смущением, Якобус попытался подарить ей морских ракушек, чтобы развеять ее тоску.

– Оставь меня в покое! – ответила она. – Уходи!

Он ушел, повесив голову, и ей стало еще хуже, но она ничего не могла с собой поделать.

Мария отправилась во дворец епископа в Биргу. Входная дверь была солидная и тяжелая, высотой с ее дом. Во дворе Мария подошла к слуге и спросила, где можно найти епископа. Слуга показал ей на небольшой дверной проем в дальней части двора, за садом.

Заглянув туда, Мария увидела ризничего, расставлявшего свечи в шкафу. Она попросила аудиенции у епископа, но не стала рассказывать ризничему, в чем дело, и тот приказал ей убираться.

– Я не уйду. Скажите ему, что дело касается одного из его священников. У меня есть жалоба.

– Да, дитя? И в чем же состоит твоя жалоба?

– Я буду говорить только с самим епископом.

– Значит, ты не будешь говорить ни с кем! У его преосвященства есть дела поважнее!

Марии удалось спрятаться в саду. После полудня она увидела, что епископ идет в ризницу. Выскочив из своего укрытия, она напугала его. Ризничий злобно посмотрел на нее, но Мария не обратила на это внимания и спокойно обратилась к Кубельесу:

– Меня зовут Мария Борг. Ваш священник, отец Сальваго, взял меня силой и обесчестил. Я хочу знать, что вы собираетесь с этим делать.

– Это очень серьезное обвинение, дитя мое, – помрачнел епископ.

– Просто спросите его об этом, ваше преосвященство. Это все, чего я прошу.

– Не сомневайся, обязательно спрошу.

Мария ожидала, что он посмеется над ней или грубо откажет, как и все остальные, поэтому его искренний и простой ответ застал ее врасплох.

– Спасибо вам, ваше преосвященство, – сбивчиво поблагодарила она епископа и, обнадеженная, ушла.

Кубельес тут же вызвал Сальваго к себе. Священник исхудал, черты лица заострились. Под глазами проступили темные круги. Руки слегка дрожали. Было видно, что он не спал несколько дней кряду.

– Я приболел, ваше преосвященство, – ответил Сальваго на вопрос епископа о здоровье. – Небольшая лихорадка, вот и все. Скоро пройдет.

Кубельес не стал подбирать выражения и напрямую предъявил Сальваго обвинения Марии. Священник посмотрел епископу прямо в глаза, твердо и уверенно.

– Дитя сошло с ума, – ответил он. – Я просто учил ее читать.

– Читать?! Девчонку? Зачем?

– Это было очень глупо с моей стороны, ваше преосвященство. Вина лежит исключительно на мне, и теперь я это понимаю. Боюсь, она привязалась ко мне. Стала приставать, но я отверг ее, и теперь она обезумела от гнева.

Епископ задумчиво посмотрел на него. Кубельес считал Сальваго надежным и преданным слугой Церкви, хорошим пастырем для прихожан, который без устали трудился над тем, чтобы людям в приходе Святой Агаты лучше жилось, и доказательств тому было много. Никаких слухов и сплетен о нем не ходило, потому что иначе епископ обязательно знал бы об этом. У Кубельеса не было никаких оснований сомневаться в его словах.

– Это все очень неприятно, – произнес епископ. – Потому что я собирался поговорить с вами совсем по другому вопросу. Я получил письмо от архиепископа. Он написал мне, что уже поставил вас в известность о том, что следующей весной им понадобится священник, хорошо владеющий французским, немецким и латынью, – сообщил он Сальваго, который хорошо умел читать и писать на всех трех языках, а также на мальтийском, сицилийском и двух диалектах итальянского. – Я так понимаю, необходимо провести научные изыскания в Святом Престоле по поручению Тридентского собора. Времени это должно занять около трех лет, возможно, больше. Поручение небольшой важности, но крайне почетное. Он направил мне запрос, понимая, что, как ни жаль мне будет с вами расставаться, я, разумеется, дам свое благословение. – Епископ задумчиво посмотрел на Сальваго. – Честно говоря, если это дело будет предано огласке, мы окажемся в крайне неловкой ситуации.

Пораженный, Сальваго опустил глаза и скромно произнес:

– Я потрясен вашей чуткостью, ваше преосвященство. Надеюсь, что смогу оправдать ваше доверие. Девчонка больше не станет нас беспокоить. Я хорошо ее знаю. Она поймет, что встала на путь зла, и свернет с него ради спасения своей бессмертной души!

