– Я слышал барабаны, – наконец проговорил Жюль.

– Боюсь, дело дрянь. – Анри рассказал о том, что видел по пути сюда. – Еще до окончания суда над тобой может вспыхнуть гражданская война. Я не знаю, в чьих руках будет власть к утру и как это повлияет на исход твоего процесса. Если повлияет, то лишь в худшую сторону.

– Куда уж хуже. Боже мой, пруссаки у городских ворот, а внутри теперь le spectre rouge[46]. Никогда бы не поверил, что события могут так быстро принять скверный оборот.

Вечером над городом разразился ливень и не утихал всю ночь. Жюль не сомкнул глаз, прислушиваясь к равномерному стуку дождевых струй.

А в шато Поль молился, лежа в кровати. Его беззвучные молитвы перемежались клятвами, обещаниями и заявлениями. Это была первая ночь, проведенная им в страхе.

– Спишь? – шепотом спросил он Муссу.

– Нет.

– Думаешь, его выпустят?

Мусса молчал. В окно барабанил дождь.

– Да. А ты?

Снова тишина.

– Да.

Анри и Серена тоже не спали. Они лежали в объятиях друг друга и слушали разбушевавшуюся стихию. Подрагивало пламя единственной свечи. Анри поделился с женой своими сомнениями.

– Никто не смог бы сделать большего, – возразила она.

– Я мог бы вызволить его.

– А я бы взялась тебе помогать, после чего мы бы тоже угодили в камеру вместе с твоим братом или оказались бы изгнанниками. И кто бы тогда нам помог? – Серена крепко сжала руку мужа. – Это не выход. Любовь моя, ты сделал все, что должен. Верю, твои усилия не пропадут даром. Завтра его освободят.

Из всей семьи де Врис в ту ночь крепко спала только Элизабет. Она не поехала в суд. Это было попросту неуместно, да и незачем. Она заключила сделку с епископом. Свою роль она сыграла, остальное – не более чем спектакль. Элизабет отыскала нужные епископу документы. Она уже раскладывала бумаги на столе, когда в кабинет Анри неожиданно вошла Серена. Элизабет обмерла от страха, однако успела прикрыть ворованные документы другими бумагами, придумав причину, почему она здесь. Ей без труда удалось вынести похищенное. Нотариус сделал свою часть работы, епископ – свою. Судьи были правильно подобраны и получили указания. Епископ действовал эффективно.

Жаль, конечно, что нельзя ничего рассказать остальным или хотя бы Полю. Она посоветовала сыну не волноваться, но тот отмахнулся. И этот жуткий взгляд, который она с недавних пор стала замечать у Поля. Сын отдалился и не хотел с ней говорить. Все время он проводил с Муссой, а если и говорил со взрослыми, то с Анри и Сереной, с Гасконом, но не с ней. Наверное, у него сейчас такой период. Ничего, пройдет. Потом она наладит отношения с сыном. Все в их жизни наладится, когда закончится история с судом.



Утреннее заседание суда назначили на девять часов.

Но уже к семи во дворе стали собираться толпы горожан. Людей заметно прибавилось. Газетные отчеты о суде подлили масла в огонь. Некоторые всю ночь провели возле Отель-де-Виля, где в предрассветные часы был достигнут нелегкий компромисс. Было объявлено о проведении выборов и о том, что главари мятежников не подвергнутся репрессиям.

Угрозу гражданской войны удалось отодвинуть.

Арестованного привели в зал суда на полчаса раньше. Из боковой двери появились его защитники и обвинитель. Всех их срочно вызвали сюда курьерами, явившимися к ним на дом. В зале было пусто, если не считать Жюля и судейских чиновников. Неожиданно в зал вошли судьи и заняли свои места. Жюль терялся в догадках. Наверняка даже Анри не поставили в известность. Ясно было одно: судьи решили не дожидаться зрителей. Обвинитель стал возражать, но судья шикнул на него, велел Жюлю встать, затем произнес всего два слова:

– Non coupable[47].

Жюль выслушал это с каким-то отупелым облегчением. Все произошло слишком быстро, без речей и объяснений. Его долгие кошмары стремительно завершились. Он закрыл глаза. Возмущенный обвинитель снова вскочил на ноги, однако судьи уже покидали зал. Толпа во дворе почувствовала: внутри происходит что-то странное. Несколько человек вошли в зал. Новость распространилась со скоростью лесного пожара, вызвав оторопь и недоверие. Эти люди пришли сюда, жаждая крови, а им отказали в зрелище. Они рассчитывали разогнать утреннюю скуку залпами расстрельной команды. Все сведущие люди сразу поняли: только взятки и царящая в городе коррупция могли способствовать такому решению суда.

Анри с ребятами подъезжали к Военной школе, когда из ее ворот показался Жюль в сопровождении охраны, пробивавшей дорогу сквозь исходящую злобой толпу. Из кареты Поль сразу заметил посреди толпы отца. Похоже, впечатления вчерашнего дня дали ему больше, чем он думал. Увидев настроение людей, он мгновенно понял, в чем дело.

– Его отпускают! – радостно закричал Поль.

Он выскочил из кареты и, не слушая приказов графа вернуться, бросился в толпу, пробился сквозь лес рук и ног и оказался рядом с отцом.

– Мы едем домой! – воскликнул Поль, и в его словах утверждение смешалось с вопросом.

– Да, – коротко кивнул полковник. – Мы едем домой.

Эти слова Жюль произнес бесцветным голосом. Глаза у него были потухшими, а настроение отнюдь не ликующим. Радость от встречи с Полем не могла перевесить невероятной грусти, охватившей его. У себя в камере он долгими ночными часами думал о чувствах, какие будет испытывать, выйдя на свободу. Он совсем не так представлял себе этот момент. Не было ни гордости, ни радости освобождения. Все это заглушила ненависть толпы. Он чувствовал себя обманутым и опустошенным.

Обратно к карете Поль шел рядом с отцом. Выкрики становились все отвратительнее.

– Déserteur! Traître! Allez au diable![48]

Толпа превращалась в неуправляемый сброд. Расталкивая друг друга, озверевшие люди тянулись к форме Жюля. Кто-то сорвал с плеча эполет. Это вывело полковника из отупения. Не раздумывая, он ударил мужчину, и у того хрустнула челюсть. Мужчина рухнул на землю. Его тут же окружили, возмущаясь жестокостью полковника. Чувствуя нарастающую тревогу за безопасность Поля, Жюль взял его за руку и начал проталкиваться к карете, таща сына за собой.

– Быстрее! – в отчаянии крикнул Анри, видя, как ситуация быстро выходит из-под контроля.

Жюль втолкнул сына в экипаж и запрыгнул сам. Анри хлестнул лошадей. Толпа, сгущавшаяся вокруг них, мешала ехать. Карета раскачивалась. Охранники исчезли, предоставив освобожденному самому разбираться с возмущенным народом.

– Все было подстроено! – крикнул кто-то. – Граф де Врис подкупил судей! À bas la noblesse! À bas le gouvernement! Vive la Commune![49] – ревела толпа.

Лошади, которыми правил граф, испуганно заржали. В карету полетели камни. Один до крови разбил полковнику лоб. Поль и Мусса в страхе прижались к полу. Чьи-то решительные руки цеплялись за стенки кареты, намереваясь ее опрокинуть. Анри безжалостно хлестал лошадей, понукая двигаться. Увидев, что двое пытаются схватиться за упряжь, он хлестнул и по ним. Оба упали. И карета наконец выехала с площади.

Когда беснующаяся толпа осталась позади, Жюль глянул вниз убедиться, что мальчики не пострадали, затем на свои руки и с удивлением увидел, что они дрожат. Такого с ним никогда не случалось ни в Африке, ни в Италии, ни перед глумящимся Делеклюзом. В висках стучало. Карета быстро катилась по парижским улицам. Жюль смотрел прямо перед собой, ежась от холодного ноябрьского дня. Вокруг был совсем не тот Париж, который он покидал, отправляясь на войну. Город и полковник не узнавали друг друга.