– Будьте добры, проследите за этим, – кивнул Кубельес.



Следующим утром Мария появилась в церкви и наблюдала за ним с высокомерием и обвинением во взгляде. Он провел службу, а потом послал за Марией пономаря. Тот привел ее к нему с черного хода и тут же откланялся. Сальваго плотно прикрыл дверь. Мария изо всех сил старалась не подавать виду, как ей страшно.

Он подошел к ней вплотную и, вперив в нее взгляд, спросил:

– Я смотрю, у тебя было много дел, Мария?

– Да, – не отводя взгляда, кивнула она.

– Ты вмешиваешься в дела куда более великие, чем ты, Мария. Ты вообще не понимаешь, что делаешь. Брось эти глупости! Не знаю, что ты задумала, но ты не добьешься своего! У тебя нет ни единого шанса, поняла?

– Не я начала это, святой отец. Я просто хочу положить этому конец. Вы сами говорили, что, если согрешил, надо покаяться. Покайтесь, и я больше никогда не потревожу вас. Больше мне от вас ничего не нужно.

– Очень хорошо. Каюсь. Мне правда очень жаль, что так вышло.

– Вам следует покаяться не передо мной, а перед моим отцом, – ответила Мария, готовая к такому повороту событий. – И перед епископом.

– Кто ты такая, чтобы говорить мне, что делать!

– Покаяние в руках Господа, разве нет?

– Я не собираюсь обсуждать это с тобой, дитя! – помрачнев, повысил голос Сальваго. – Держись от меня подальше, Мария! – злобно добавил он. – Не заставляй меня идти на крайние меры, иначе тебе конец! Ты даже не догадываешься, что я могу тебе устроить!

– Вы и так уже устроили мне больше, чем я могла себе вообразить!

– Значит, у тебя бедное воображение!



Мария снова пошла во дворец епископа, но ее не пустили за ворота.

На следующее утро она дождалась, когда прелат выедет из дому в еженедельную поездку в Мдину, и запрыгнула в повозку сзади.

– Боже правый, дитя! – ахнул Кубельес, от испуга схватившись за сердце. – А нельзя ли заявлять о своем появлении как-то поспокойнее?

– Ваш ризничий не впустил меня, и у меня не оставалось выбора. Я знаю, что вы собираетесь сделать, – произнесла Мария таким спокойным, сдержанным голосом, что Кубельес заволновался по-настоящему – с обезумевшей бабой было бы легче разобраться.

– Я допросил отца Сальваго. Он заверил меня, что твои обвинения беспочвенны. Свидетелей произошедшего, кроме твоего отца, нет.

– Он не видел всего.

– Дон Сальваго говорит, что твой отец подтвердит его слова.

– Он вынудит моего отца сделать это.

– Значит, весь мир сговорился против тебя, дитя? Думаю, тебе следует молиться и просить прощения за лжесвидетельство.

– Молиться и просить прощения должен он, а не я, ваше преосвященство.

– Я знаком с Джулио Сальваго много лет. Он хороший слуга Церкви.

– И еще лучший лжец!

– Возница! – крикнул епископ, и возница тут же натянул вожжи и спрыгнул с козел. – А теперь, – твердо сказал Кубельес, – мое терпение иссякло. Оставь меня!

– Вы должны что-то сделать, – произнесла Мария, не двигаясь с места.

– Без сомнения, – кивнул Кубельес, – конечно, я стану молиться за тебя.

Епископ кивнул вознице, тот грубо схватил Марию за руку и вышвырнул на мостовую. Потеряв равновесие, она упала. Возница снова сел на козлы и принялся погонять мулов.

Поднявшись из пыли, Мария смотрела им вслед. Церковь дала ей свой ответ.



Якобус ничего не понимал. Казалось, что Мария в мгновение ока утратила весь свой огонь, свою искру. Она сидела в пещере совершенно одна и смотрела на пламя. Остальные обитатели пещеры сторонились ее. Иногда по ночам ему казалось, что он слышит ее плач. Интерес к козам она совершенно утратила. Он сшил ей одеяло из кроличьих шкурок. Мария приняла подарок с благодарностью, но без тени былой нежности.

Должно быть, думал Якобус, она изменила отношение к нему, потому что он невежда и слишком прост для женщины, которая умеет читать. Но дело, конечно, было не в этом, ведь он-то не изменился, а остался таким же, как и раньше. Якобус пытался разговорить Марию, но разговор быстро заходил в тупик.

Из дорогостоящего дерева, привезенного рыцарями ордена с Сицилии и позаимствованного у ордена Фенсу, Якобус смастерил лютню, собрав грушевидную деку из крохотных кусочков. Это был настоящий триумф упорства и терпения. С виду инструмент был просто замечательный, но звучал жутко. Над звуками лютни хохотали все, кроме Марии.

Не находя себе места, Якобус пожаловался Фенсу, который к этому времени уже узнал обо всем, что произошло, от Элли.

– Не беспокойся, Якобус. Ты тут ни при чем. Просто один человек… один человек глубоко оскорбил ее.

– Я убью его! – сжимая кулаки, воскликнул Якобус.

– Не получится, – и глазом не моргнув соврал Фенсу. – Он уже покинул остров и больше не вернется. Лучшее, что сейчас можно для нее сделать, – дать ей время. С ней все будет хорошо, вот увидишь!

Но Якобус не мог сидеть сложа руки. Ему хотелось расспросить Марию, показать, что ему не все равно, что она может положиться на него, что он всегда ее защитит. Но о таком разговоре не могло быть и речи. Даже если бы он и набрался храбрости, то не смог бы найти подходящих слов, чтобы выразить все, что чувствовал. Такие разговоры не были его сильной стороной.



Как-то раз в пещеру пришел ее отец. Подойдя к входу, он принялся звать ее. Сначала она делала вид, что не замечает его. Но это глупо, подумала Мария, потому что он все звал ее и звал. Я ничего плохого не сделала, сказала она себе, готовясь к очередной вспышке гнева, и спустилась по крутой тропинке туда, где росло рожковое дерево. Отец выглядел подавленным и от этого даже более опасным. В его голосе сквозило отчаяние.

– Прошу тебя, Мария, забудь обо всем этом. Перестань поднимать шум.

– Не я это начала.

– Но сейчас ты поднимаешь шум из-за того, что случилось.

– Чем он тебе пригрозил? Что выгонит? – спросила Мария и по глазам отца поняла ответ.

– Мне не важна эта работа, Мария, но твоя мать будет страдать.

– Пока из всех нас пострадала только я, отец.

– Ты сама в этом виновата. А теперь еще и втягиваешь в это других, – добавил он, и в его глазах снова блеснул гнев. – Я вырастил… – начал он и не закончил, остановившись, словно силы покинули его, словно он вдруг понял, что эти разговоры бесполезны, что дочь не урезонить ни поркой, ни избиениями, ни уговорами. – Тогда к черту всех нас! И все из-за твоей гордыни! Наш конец будет на твоей совести! – выкрикнул он и пошел прочь.

Мария смотрела ему вслед, чувствуя, как к горлу подступают слезы. Она казалась себя мелочной и глупой. Всем, кого она знает, от нее одни только неприятности. Да, она злилась на отца, но совершенно не хотела причинить вред ему или матери. И все же она знала, что дело еще не сделано. Ее гнев был сильнее чувства вины. Что бы там ни говорил Лука Борг, отступать ей было уже некуда.

Оставался только один путь, таинственный и непонятный. Все знали, что истинными хозяевами Мальты были рыцари ордена Святого Иоанна. Если кого-то надо было повесить, то этим занимались рыцари ордена. Если крестьянин крал кролика из чужих владений, то рыцари ордена приковывали его к веслу на галерах. Даже хаким из Университá преклонялся перед великим магистром. Мария смутно себе представляла, как именно орден связан с Церковью, но знала, что великий магистр вхож к самому папе. Говорили, что даже епископ не обладает таким влиянием в Риме.

Как бы то ни было, она была уверена, что орден заставит Сальваго поплатиться за то, что он совершил.

Она явилась к воротам форта Сант-Анджело и потребовала, чтобы ее пустили к великому магистру, ожидая, что паж прогонит ее.

– Его здесь нет, – презрительно ответил мальчик.

– Тогда я подожду.

– Жди сколько хочешь, лишь бы за воротами.

Она ждала несколько дней подряд, зная, что рано или поздно магистр выедет за пределы замка. Лишь через три дня ее заметил один из рыцарей, спросил, что ей нужно, а когда услышал ответ, сообщил ей, что великий магистр в Испании. Мария со злостью взглянула на хихикавшего пажа.