Глава 12

Чрево Парижа начинало сводить от голодных судорог. Прошел ноябрь, и в городе не стало молока. Большие стада овец и коров, еще недавно пасшиеся в Булонском лесу и на Елисейских Полях, были забиты на мясо и съедены. Частный скот был конфискован. Исчезли ослы и мулы. Число собак заметно сократилось, а в витринах мясных лавок висели кошачьи тушки, украшенные цветной бумагой и снабженные объявлениями, приглашавшими внутрь за изысканным мясом «кроликов сточных канав». Сливочное масло и сыр отошли в область прекрасных воспоминаний. За один франк в день мужчины отправлялись на нейтральную полосу между французскими и прусскими позициями, где, рискуя получить пулю, выкапывали овощи и корнеплоды, набивали ими мешки и торопились вернуться обратно. В прудах Люксембургского сада выловили и съели всех золотых рыбок. Женщины ночами простаивали в очередях за продуктами, и эти очереди растягивались на кварталы. Только в вине по-прежнему не ощущалось недостатка, и оно оставалось дешевым, а потому большинство горожан – исключение составляли лишь богатые – ложились спать пьяными и голодными.

Как-то воскресным утром, отправившись бродить по Парижу, Поль с Муссой увидели толпу, собравшуюся вокруг лотка торговца на площади у Отель-де-Виля. Торговец был в поношенной куртке, один его глаз закрывала повязка. Перед ним стояли штабеля деревянных клеток, полных красноглазых крыс. Грызуны как безумные метались по клеткам, отчаянно стремясь выбраться, кусали сородичей и грызли решетки длинными острыми зубами. Крысы были жирные, бурого цвета, с розовыми ушками, лапками и хвостами. На тротуаре рядом с клетками лежал бульдог. Время от времени пес приоткрывал глаз, косясь на крыс или зевак. Все остальное время он лежал, словно изваяние.

– Что вы делаете с крысами? – спросил Мусса.

– Ем, – угрюмо ответил торговец.

– Зачем? – удивился Поль.

– Затем, что голоден, naturellement[50], – пожал плечами мужчина.

Представить такую степень голода Муссе не хватало воображения.

– Это почему вы так оголодали?

Торговец посмотрел на сытые лица и добротную одежду ребят. Его подмывало шугануть их от лотка. Но что возьмешь с глупых мальчишек? К тому же они ничуть не угрожали торговле.

– Потому что родился в этой адской дыре, – ответил он.

В этот момент к лотку подошла женщина. Щуплая, с землистым лицом. За подол цеплялись двое малолетних детей. Некоторое время она рассматривала обитателей клеток. Крысы продолжали свои потасовки, жадно смотрели на волю или бегали кругами. Женщина вздрогнула и плотнее закуталась в шаль. Она не могла решиться и даже отошла, но, пройдя несколько шагов, остановилась и повернула обратно. На измученном лице застыло отчаяние. Снова постояв возле клеток, она подняла костлявую руку и указала на одну из крыс. Торговец с помощью палки перегнал выбранную крысу через дверцу в клетку поменьше. Бульдог пробудился от дремы и послушно сел, готовый исполнить работу. Торговец приоткрыл дверцу в маленькой клетке, а саму клетку наклонил в сторону ожидавшего пса. Крыса завертелась и попыталась сбежать, но карабкаться вверх она умела скверно. Торговец тряхнул клетку. Крыса заскользила, отчаянно стараясь уцепиться коготками за днище клетки, и наконец выпала перед носом бульдога. Мощные челюсти пса поймали ее на лету, не дав упасть на землю. Быстрым движением бульдог подбросил крысу в воздух, поймал за голову и хорошенько тряхнул. Крыса внезапно обмякла, ей перекусили шею, и теперь она покачивалась в бульдожьей пасти. Услужливый пес положил мертвую крысу к ногам хозяина и со скучающим видом улегся снова. Торговец нагнулся, поднял крысу за хвост, завернул в кусок газеты и протянул женщине. Та заплатила ему два франка и ушла. Поль был потрясен.

– Получается, люди еще и платят вам, чтобы есть крыс?

Торговец фыркнул, дивясь его незнанию обыденных вещей.

– Да, маленький господин. Я и тебе готов заплатить, если у тебя хватит духу и смелости наловить крыс и принести мне. Я дам тебе по пятьдесят сантимов за штуку.

– Пятьдесят сантимов? Выходит, на крысах легко заработать, – усмехнулся Поль. – Гаскон в конюшне постоянно ловит крыс.

Гаскон ловил крыс, расставляя горшки с глюкозой. Привлеченные сладким, грызуны забирались туда и оказывались в ловушке. Потом он их топил, а тушки бросал за дровяным сараем, где они становились добычей окрестных кошек. Иногда Мусса помогал, стреляя крыс из рогатки. Не сказать, чтобы ему особо нравились крысы, но и страха они у него не вызывали.

Мозг Муссы лихорадочно работал, обдумывая перспективу стать крысиным магнатом.

– Я знаю место, где их можно наловить больше, – сказал он Полю. – Гораздо больше.

– Где?

– Это место показала мне сестра Годрик, сама того не зная.

Мусса хорошо изучил мрачные старинные каменные подземелья собора Сен-Поль. Под склепом, где были похоронены епископы прошлого, находился подвал, а ниже – еще один, построенный несколько веков назад из цельных каменных глыб, доставлявшихся из подземных городских каменоломен. После отхожего места сестра Годрик нашла Муссе новое чистилище, которое понравилось ей даже больше. Теперь за каждое прегрешение она вручала ему метлу и тряпку и отправляла вниз, в темноту. Когда монахиня не совала нос с проверками или когда Мусса уставал от работы, то коротал время, исследуя подземелье. Здесь стояли ящики, полные старых книг в кожаных переплетах. Их страницы побурели от времени и сделались ломкими. В книгах были картинки, изображавшие людей с рогами и животных с человеческими головами. В одной книге Мусса наткнулся на рисунки мужчин и женщин, наверное, святых, поскольку над головами у них были нимбы. Все они принимали ужасную, мученическую смерть. Их пронзали мечами и копьями, топили, четвертовали, обезглавливали и подвешивали вниз головой. Потрясенный иллюстрациями, Мусса листал страницы, думая, до чего же тяжко быть святым.

У стен стояли старые картины, связанные по несколько штук и покрытые вековой пылью. Мусса разрезал веревки, чтобы посмотреть картины, и пришел в ужас. Живописные полотна, потрескавшиеся от времени, изображали горгулий и громадных крылатых чудовищ, на спинах которых сидели люди в доспехах. В целом эти картины понравились ему больше, чем портреты кардиналов и епископов, висящие в соборе.

Однажды Мусса обнаружил каменную лестницу, ведущую вниз. Вход почти целиком закрывала выцветшая шерстяная шпалера, висевшая на стене. Мусса наткнулся на лестницу случайно, благодаря метле. Он взял с уступа в стене фонарь и осторожно стал спускаться. Внутри у него покалывало и бурлило. Фонарь Мусса держал в поднятой руке, а голову наклонил, боясь лишь одного: наткнуться на колонию пауков. Когда эти твари не промышляли в отхожем месте, то прятались здесь, поджидая, не спустится ли кто вниз. К величайшему облегчению Муссы, он не встретил ни одного паука. Не было даже старой паутины. Наверное, для них тут было слишком темно и сыро. Мусса прошел один лестничный марш, затем другой, третий. Внизу он уткнулся в тяжелую, грубо сколоченную дубовую дверь. Мусса попытался ее открыть – дверь не поддавалась. Он поставил фонарь и со всей силы приналег на дверь. Наконец его усилия были вознаграждены. Заскрипели ржавые железные петли, которые давно никто не смазывал. Приоткрыв дверь, Мусса остановился и прислушался. Из щели доносился слабый звук, напоминавший шелест. Мусса просунул в щель фонарь и заглянул сам. Вдаль уходил широкий коридор. Фонарь освещал лишь ближнее пространство, а дальше все тонуло в темноте. Стены здесь были сделаны из грубого камня. Пол покрывали груды земли и мусора.

И среди этих груд земли и мусора свет отражался в сотнях маленьких глазок. Оказалось, пара таких глазок вместе с тушкой стоила пятьдесят сантимов. Великолепные охотничьи угодья. Прежде чем принять решение и отправиться на охоту, Мусса стал рассказывать Полю о подземелье.

– Я не хочу бродить впотьмах, – перебил его заметно нервничавший Поль; Мусса в это время собирал все необходимое для охоты. – Я хочу видеть то, чем занимаюсь. Так мы поймаем больше крыс.

Уловил ли Мусса страх в его голосе? Знал ли двоюродный брат, что Поль боится темноты? Наверное, нет, поскольку Мусса, заподозрив подобные вещи, всегда говорил о них напрямую, а не злорадствовал втихаря. Поль и не догадывался, какой страх перед пауками коренится в душе Муссы, поскольку Мусса в своих слабостях никогда не признавался. Поль считал его абсолютно бесстрашным.

– А мы и не будем бродить впотьмах, – сказал Мусса. – Мы возьмем с собой фонарь.

Поль не разделял уверенности двоюродного брата. Он вообще редко бывал уверенным в чем-либо. Но если Мусса не приукрашивает и подземелье действительно кишит крысами, тогда… Задача виделась Полю довольно легкой. Появилась перспектива к вечеру получить очень неплохие деньги. Ребята взяли с собой раствор глюкозы, ловчие жестяные банки и мешки из рогожи для добычи. Мусса захватил рогатку и мешочек с камнями.

– Это на случай, если ловушки окажутся переполненными.

Братья вошли в церковь через одну из боковых дверей. Никто не обратил на них внимания. Они поспешили по коридорам к подвалу. Всю эту территорию Мусса знал как свои пять пальцев. Мальчишки стали спускаться по каменной лестнице, пока не оказались в помещении со шпалерой. Сердце Поля забилось быстрее. Может, теперь у него и живот сведет или что-то в этом роде? Но пока обещание Муссы сбывалось: в туннеле не было пруссаков или, того хуже, французских караульных, готовых стрелять не раздумывая. Поль решил идти дальше.

Нырнув под шпалеру, братья двинулись вниз по лестнице, проходя марш за маршем. Мусса шел первым. С каждым шагом становилось холоднее. В воздухе добавлялось сырости. Казалось, влага – это многовековой плач стен. Камни были гладкими и скользкими на ощупь, а шаги ребят – почти бесшумными. Наконец они уперлись в старую дверь.

– Навалимся вместе, – шепнул Мусса.

В замкнутом пространстве его голос показался Полю громким. Поль отложил фонарь и мешок и вместе с Муссой надавил плечом на дверь. Та со скрипом приоткрылась. Ребята шагнули через щель в темноту, и сразу их шеи почувствовали неподвижный, заплесневелый, холодный воздух. Поль прикрыл за ними дверь, но не до конца. Он боялся, что наружный засов непонятным образом опустится и навсегда запрет их в подземной тюрьме, наполненной дьяволами и ужасом.

– Ну вот, – произнес Мусса и приподнял фонарь, тускло осветивший таинственное пространство, населенное тенями и крысами. – Они никуда не делись.

Поль видел крыс повсюду; их красные глазки светились среди хлама, с любопытством следя за нарушителями крысиного спокойствия. Крысы торопились убраться за границы света.

А убравшись, оставались ждать.

Ребята прошли дальше, расставляя ловушки. Движения помогали; казалось, шум и звук голосов удерживают демонов тьмы. Чтобы освободить руки, фонарь поставили на уступ в стене. Поль разгребал мусор и ставил жестянки, куда Мусса наливал глюкозу. Закончив, оба оглядели расставленные ловушки и остались довольны.

– Думаю, через пару часов ловушки будут полнехоньки. Попадется не меньше сотни, – сказал Мусса, оглядываясь по сторонам; у дальней стены помещение сужалось, превращаясь в коридор. – Интересно, что там дальше?

Поль и сейчас не разделял его любопытства.

– Не знаю. Я лучше здесь подожду.

– Здесь ждать нельзя. Пока ты глазеешь на крыс, они не полезут в ловушки. Не надо им мешать.

– Тогда можно подняться наверх.

Мусса ответил ему своим хорошо отрепетированным тоном, от которого Поль всегда ощущал себя беспомощным малышом:

– Если хочешь, поднимайся. Я отправляюсь на разведку.

Поль беззвучно застонал. Вот всегда так. Мусса предлагал какую-нибудь идею, Поль возражал. Мусса спорил, и Поль ему уступал. Когда все закачивалось, Мусса задним числом признавал, что затея была дурацкой. Его идеи не становились лучше, и все повторялось раз за разом. Темнота пугала Поля меньше, чем слова неодобрения, брошенные Муссой, хотя двоюродный брат никогда открыто не насмехался над ним. Этого и не требовалось, ибо Поль всегда торопился согласиться. Естественно, Поль и сейчас чувствовал, как его решимость гаснет вместе с возражениями. Он мысленно отругал себя за соглашательство и сказал:

– Ладно, я пойду с тобой.

Мусса держал фонарь над головой. Они двинулись по темному коридору. Первые шаги были осторожными. Довольно высокий сводчатый потолок позволял идти в полный рост, однако темнота вызывала желание пригнуться, словно что-то могло выскочить из сумрака и ударить по голове. Они шли в полной тишине, поеживаясь от холода. Их чувства были обострены до предела. Оба старались не поднимать ни малейшего шума, хотя безлюдные туннели не требовали тишины.

Так они шли довольно долго. Они миновали помещения средних размеров, затем большие галереи, где добывали камень. Кое-где стены были гладкими и совершенно прямыми, словно их вырезали бритвой, а в других местах возникало ощущение, будто стены вычерпывали ложкой. Попадались старые ржавые инструменты: зубила, куски пил, деревянные рукоятки, истертые и отполированные до блеска руками давно умерших ремесленников. В иных местах на каменном полу встречались следы от колес тачек. Тут же валялись ломаные тачки и заржавленные ступицы. Это был город под городом. Ржавые орудия и колеса свидетельствовали об обширных работах, некогда проводившихся в каменоломнях.

Иногда коридоры разветвлялись или появлялись лестницы, грубые ступени которых уходили вверх. Иногда они были завалены камнями. В одном месте мальчики вышли к развилке – оттуда, подобно лучам звезды, расходилось шесть коридоров. Ребята решили и дальше идти прямо.

– Если не будем никуда сворачивать, не заблудимся, – сказал Мусса.

Время от времени они ненадолго останавливались. В одну из таких остановок они услышали отдаленный шум воды, но найти подземную реку не смогли. Были и другие звуки, непонятные и усиленные ребячьим воображением в тысячу раз. Зрение тоже показывало им разные фокусы. Стоило взглянуть на фонарь, как потом в темноте появлялись дрожащие огоньки, имевшие различные очертания. В темноте им виделись чьи-то головы и тела, пауки, которых боялся Мусса, и демоны Поля. Оба инстинктивно зажмуривались, однако видения не пропадали. Ребята шагали рядом, стараясь постоянно касаться друг друга плечом. Постепенно они привыкли к особенностям подземелья, хотя их шаги были быстрее обычных.

А потом на их пути возникла лестница, совсем не похожая на ту, что вела из собора в подземелье. Это была даже не совсем лестница, но чувствовалось, что она куда-то ведет. Поначалу подъем не вызывал трудностей, но затем им пришлось передавать друг другу фонарь, чтобы самим подняться еще чуть-чуть. Ступени становились все круче, а расстояние между ними – все больше. Они успели забраться достаточно высоко, но путь вдруг преградила каменная стена.