– А ла Валетт?

– Уехал по делам, – ответил рыцарь.

– К кому тогда обращаться, если у меня есть серьезная жалоба?

– На кого?

– На священника.

– К епископу.

Упав духом, Мария ушла из форта.



– Ты должна оставить все это в прошлом, – уговаривала ее Елена. – Тебе не победить его. Как ни старайся, ты не сможешь причинить ему такую же боль, какую он причинил тебе.

Отчасти Марии хотелось именно этого. Ей было отвратительно обивать пороги присутственных мест и залов, замков и церквей, пытаясь достучаться до высокомерных людей, которые не желали ее слушать и что-то делать. Она даже толком не понимала, чего именно хочет. Она и правда хочет, чтобы он покаялся? Или хочет отомстить ему? Хочет возмездия? Справедливости? Или чего-то другого? Она понимала лишь то, что ее боль не прекратилась, став каким-то бесконечным кошмаром. Ей казалось, что она постоянно ощущает его внутри, чувствует, как он терзает и разрывает ее тело. Иногда от воспоминаний о том дне она приходила в ярость. Иногда начинала рыдать.

Она ненавидела себя за слабость. Она ненавидела его за то, что он сильнее, за то, что ей приходится бояться его. В каком-то смысле она завидовала своей матери, которая умела прятаться от мира под платком и слезами. Ей бы тоже хотелось так спрятаться, но это было не в ее природе.

В конце концов, думала она, Елена права. Какая разница, чего она хочет, ведь ее голос все равно ничего не значит против голоса Сальваго, столпа Церкви. Христовой.

Глава 20

На этом все могло бы и закончиться, если бы не Очищение Пресвятой Девы Марии.

Из Европы подули ледяные зимние ветры. Стояло начало февраля, время праздника Сретения Господня, когда Благословенная Мать принесла младенца Иисуса в храм. По традиции в этот день все приходские священники Мальты и Гоцо встречались с великим магистром. Он обращался к ним с речью на злободневную тему, а потом они дарили ему богато украшенную свечу. С каждым годом свечи становились все более изысканными и великолепными, а местные свечные мастера соревновались за то, кому выпадет честь отлить ее. В стране, где отношения между орденом, аристократией и Церковью часто были натянутые, а крестьяне вообще оказывались бессловесными заложниками их борьбы, Сретение всегда праздновали пышно и с большой верой в лучшее. На праздник приходили не только священники, но и самые важные горожане, пускали туда даже простолюдинов. Эта церемония, повторявшаяся из года в год, и натолкнула Марию на очередную идею, и она тут же рассказала о ней подруге. Елена решила, что это отличная шутка, но вскоре поняла, что Мария настроена совершенно серьезно. Это была уже не просто месть, а чистой воды безумие.

– Не делай этого! – попыталась отговорить ее Елена. – Ты навлечешь еще больше неприятностей на свою голову! С тем же успехом можно пойти пописать на осиное гнездо!

– Ну что еще он может со мной сделать?

– Не знаю! И знать не хочу, и тебе не советую!

– Я все решила. Ты мне поможешь или нет?

– Конечно помогу, – со вздохом согласилась Елена.

Посреди ночи они прокрались в церковь Святой Агаты, запаслись всем необходимым, сложили в мешок и принесли в пещеру. Елена работала над свечой до тех пор, пока та не стала выглядеть в точности так, как хотела Мария. Потом Мария взяла нож, решительно порезала себе ладонь, накапала кровь на блюдце и завершила свое творение клочками козьей шерсти.

Отойдя подальше, она с гордостью посмотрела на то, что получилось. Несмотря на опасения Елены, Мария была непоколебима в своей уверенности. Стоило ей только вспомнить о нем, как любые сомнения тут же исчезали.

В четыре утра они тайком пробрались в церковь Святого Лаврентия при монастыре ордена Святого Иоанна, где и должна была состояться церемония. Темные своды церкви слабо освещались вотивными свечами и двумя масляными лампами, подвешенными на цепи к потолку. Стены церкви покрывали дорогие гобелены. Над священным алтарем висело изображение Дамасской Богоматери, которое хранилось у рыцарей со времен их исхода из Святой земли.