Поль чувствовал, что с него хватит.

– Давай возвращаться, – сказал он, когда они спустились. – Ловушки, наверное, уже полны.

– Пройдем еще немного, – тоном, не терпящим возражений, ответил Мусса, и они двинулись дальше.

Коридор вывел их в помещение с щербатым полом, имевшим уклон. Пришлось замедлить шаг. Поль обо что-то споткнулся и упал. Предмет, о который он споткнулся, откатился чуть в сторону. Чем-то этот предмет был похож на легкий камень.

– Что это было?

Мусса приподнял фонарь, высвечивая пол. Поначалу ребята не могли понять, обо что же споткнулся Поль. Но затем Мусса испуганно вскрикнул. Это был человеческий череп, скалящийся на них со своего ложа из мягкой пыли. Мальчишки в панике озирались по сторонам – нет ли здесь других частей тела или убийц с длинными бесшумными кинжалами и налитыми кровью глазами. Однако ничего подобного здесь не было. Ни души, никаких валяющихся рук, ног и ребер. Только этот одинокий череп на грязном пыльном полу. Мусса приблизился к нему.

– Не трогай! – зашипел Поль.

– А почему? Подумаешь, старый череп.

Мусса осторожно поддел его носком сапога. Череп перевернулся. Ребята проворно отскочили. Череп искоса поглядывал на них.

Убедившись, что череп движется, только если его пнуть, Мусса успокоился, присел на корточки и пододвинул к себе фонарь. Свет отбрасывал глубокие тени. Одна глазница позволяла заглянуть внутрь черепа, где было пусто. По макушке, там, где соединялись черепные кости, тянулись маленькие зигзагообразные линии. На месте носа была зияющая дыра, зато сохранились зубы. И выражение у черепа было забавное и вполне дружелюбное. Мусса решил, что находка не причинит им вреда. Поставив фонарь на пол, он осторожно взял череп в руки. Тот оказался сухим и более легким, чем представлялось Муссе. В мозгу ненадолго всплыл вопрос: а не совершает ли он грех самим прикосновением к черепу? Дурачиться с тем, что давным-давно было чьей-то головой, – наверное, это граничило с грехом. Повертев череп в руках, Мусса пришел к выводу: он ничем не отличается от куска старой коровьей кости. Человек, которому принадлежал череп, жил очень давно. Наверное, и католиком-то не был.

– Я возьму череп с собой, – объявил Мусса. – Мы раздобудем ему шляпу и поселим в замке на дереве. И назовем его Наполеоном Следующим.

Поль приблизился. Первоначальная оторопь растаяла под напором любопытства. Только имя, выбранное Муссой, ему не понравилось. Луи-Наполеон причинил стране немало бед.

– А как насчет имени Фриц? Можем говорить, что это был пруссак, которого мы убили.

Мусса захихикал. Отличное предложение.

– Trés bien. – Он поднял череп на уровень глаз. – Fritz, je m’apelle Moussa, et voilà Paul[51].

Мусса учтиво поклонился черепу в пояс, повертел Фрица в руках и слегка подбросил вверх. Фриц улыбался. Поль подумал, что идея Муссы отправиться на разведку оказалась совсем неплохой.

Внимание ребят снова сосредоточилось на проходе. Близился вечер, им надо было поторапливаться. Вскоре коридор снова расширился и вывел их в громадную пещеру. Должно быть, когда-то здесь находился склад, куда свозили весь добываемый камень. О величине пещеры приходилось судить по эху, ибо свет фонаря не достигал ни потолка, ни противоположной стены. Неподалеку обнаружилась еще одна грубая крутая лестница. Куски старых веревок были сплетены в толстые косы, которые каскадом спускались вниз, словно водопад. Они все еще крепились к иссохшим кожаным стропам от старых каменных сбруй. Размеры пещеры и веревки подсказывали: когда-то отсюда поднимали камень на поверхность. Мусса опустил фонарь и стал ждать, когда глаза привыкнут к темноте.

– Гляди-ка! – воскликнул он. – Свет!

Сначала Поль ничего не увидел, но вскоре разглядел рассеянный свет, едва выхватывавший из темноты верхние части стен. Ребята оставили Фрица рядом с фонарем и стали подниматься. Обоим не терпелось увидеть, куда же их приведет этот тайный коридор. Веревки облегчали и ускоряли подъем. Поднявшись на приличную высоту, Мусса и Поль услышали металлический лязг. Они замерли, обратившись в слух и едва осмеливаясь дышать. Лязг повторился. За ним последовали другие звуки, тихие, непонятного происхождения. А потом они услышали мужской голос. Слов было не разобрать. Кто-то говорил и смеялся. Мальчишки переглянулись и осторожно, изо всех сил стараясь не поднимать шума, полезли дальше. Подъем стал еще легче, расстояние между ступеньками уменьшилось. Толстый слой пыли гасил шаги. Голос сделался отчетливее. Потом они услышали и другие голоса. Всего там было человека четыре или пять. Судя по яркости света, до поверхности – рукой подать. Мусса положил руку Полю на плечо. Они остановились. У Муссы мелькнула догадка… Так оно и есть. Он знал, что́ слышит, знал столь же уверенно, как и свое имя. Взглянув на Поля, Мусса убедился: они оба знали.

Люди говорили по-немецки.

Ребята осторожно преодолели последние ступени, замирая на каждой, затем двигались дальше, стараясь не задевать за камни и не поднимать пыль. Ступени делались все ниже, пока не превратились в пандус. Вот она, поверхность. Мусса высунул голову и огляделся. Пандус вывел их в нишу размером с большую гостиную. Здесь было пусто. Две стены из природного камня, третья, со стороны которой лился свет, была сложена из каменных блоков и имела высоту почти двадцать футов. Крупные блоки лежали в основании; чем выше, тем их размер становился меньше. Дневной свет проникал сквозь дыры в стене. Кто-то еще давно заложил вход в каменоломню. Ребята находились на внутренней половине. Голоса доносились с внешней.

Убедившись, что пруссаки их не увидят, Мусса подал знак Полю, и оба вылезли в нишу. Замерли, желая убедиться, что их никто не услышал. Разговор не прерывался. Пахло дымом костра и запахами готовящейся еды. У ребят волосы встали дыбом. Они на четвереньках подползли к каменной стене и заглянули в одну из дырок. С другой стороны возле небольшого костра расположились шестеро прусских солдат. Они сидели под каменным навесом, напоминавшим пещеру. Вот он, выход из старой каменоломни. Разувшись, солдаты смеялись и курили. Они пили что-то горячительное прямо из бутылки, передавая ее по кругу. Двое играли в карты. Еще один следил за жестяным котелком, пристроенным на камнях под разведенным костром. Вполне мирная картина. Солдаты нашли уютное пристанище, укрылись от холодного осеннего ветра, на время забыв про осаду.

После нескольких минут молчаливого наблюдения до ребят начала доходить вся чрезвычайность обстоятельств, в которых они очутились. Они находились в одной пещере с прусскими солдатами. С прусскими! Когда первоначальный шок прошел и мальчики немного освоились в новой обстановке, Поль стал пристально всматриваться в лица тех солдат, кто сидел к стене лицом. До этого он вообще не видел пруссаков, не говоря уже о том, чтобы так близко. К его удивлению, они ни обликом, ни поведением не отличались от обычных людей. Он никак не ожидал, что они окажутся такими… нормальными на вид. Один солдат был пожилым, седовласым, с добрыми глазами. Старик курил трубку. Поль вспомнил портрет своего прадеда. Второй пруссак был совсем молодым, с румяными мальчишескими щеками. Он-то и занимался едой. По возрасту он годился старику во внуки. Однако Поль не позволил себе обмануться простым обликом пруссаков. Он знал, что они способны на всякие хитрости.

У костра сидели люди, частично повинные в том, что случилось с его отцом. Это они принесли войну на французскую землю и почти разрушили Францию. Это они душили его город в осаде, намереваясь уморить жителей голодом, а потом дотла разорить Париж. Поль слышал разговоры на улицах. Говорили, что пруссаки едят младенцев и насилуют женщин. Он не знал значение слова «насиловать», но оно звучало отвратительно и было совершенно прусским. «Нет, – сказал себе Поль, – как бы эти пруссаки ни изображали обычных людей, их лица – лица зла».

Пока внутри Поля бурлила и копилась ненависть, Мусса смотрел на окружающую местность, пытаясь определить, куда они попали. Полоса обзора ограничивалась входом в пещеру. Поблизости не было никаких узнаваемых ориентиров. Единственная подсказка исходила от солнца. Судя по положению светила, Мусса смотрел в южном направлении. В поле зрения попадал длинный пологий склон холма. Вдали виднелись крыши крестьянских домиков, стоящих среди деревьев. Сильный ветер постоянно менял направление дыма, поднимавшегося из их труб. Еще дальше просматривалась дорога. Этих ориентиров было недостаточно. Такую местность встретишь где угодно. Одно он знал наверняка: под городом существует разветвленная сеть туннелей, которые тянутся на многие мили. Из церковного подвала они с Полем добрались до вражеских позиций, опоясывающих Париж.

Взглянув на Поля, Мусса увидел, что тот весь напрягся. Мусса потянул двоюродного брата за рукав и жестом показал: пора уходить. Ему не хотелось играть с прусскими солдатами. Чем дольше они с Полем здесь находятся, тем больше вероятность, что пруссаки их обнаружат. При воспоминании о том, как они едва не попали в руки французских солдат, у Муссы и сейчас начинало крутить живот. Надо возвращаться. Он думал, что Поль сам готов поскорее убраться отсюда, но тот упрямо замотал головой и указал на задние карманы брюк Муссы. Недоумевая, Мусса обернулся. Из одного кармана торчала рукоятка рогатки, из другого выпирал мешочек с камнями. Мусса побледнел. Неужели Поль всерьез думает стрелять из рогатки по полудюжине прусских солдат?

Мусса сердито покачал головой и повернулся, чтобы отползти к спуску. Поль схватил его за рукав и почти впритык притянул к себе:

– Если сам не сделаешь, тогда я!

– Чего не сделаю? Merde, это же рогатка, а не пистолет!

– Нужно подбить хотя бы одного из них!

– Ты спятил!

– А ты трус.

Это слово ударило Муссу наотмашь. Он не понимал, какой бес вселился в его двоюродного брата. Лицо Поля сделалось красным, глаза смотрели с предельной серьезностью. Никогда еще Поль не называл его трусом. Мусса был и выше его, и смелее, всегда выступал заводилой. Обычно Муссу не требовалось убеждать, хотя сейчас он считал более благоразумным забрать Фрица и уйти, тогда как Поль собирался атаковать пехотинцев Бисмарка. Мусса не хотел признаваться в своих ощущениях, появившихся, когда он смотрел через дырку в стене. Увидев прусских солдат вблизи, он испытал смертельный страх, но ни за что не позволит Полю думать, будто он, Мусса, струсил.

– Я не трус, и ты это знаешь, – прошипел он.

– Тогда сделай!

– Чего ты от меня хочешь?

– Выстрели одному из них в глаз, – шепотом ответил Поль.

– Выстрелить одному из них в глаз и только?

– Да. – Поль энергично закивал. – Этого хватит. Тогда пруссак уберется восвояси.

Мусса досадливо огляделся по сторонам. Давать рогатку Полю нельзя. Оба знали: Поль – стрелок никудышный. Провалит свою же затею, а потом пруссаки их схватят. Мусса снова посмотрел на стену. Она способна надолго их защитить, даже если пруссаки решат устроить погоню. Для этого врагам придется сделать пролом в стене, а они с Полем будут уже далеко. И тем не менее даже Муссе затея казалась безумной. Но выбор у него невелик. Поль был настроен решительно; более того, дело теперь касалось чести Муссы. Наконец Мусса уступил:

– Ладно. Только один выстрел. Если я промахнусь, мы все равно отсюда смываемся.

– Хорошо, – согласился Поль. – Только не промахивайся.

Они вновь подползли к стене. Их колени чертили борозды в толстом слое пыли, покрывавшей пол каменоломни. Мусса выудил из кармана рогатку и достал из мешочка несколько камней. Для выстрела он выбрал розовый кварц с зазубренными краями. «Этот точно оставит пруссака без глаза», – подумал он. Мусса вложил камень в кожеток и стал двигать пальцами. Для успешного выстрела требовалось, чтобы пальцы сжимали бо́льшую часть камня. Мусса проделывал это тысячу раз ощупью, однако сейчас осмотрел кожеток, чтобы быть абсолютно уверенным. Довольный положением камня, он встал и уперся локтями в стену. В дыру он видел головы двух солдат. Мусса сместился влево, выискивая дырку пошире. Он был благодарен сильным порывам осеннего ветра, дующего снаружи. Ветер раскачивал и гнул ветки окрестных деревьев. Отлично. Такой шум поглотит все звуки его стрельбы.

Целью он выбрал солдата с мальчишеским лицом. От волнения Мусса покраснел. Сейчас он выстрелит по врагу. Мусса медленно оттянул кожеток, пока тот не оказался возле его уха. Так далеко он еще не оттягивал его, ибо это грозило обрывом резины. Мусса прищурился и передвинул рогатку, чтобы лицо солдата оказалось между рогульками. Он тщательно оценил расстояние до цели, немного приподнял руку, затем немного опустил, пока не убедился, что позиция выбрана правильно и глаз противника находится на одном уровне с его собственными. Пруссак сидел на камне, привалившись спиной к стене. Его профиль был виден Муссе целиком. В одной руке солдат держал большую ложку и отстраненно смотрел на котелок, витая в своих мыслях. Наконец Мусса подготовился.

Он сглотнул, задержал дыхание и отпустил кожеток рогатки.

Камень пролетел сквозь дыру в стене и нашел цель, ударив солдата в скулу чуть ниже правого глаза. Ошеломленный пруссак поднес руку к лицу и вскочил на ноги. Ложка выпала из пальцев и застучала по камням.

– Gott im Himmel! – в ярости взревел пруссак, у которого из раны на скуле хлынула кровь. – В меня стреляли!

Обернувшись, он на нетвердых ногах побрел к выходу из пещеры. Его сослуживцы повскакали с мест, хватая оружие и шлемы. Увидев окровавленную щеку пруссака, Мусса с Полем пригнули головы и на четвереньках поползли к пандусу. Перемахнув через край, они помчались под защиту темных глубин каменоломни и были таковы.

А у входа в пещеру раненый солдат приплясывал и выл от боли. Кожа на щеке висела лоскутом. Остальные пруссаки недоуменно озирались вокруг. Никаких выстрелов, никаких звуков атаки. Камешка никто из них не видел. Солдаты не слышали, как тот упал вниз, затерявшись среди десятков похожих. Все смотрели на вход в пещеру, хотя камень прилетел с противоположной стороны. Никто толком не понимал, что́ они ищут. Склон холма был пуст. Тогда пруссаки задрали головы – не прилетело ли это с потолка. И там ничего. Оставалось лишь таращить глаза и пожимать плечами. Один солдат обошел пещеру по периметру и остановился у стены, сложенной из камней. Забравшись на тот, что покрупнее, он прильнул к дырке. Однако свет шел у солдата из-за спины, и потому он не смог что-либо разглядеть в пустоте по другую сторону.

«Nichts», – подумал пруссак. Ничего там нет. Он соскочил с камня.

Старик осмотрел рану на щеке молодого солдата.

– Это не пулевое ранение, – сказал он. – Хватит скулить! Твой глаз не пострадал. Наверное, сам себе заехал ручкой ложки.