На деревянном столе перед алтарем уже стояло около двух дюжин свечей, принесенных сельчанами, желавшими, чтобы священник освятил их на Сретение. В самом центре, на серебряном блюде, покрытый алым дамасским шелком, разместили подарок от приходских священников для великого магистра. Мария сдернула покрывало, и девушки увидели творение Маттеуса Карноха, известного ювелира. Свеча была просто великолепна, отлита в форме форта Сант-Анджело. В основании крепости на барельефах из меди и олова были изображены религиозные сцены: Богоматерь, введение во Храм, кораблекрушение апостола Павла. Девушки взяли это удивительное произведение искусства и заменили его своим, а потом аккуратно вернули покрывало на место.

– Наша не такая большая, – заволновалась Елена.

– Зато она лучше, – отозвалась Мария. – Не переживай, никто не заметит подмены, все будут смотреть только на великого магистра! А потом будет уже поздно, – добавила она, пряча работу Карноха под стол, где ее скрывали складки скатерти, доходившие до самого пола.

За час до рассвета они вышли из церкви и остановились отдохнуть у низкой стены возле гавани.

– Теперь надо просто подождать, – сказала Мария.

– Не думаю… не думаю, что смогу, – слабо отозвалась Елена. – Мне нехорошо.

Мария посмотрела на пепельно-серое лицо подруги, у которой нервы были не такие крепкие, как у Марии.

– Иди домой, отдохни, – сказала Мария. – Увидимся вечером.

– Я не хочу оставлять тебя одну…

– Ерунда! Со мной все будет в порядке. Я просто спрячусь и посмотрю, как пройдет вручение, а потом расскажу тебе все до мелочей!

До рассвета Марии нужно было сделать еще одно дело – найти подобающую одежду. То, что ей требовалось, она легко взяла в доме родителей, даже не разбудив их.

Тремя часами позже началась служба. Старый великий магистр, одноглазый испанец де Омедес, умер, и состоялись выборы нового. Им стал француз Клод де ла Сангль, суровый и порядочный человек. Поверх простого черного плаща с капюшоном у него на шее сиял восьмиконечный золотой крест.

Его свита состояла из двадцати рыцарей, среди них бóльшая часть Священного капитула, в который входили главы лангов Оверни, Прованса, Франции, Арагона, Кастилии, Англии, Германии и Италии – восьми национальных групп ордена Святого Иоанна. За ними шествовали несколько рыцарей Большого креста – самые старшие и уважаемые члены ордена. Затем стояли избранные мальтийские аристократы, потом священники и простые братья, которые сидели на почетных местах вдоль нефа. Был там и Маттеус Карнох, с нетерпением ожидавший появления своего творения. Крайне редко на острове в одном месте собиралось столько представителей дворянства и Церкви одновременно.

В самом конце зала оставалось немного места для простолюдинов. Среди них и затерялась Мария Борг. Ее фигуру скрывал черный плащ, а лицо – барнуза. Одеяние было тяжелым, в нем было ужасно жарко и тяжело дышать. Ей приходилось все время поправлять капюшон и вуаль, но зато не было ни единого шанса, что ее кто-нибудь узнает.

Службу вел монастырский капеллан. Монах пропел песнь Симеона Богоприимца, его низкий голос гулко разносился под сводами церкви. Затем последовали молитвы и песнопения. Великий магистр произнес торжественную речь о примирении ордена и духовенства Мальты, объявил о планах постройки новых фортификационных сооружений и привоза больше зерна с Сицилии. Он говорил по-французски, поэтому Мария, а также три четверти присутствовавших дворян, монахов, священников и, конечно же, весь простой народ ни слова не понимали из его речи. Мария попыталась разглядеть Сальваго, но в церкви собралось слишком много людей. С сожалением она отметила отсутствие епископа Кубельеса, который, вообще-то, должен был сидеть на почетном месте рядом с великим магистром, но его заменял архидьякон Мдины, помпезный и недалекий человек.

Великий магистр закончил речь, четверо священников, в том числе архидьякон, встали с мест и двинулись к столу для вручения подарка. Взяв огромный серебряный поднос за четыре угла, они торжественно понесли его, затянув хорал, и поставили перед де ла Санглем.

– Ваше высокопреосвященство, во имя Отца и Сына и Святого Духа примите от нас этот дар – символ победы света над тьмой, – торжественно произнес архидьякон, и великий магистр благосклонно кивнул.

Собравшиеся в церкви подались вперед, чтобы разглядеть шедевр Карноха, произведение искусства, которому суждено навеки украсить алтарь часовни Святой Анны в форте Сант-Анджело. Такие свечи предназначались для услады глаз, их никогда не зажигали. Такие свечи делались на века.