Парень вновь застонал. Остальные посмеялись и, успокоившись, вновь расселись вокруг костра.

Мусса и Поль ничего этого не слышали. Они улепетывали так, словно вся прусская армия наступала им на пятки, и чуть ли не кувырком неслись вниз по крутой лестнице, ударяясь, царапая руки и отчаянно желая поскорее оказаться в коридоре, который приведет их в безопасное подземелье под собором Сен-Поль. Они цеплялись за веревки, обдирая в этом безумном спуске локти и коленки. Попутно прислушивались, ожидая услышать шаги, крики, выстрелы из винтовок и пушек, однако не слышали ничего, кроме собственных звуков. У самого низа лестницы Поль споткнулся и с криком упал на живот. Загремело стекло фонаря. Ребята обмерли от ужаса: теперь их наверняка услышат. Поль встал и потянулся к фонарю. К счастью, тот не пострадал. Мусса зажал Фрица под мышкой, словно мяч, и мальчишки помчались со скоростью, диктуемой их неярким источником света. Этот темп они выдерживали двадцать минут подряд, не сбавляя шага. Естественно, ни о каком бесшумном передвижении не могло быть и речи. Но никто за ними не гнался. С каждой минутой они все сильнее в этом убеждались, и страх начал сменяться ликованием. Теперь их точно не поймают.

– Ты его видел? Видел? – спросил Мусса, когда они остановились, чтобы перевести дух.

Они тихо засмеялись. Грудь каждого тяжело вздымалась от быстрого бега, худенькие тела дрожали от страха вперемешку с радостью. Оба забыли про обвинение в трусости и напряжение, охватившее их в пещере. Все растаяло, кроме воспоминания о кусочке розового кварца, вылетевшего из дырки и попавшего в цель. Им не почудилось. Они ранили врага. Они видели его кровь.

– Ты в него попал! Прямо в глаз! – восторженно вопил Поль.

Его переполняла гордость. Никогда еще он не был так счастлив. Он сознавал, что совершил смелый поступок, точнее, заставил Муссу, но результат от этого не менялся. Ведь именно так и поступали офицеры: разрабатывали стратегию, а потом приказывали солдатам осуществить их замысел. При этом основная часть заслуг доставалась им. Поль был готов поделиться заслугами, поскольку знал: часть заслуг законно принадлежит ему. Почти всю жизнь он чего-то боялся, причем зачастую каких-то пустяков, и отчаянно хотел совершать смелые поступки, которые с такой легкостью совершал Мусса, но в последний момент всегда отступал или же делал, а сам ежился от страха. Однако сегодня все прошло по-другому, и Поль это знал. Сегодня было как в раннем детстве, когда на них напал кабан и они не успели испугаться. Поль чувствовал себя сильным, дерзким и совершенно неуязвимым.

Некоторое время они еще прислушивались, а когда полностью убедились, что никто за ними не гонится, расслабились и неторопливо зашагали по коридору. Поль и Мусса по очереди рассказывали Фрицу о своем сражении с пруссаками. Поль с уверенностью заявлял, что глаз у солдата выскочил и покатился по полу, словно металлический шарик. Мусса добавил: этот солдат, наверное, скоро умрет от полученной раны, если уже не умер. Фриц внимательно слушал, понимающе улыбался и не спорил с утверждениями ребят.

Потом заговорили о том, стоит ли кому-нибудь рассказывать о нападении на пруссака. Мальчишечья интуиция подсказывала: никто из взрослых не разделит их энтузиазма. Пожалуй, Гаскон поймет и даже втайне одобрит их поступок, поздравив с успехом, а потом схватится за палку. Посовещавшись, оба решили, что события этого дня будет благоразумнее добавить к длинному списку их секретов.

Вернувшись в подземные охотничьи угодья под собором, ребята с радостью увидели, что их затея с ловлей крыс удалась. Шум, поднятый пленницами, они услышали еще на подходе. Крысы неистово царапали когтями стенки жестяных ловушек. Тусклый свет фонаря осветил ловушки, переполненные грызунами. Десятки глаз взирали на мальчишек со злобой и страхом. Осторожно, чтобы длинные и острые зубы не впились им в пальцы, ребята стали вытаскивать крыс за хвосты и кидать в мешки. Полностью набив грызунами оба мешка, Поль и Мусса взвалили добычу на плечи и поднялись наверх. Мешки оказались тяжелыми; ребята едва их волокли.

По дороге Мусса заглянул в кладовку и достал тряпку, в которую завернул Фрица, после чего они вышли наружу. Близился вечер. На улице сильно похолодало. Курток у мальчишек не было. Они шли, ежась от холода. Крысы в мешках затеяли отчаянную возню, пищали и пихались. Все это, а также крысиные зубы и когти, иногда продиравшиеся сквозь рогожу, вынуждали идти медленнее. Прохожие с изумлением и отвращением смотрели на двух сорванцов. До площади у Отель-де-Виля Мусса и Поль добрались уже в сумерках, когда торговец собирался уходить. Он не сразу их узнал – после странствий по подземельям и охоты оба были перепачканы в крови, а одежда покрылась дырками.

– Мы принесли вам крыс, – гордо сообщил Поль.

Теперь торговец вспомнил:

– А-а, благородные крысоловы.

Взглянув на их раны, торговец решил, что все это – последствия ловли крыс. Он покачал головой, жалея беспомощных детишек буржуазии, которые из задачки на пятьдесят су наделали себе бед на сто франков. Да и крыс-то наловили совсем не так, как надо.

– Послушайте, а почему вы натолкали их, как селедок в бочки? Разве не видите, что они наделали?

Он указал на мешки, покрытые темными пятнами. Мальчишки этого даже не замечали. Развязав мешки и заглянув внутрь, они увидели чудовищное месиво из меха и крови. Оказавшись в тесном пространстве и отчаянно стремясь выбраться наружу, крысы атаковали друг друга. Почти все были покалечены или мертвы.

– Я не смогу их продать в таком виде. – Торговец понимал, каково этим богатеньким ребятам было ловить крыс и наполнять мешки, но растерзанных грызунов у него никто не купит. – В следующий раз не пихайте по стольку крыс в один мешок. Не больше шести, слышите?

Когда Мусса и Поль вытащили всех крыс, годных к продаже, торговец отсчитал деньги. При виде горстки сантимов оба упали духом. Разбогатеть на ловле крыс оказалось гораздо сложнее, чем они думали. Зато они нашли Фрица и задали перца пруссакам.

Получается, день прошел очень даже неплохо.



– Ого! – воскликнул Мусса, когда они подошли к шато. – Там твой отец.

Мусса увидел полковника на дорожке возле кухонной двери. Будь сейчас темно, они бы забрались к себе через крышу. В другое время, чувствуя, что им может влететь, ребята проникали в дом через кухонную дверь. Сейчас как раз был такой момент. Мадам Леавр, повариха, обычно поглядывала на них с укоризной, но никогда не выговаривала и пропускала на черную лестницу, давая возможность привести себя в порядок. Но сегодня этот фокус не пройдет. Жюль сидел возле задней двери на стуле, пытаясь раскурить трубку.

Ребята подошли к полковнику, стараясь ничем не привлекать к себе внимания и надеясь, что он их не заметит. Иногда так оно и было, но только не сейчас. Поль посмотрел на землю рядом со стулом, надеясь увидеть только пожухлую траву, но увидел бутылку, и сердце мальчика сжалось. Отец был пьян. Теперь жди беды.

– Где вы болтались? – сердито спросил полковник.

Опустив головы, мальчишки шаркающей походкой прошли мимо него. Жюль развалился на стуле, почти вдавившись в спинку. Было холодно, но он сидел без мундира и, кажется, не замечал холода. Остекленевшие глаза налились кровью. Из-за выпитого бренди язык его не слушался, и он комкал слова.

– Просто гуляли, отец. Нигде особо не были.

– Просто гуляли? В таком виде? Вы похожи на свиней, на грязных свиней! Как вы смеете являться домой такими? Сплошь в грязи да еще и в крови! У вас что, гордости нет? Изволь отвечать, Поль, и смотри на меня, когда я с тобой говорю! Я задал тебе вопрос.

Поль продолжал смотреть в землю, избегая встретиться взглядом с отцом. Он ненавидел моменты, когда отец вел себя подобным образом. В последнее время эти моменты не прекращались, поскольку Жюль пил целый месяц и его состояние только усугублялось. Характер у него стал скверным. Порой он выпивал столько, что засыпал во время обеда, уронив голову в тарелку. И все это происходило на глазах дяди Анри и тети Серены.

Однажды полковник исчез на целых три дня. Анри с Гасконом сели в карету и отправились его искать. Домой его привезли поздно вечером. Поль проснулся и с площадки второго этажа смотрел, как взрослые пытаются втащить отца в комнату. Дом наполнился зловонием блевотины.

Жюль срывался на всех обитателей шато. Он довел до слез даже мадам Леавр, что было почти невозможно, поскольку повариха обладала толстокожестью мула и не поддавалась на оскорбления. Но полковник де Врис умел беспощадно отхлестать словами, и приступы жестокости случались у него все чаще. Раньше никто не видел эту сторону его характера. Поля она пугала до смерти.

С недавних пор отец стал заниматься рукоприкладством, если Поль делал что-то недостаточно быстро или забывал сделать. Полковника могла спровоцировать любая мелочь вроде всклокоченных волос, которые сын забыл причесать. Жюль бил сына тыльной стороной ладони, произносил что-то невразумительное, а потом краснел, затихал и уходил. Но он ни разу не извинился перед сыном. В первый раз это настолько потрясло Поля, что мальчик расплакался, хотя ему и не было больно.

– Отец, прости. Я вовсе не хотел тебя огорчить, – забормотал Поль, не сделавший вообще ничего предосудительного.

В другой раз это произошло на глазах Анри. Лицо графа потемнело, и он уже хотел вмешаться, но потом сдержался. Позже Поль услышал их спор. Голоса звучали громко, затем послышался звон разбитого стекла, однако плотно закрытые двери мешали понять, что к чему.

После нескольких таких случаев Поль сообразил: лучше всего не попадаться отцу на глаза. Он не знал, как ко всему этому относиться. Отец изменился до неузнаваемости, причем с невероятной быстротой. В его пьянстве проявлялась та же быстрота, с какой прежде он отправлялся на войну, та же энергия и тяга к мести. Поль смотрел, как отец становится холодным и жестким, а резкие отцовские слова заставляли думать: «Если отец на меня сердится, я наверняка что-то сделал не так».

– Это пройдет, – говорили взрослые, стараясь его подбодрить, хотя на самом деле не знали, что еще сказать страдающему мальчику.

– Полковник – крепкий человек, – уверял Поля Гаскон. – Он выберется.

Серена негодовала на такое обращением с Полем и однажды попыталась поговорить с Жюлем о сыне. Момент она выбрала на редкость неудачный: полковник был пьян.

– Возвращайся туда, откуда явилась! – заорал на нее Жюль. – Разбирайся с верблюдами. На это тебе мозгов хватит.

Серена влепила ему пощечину, вложив в удар всю силу. Даже рука заболела. Жюль лишь засмеялся и, пошатываясь, ушел. Этого никто не видел. Потом Серена плакала втихомолку. Сказать графу она не решилась. На следующий день Жюль ничего не помнил.

– Он не хочет тебя обидеть, – говорила она Полю. – Он не злится на тебя. Твой отец просто болен.

Элизабет почти не бывала дома, приезжая поздно вечером или оставаясь ночевать в другом месте. Полной уверенности в этом у Поля не было. Он думал, что родители больше не спят в одной комнате. Элизабет видела, как характер мужа становится все агрессивнее, и чувствовала необходимость объяснить это Полю, с трудом подбирая слова.

– Это все газетные статьи виноваты, – говорила она сыну.

Парижские газеты сделали Жюля мишенью для своих язвительных нападок и с самого суда не оставляли его в покое. Тогда они трубили, что оправдательный приговор позорно сбежавшему полковнику – результат чьего-то влияния, подкупа и царящей коррупции. Они бичевали его с первых полос. Газеты целиком перепечатали рапорт Делеклюза, не собираясь давать каких-либо опровержений. Обвинитель снабдил газетчиков подробностями, которые те обильно приукрасили.

Портреты Жюля появлялись почти в каждом выпуске, пока его лицо не сделалось известным наравне с лицами Гамбетта и Трошю. Его легко узнавали на улице и сторонились, словно бешеного пса. Интерес к его истории подогревался другой – о простом сержанте по имени Игнатиус Хофф, который под покровом ночи выбирался из города на вражеские позиции, резал глотки прусским часовым и возвращался с их шлемами в качестве трофеев. Газеты вели тщательный подсчет убиваемых им врагов, которых только в ноябре было около тридцати. Подвиги сержанта стали легендой. Контраст был разительным.

Через десять дней после освобождения Жюль начал прикладываться к бутылке. Он вернулся в шато после пятой или шестой попытки предложить свои знания и опыт защитникам Парижа. Бригады были плохо обучены, слабо организованы и нуждались в офицерах, подобных Жюлю.

– Они не захотели взять меня на службу, – только и сказал он, вернувшись домой. – Не взяли сейчас и не возьмут потом.

Жюль очистил мундир от следов яиц и кое-чего похуже, чем бросались в него гордые солдаты сил обороны, и стал искать утешения в крепкой выпивке.

Поль изо всех сил старался отгородиться от происходящего, делал вид, будто все идет как надо. Его разум цеплялся за надежду, что отцовское помрачение скоро закончится. Он видел, как мать, пока отец находился в тюрьме, вылезла из своей скорлупы, и ждал, когда это случится с отцом. По утрам Поль просыпался полным надежд, торопился увидеть отца и узнать, не рассеялись ли тучи на отцовском горизонте и не позволит ли ему отец снова полировать саблю или выполнять какие-то поручения. Но стоило ему взглянуть на Жюля, и надежда тут же гасла. По сердитым отцовским глазам было видно, что сегодняшний день пройдет в точности, как вчерашний и позавчерашний.

Однако сейчас был ранний вечер – опасное время, когда ярость полковника достигала высшей точки. В Жюле нарастал гнев на сына, посмевшего явиться поздно, да еще в непотребном виде.

– Прости, отец, – произнес Поль. – Мы играли в…

– Заткнись! Не желаю слышать о твоих забавах! Город окружен пруссаками, люди начинают голодать, а ты, видите ли, играешь! Играешь! Где твое чувство уважения?

Поль молча слушал длинную и жаркую отцовскую тираду, полную язвительных оскорблений. Мусса беспомощно стоял рядом, сознавая, что нужно либо уходить, либо чем-то помочь двоюродному брату. Теперь он понимал, какие чувства испытывал Поль, вынужденный сидеть и смотреть, пока сестра Годрик подвергала его самого очередному наказанию. Муссе подумалось, что монахини и полковники учились обращению с людьми по одним и тем же учебникам.

Забывшись, Поль сделал попытку изменить неприглядное отцовское впечатление об их занятиях. Он нарушил обещание, данное Муссе, и выдал тайну сегодняшнего дня.

– Постой, отец. Ты не так понял, – сказал он. – Мы были в туннелях под городом. Мы видели пруссаков в пещере. Одному мы выстрелили из рогатки в глаз и ранили. Сильно ранили. Отец, представляешь? Теперь ему придется возвращаться в Пруссию! Мы помогали городу по-настоящему!

Выслушав часть объяснений сына, полковник поднялся на нетвердые ноги. Поль продолжал говорить. Лицо Жюля багровело, глаза щурились, зубы сжимались. У него тряслись руки. Трубку он швырнул на землю.