Архидьякон изысканным движением сдернул с дара алое покрывало. Далеко не сразу все осознали, что предстало их взорам, и в церкви воцарилась звенящая тишина. Наконец кто-то ахнул, кто-то забормотал слова молитвы. Маттеус Карнох перекрестился и съежился в своем кресле.

Все собравшиеся лицезрели большой макет церкви Святой Агаты. На звоннице возвышалось серебряное распятие Джулио Сальваго с кроваво-красными рубинами. С распятия стекала настоящая кровь, окрашивая фасад самой церкви. Для тех немногих, кто не узнал распятия, на звоннице красовались инициалы «Д. С.». А под ними маленькими кровавыми буквами на фасаде было четко и красиво написано:

КАПЕЛЛАН ОСРАМИЛ ДОМ ГОСПОДЕНЬ

Великий магистр в гневе воззрился на архидьякона. Священник затрепетал и покраснел так сильно, что стал такого же цвета, как и отрез шелка у него в руках. Наконец, взяв себя в руки, он быстро прикрыл шелком свечу. По церкви прокатилась волна перешептываний и возгласов. Конечно, свечу увидели далеко не все присутствовавшие, однако увидевших было достаточно. Службу быстро свернули, песнопения опустили, проповедь забыли. Благословение длилось вдвое меньше обычного, давал его архидьякон. Он наконец обрел дар речи, но теперь тараторил так, будто у него горел язык.

Дворяне, рыцари и клирики прошествовали к выходу из церкви сквозь толпу расступавшихся перед ними простолюдинов. Спрятавшись среди них, Мария придерживала барнузу так, чтобы оставалась лишь узкая прорезь для глаз. Она разглядывала побелевшие от шока лица достойнейших мужей острова, искаженные яростью лица праведников, безразличные лица, втайне наслаждавшиеся грядущим скандалом, и наконец увидела то лицо, которое искала. Мария даже не знала, что принесло ей больше удовольствия: страдание, гнев или страх, читавшиеся на этом лице. Шел он неуверенно, на лбу блестели капельки пота, взгляд опущен в пол. Он ее не заметил.

Мария улыбнулась под покровом барнузы, но в ее улыбке не было радости. Она знала, что заставила его страдать. Нанесла удар, от которого он не скоро оправится. Но месть оказалась скорее горькой, чем сладкой на вкус. Этого было мало. Всего лишь раз в жизни она чувствовала настоящую ненависть – к тем, кто забрал Нико. Ненависть оказалась безграничной, и Мария знала, что и здесь будет то же самое. Ей искренне захотелось оставить всю эту историю в прошлом, последовать совету Елены и забыть о случившемся. Однако она сомневалась, что сможет так поступить, пока Сальваго ходит по земле. И все же эта маленькая победа принесла ей некоторое удовлетворение.

Мария не спеша прошлась вдоль южного берега в сторону утесов Дингли. На небе сияло солнце, согревая ее и напоминая ей о том, что жизнь продолжается. В первый раз за многие недели она услышала крики чаек и долго смотрела, как они кружатся в потоках воздуха. В первый раз за долгое время у нее в животе заурчало от голода.

Возможно, та свеча все же светила куда ярче, чем ей казалось.



День уже подходил к концу, Мария все еще была довольно далеко от пещеры, и тут она увидела дым, клубящийся у входа в тоннели рядом с рожковым деревом. Дым был черный, не похожий на дым очага. Мария бросилась туда, крича на бегу:

– Где вы? Елена? Фенсу? Вы в порядке?

Землю под деревом заливала кровь, повсюду валялись клоки шерсти.

Козы.

Мария ринулась в пещеру, но ей пришлось остановиться. Валил такой густой дым, что дышать было невозможно.

– Есть кто живой?

Тишина. Обернувшись, у воды Мария увидела Элли с четырьмя детьми и бросилась к ним, поскальзываясь и оступаясь, разбивая локти и коленки и даже не замечая этого. Элли стояла на мелководье и пыталась выловить из воды хоть какие-то вещи, пока их не унесло волнами. У нее был совершенно потерянный вид.

– Элли? Элли? Ты в порядке? Что случилось?

– Когда мы пришли домой, они уже уходили. Меня не забрали, потому что я с детьми. Но они увели Фенсу, и Елену, и Якобуса, и…

– Кто, Элли? Кто – они? Куда их забрали?

– Не знаю, – растерянно прошептала Элли. – Мой мизрах. Посмотри, что они сделали…

Она держала обрывок картины. Размокший в морской воде, он разваливался прямо у нее в руках. Элли попыталась выйти на берег, но споткнулась и разбила колено об острые камни. Кровь смешалась с морской пеной, и вокруг ее ног расплылось алое пятно. Мизрах или, точнее, то, что от него оставалось, упал на камни. Элли зарыдала и попыталась поднять его, но плотная бумага уже почти растворилась, цвета расплылись, фигуры на картине стали неузнаваемы.

Мария помогла ей встать. На берегу лежала кучка вещей, которые Элли удалось вытащить из воды. Любимую «Мегиллу» Фенсу, пергамент со словами на иврите, порвали и бросили в воду. Обломки железного горшка и осколки шофара, в который трубят на Рош ха-Шану. К хлопковому покрывалу для Шаббата пристал кусочек рога, ткань трепетала и билась на ветру.

– Кто это сделал, Элли? Сальваго? Он был здесь? – Мария схватила Элли за плечи, пытаясь вывести ее из шока. – Это был священник, Элли?

– Нет, – покачала головой Элли, прижимая к щеке обрывок мизраха. – Жандармы из Мдины. И еще кто-то. Кто-то из судей, по-моему. Сказал, что Фенсу украл подсвечник. Откуда он узнал, не понимаю. Подсвечник нашли, Фенсу так его и не переплавил. Я говорила, что надо переплавить, но он ему уж очень нравился… Сказали, что мы охотимся без разрешения. Это правда. А чье разрешение, кроме Господа, мы должны получить, чтобы добывать себе пропитание? Забрали шкуры в качестве улик. И этрог тоже забрали. – Медленно подняв глаза на Марию, Элли пришла в себя. – Они знают, что мы евреи! – вдруг ахнула Элли, зажимая рот рукой.

Мария с трудом удержалась на ногах, голова закружилась, земля закачалась у нее под ногами.

– Они знают, – повторила Элли. – Но почему они ничего не сказали? Жандармы только сказали, что Елена – блудница. – Элли снова впала в транс. – Только представь себе! Елена бы никогда… Якобус ударил его за такие слова, и его тоже забрали. Но он же еще ребенок, он не понимал, что делает… Мария, прошу тебя, помоги мне найти остатки мизраха! Фенсу так его любил, у него сердце разобьется, – забормотала Элли, шаря в камнях. – Они сожгли все, что не смогли сломать: солому, матрасы! И нас сожгут! Мне нужно где-то спрятать детей! Они сказали, что Фенсу отправят на галеры на три года за охоту без разрешения, если вообще выпустят из тюрьмы за кражу! Нет, тут что-то не так! Нельзя посадить человека в тюрьму, если ты его сжег! – бессвязно бормотала себе под нос Элли; ее тихий голос был почти неразличим в шуме прибоя. – Зарезали нескольких коз, сказали, что зажарят на Сретение сегодня вечером, а остальных забрали. Мария, они все забрали, все! И нас они тоже зарежут, зарежут, как коз!

У Марии голова шла кругом. Это я его сюда привела. Это я во всем виновата.

– Оставайся с детьми, Элли! Дождитесь, пока Коул и остальные не вернутся из Мдины, и бегите отсюда! Спрячьтесь! Я пойду к ним.

– Нет! Они спрашивали, где ты. Они хотят и тебя арестовать!

– За что?!

– Какая разница, – вытирая глаза, прошептала Элли.



На Марии все еще был непривычный утренний наряд – плащ и барнуза. Она поспешила в Мдину, пряча лицо и слегка сутулясь, как все женщины.

Елену она нашла на площади. Ее подвесили в ритуни, большой сети, закрепленной на балке. Обычно проституток просто выгоняли из города, в крайних случаях – секли розгами. Ритуни предназначалась для более серьезных нарушителей закона. Преступник мог провисеть в ней без еды и воды несколько дней. Внизу собрались зеваки, показывали на Елену пальцем, смеялись и дразнили ее. Некоторые из ее клиентов узнавали Елену и ускоряли шаг, уводя семью подальше. Поплотней запахнув барнузу, Мария подошла к сети и услышала тихий плач подруги.

– Елена! – прошептала Мария, и Елена тут же встрепенулась и вытерла глаза.