– И ты тоже? – спросил он. – Ты тоже издеваешься надо мной? Родной сын желает показать, как взрослому мужчине надлежит воевать с пруссаками? Десятилетний мальчишка сделал то, чего не удалось полковнику? Да как ты смеешь… – Ему не хватило слов, и несколько секунд губы двигались в молчаливом гневе. – Ты малолетний мерзавец! – наконец заявил полковник.

Он ударил сына по щеке, отчего Поль упал и поднял руки, загораживаясь от нового удара. Щека сделалась ярко-красной.

– Отец, пожалуйста, не надо! У меня и в мыслях не было издеваться над тобой. Я сказал правду! Спроси Муссу. Мы действительно ранили того пруссака! Я думал, ты будешь гордиться!

Жюль не слушал. Ему на глаза попался завернутый в тряпку предмет, который при падении выронил Поль. Тряпка немного развернулась, обнажив череп. Покачиваясь, Жюль наклонился и поднял его.

– А это, значит, череп убитого тобой пруссака? – спросил полковник, вытаскивая череп из тряпки. – Боже мой, Поль, где вас обоих носило?! Вы никак начали красть из могил?

Размахнувшись, Жюль отбросил череп. Мусса и Поль были бессильны вмешаться. Ребятам оставалось с грустью смотреть, как Фриц ударился о каменную стену дома. Старый, высохший череп разлетелся на тысячу кусочков. Осталась лишь челюсть, упавшая на землю.

Фриц по-прежнему улыбался.



После трех месяцев в четвертом классе, где учительствовала сестра Годрик, Мусса научился жить в этом школьном аду. Он считал свою жизнь чем-то похожей на жизнь солдата в крепости, где приходится уворачиваться от пуль и принимать «угощение» в виде картечи. Кажется, он научился понимать монахиню, с которой был вынужден сосуществовать, а это давалось ему нелегко. Их отношения по-прежнему напоминали фейерверк, по-прежнему хватало трений и проверок воли на прочность, но, по мнению Муссы, он платил сестре Годрик той же монетой, а порой, пусть и в мелочах, выигрывал. Он знал, что в конце учебного года его ждут неутешительные итоги. Монахиня отказывалась проверять задания, которые он подписывал «Мусса», но так он подписывался везде. Мусса решил, что поговорит с отцом и попросит вообще забрать его из этой школы. Ведь они богаты, очень богаты, и нет смысла продолжать учебу в приходской школе. Отцовские деньги позволяли купить собственную школу и нанять учителей, каких пожелаешь. Правда, все это нужно было облечь в правильные слова и логично представить отцу, но Мусса не сомневался, что они с отцом поймут друг друга. Между тем времени становилось все меньше. Через месяц выдадут табели, и тогда настанет день серьезного разговора с отцом.

После порки, которую Мусса получил за змею, одноклассники, за исключением Пьера, оставили его в покое. Ребята ненавидели и сторонились Муссу и в то же время уважали, пусть и нехотя, за стойкость, с какой он выдержал наказание, и за противостояние сестре Годрик. Мальчишки знали, что у них бы на это духу не хватило, но, возможно, важнее было то, что они знали, что Мусса способен их поколотить.

Если не считать провального табеля, который он наверняка получит, этот год почти ничем не отличался от его предыдущих школьных лет. Мусса был уверен, что выдержит все невзгоды, отчего слегка расслабился.

Вот тогда-то сестра Годрик и увидела его амулет.

Наступило время ежедневной молитвы. Сначала монахиня попросила всемогущего Бога надзирать за юными душами учеников приходской школы, затем воззвала о каре для пруссаков, осадивших город. По мнению Муссы, это была хорошая молитва, хотя, если бы Бог действительно слышал сестру Годрик, как она утверждала, враги были бы давно мертвы. Как всегда, Мусса слушал молитву со склоненной головой, но глаза не закрывал. Это была одна из его маленьких побед и маленьких побед монахини. Если он не закрывал глаза, но склонял голову, сестра Годрик считала, что он оказывает должное почтение Господу, а Мусса ощущал должную степень свободы. Они с учительницей не говорили на эту тему, но оба пришли к компромиссу.

Утром Мусса одевался второпях, и амулет оказался висящим поверх рубашки. Во время молитвы он рассеянно теребил подарок аменокаля.

Получай!

Мусса подскочил. От благодушного состояния не осталось и следа. Паддл монахини и сейчас действовал на него как неожиданный удар грома.

– Мишель, с чем это ты играешь во время молитвы? – спросила сестра Годрик, ткнув в амулет концом паддла.

Мусса отстранился. Она не имела права прикасаться к амулету.

– Да просто так, сестра, – ответил он и стал запихивать амулет под рубашку.

Однако монахиня сжала пальцами шнурок у самого основания его шеи.

– Нет, Мишель, это не просто так. Я не дурочка и милостью Божьей не родилась слепой. Я хорошо вижу, что́ висит у тебя на шее. Я спросила, что это, и ты должен мне ответить.

– Это мой амулет, сестра.

– Ah, une amulette![52] Побрякушка для неверующих. И какое же зло ты отводишь от себя этим амулетом, Мишель?

– Я… не знаю, сестра. Он приносит мне удачу, только и всего.

– Удачу! – презрительно повторила она. – Отдай его мне.

Лицо Муссы вспыхнуло, сердце забилось. Ну почему он сразу не убрал амулет под рубашку, где тот и должен находиться? И почему она так прицепилась к его личной вещи?

– Сестра, он мой. Он принадлежит мне. Он мне нужен. Я никогда его не снимаю. Он спас мне жизнь.

– Надо же, спас жизнь! Какой удивительный амулет, наделенный богоподобными силами!

– Сестра, он спас мне жизнь.

– Отдай его мне!

– Не отдам!

Муссе не верилось, что это происходит на самом деле. Что угодно, только не амулет. Мусса вскочил из-за парты и бросился к двери, однако сестра Годрик поймала его за плечо и грубо вернула на место. Отложив паддл, освободившейся рукой она схватилась за амулет, норовя снять его с шеи. Мусса извивался. От отчаяния его лицо стало красным. Он вцепился в амулет, не давая сестре Годрик его снять, затем разжал пальцы, боясь, как бы монахиня не сломала его.

Сестра Годрик зажала амулет в поднятой руке, показывая всему классу. На темном кожаном шнурке покачивался кожаный мешочек, плотно зашитый по краям, отчего никто не знал о содержимом. Для сестры Годрик это было орудие поклонения дьяволу, языческое приношение ложным богам, зловредное украшение, принадлежащее ритуалам вуду и жертвоприношениям дикарей. Хуже того, амулет являл собой прямое отрицание силы всемогущего Бога.

– Это мерзость перед лицом Бога, – сказала сестра Годрик, голос которой звучал все громче. – Это нарушение Его заповедей. Святотатство. Существует только одна Церковь и один истинный Бог, а это, – она качнула шнурок, – это не Его таинство. Мишель подверг опасности свою вечную душу тем, что надел амулет, приписал ему ложные силы и посмел принести в класс.

Глаза Муссы приклеились к кулаку монахини. Его захлестывал страх, ибо он не знал, как она поступит с амулетом.

В отличие от Муссы, сестра Годрик не собиралась оставлять все, как было. Если перемирие между ней и строптивым учеником и длилось дольше обычного, это еще не означало, что он укротил свою гордыню. Он по-прежнему оставался агнцем Божьим, но с болезнью, которая могла заразить все ее стадо. Он был отравлен потугами на независимость, что для нее оставалось столь же отвратительным, как дыхание самого дьявола. Сестра Годрик подумывала уничтожить амулет: взять ножницы и изрезать на кусочки. Пусть все видят. Но, читая выражение на лице Муссы, она мгновенно поняла, что держит в руке инструмент для подчинения его своей воле. В глазах Муссы была растерянность, какой она прежде не видела даже во время наказаний. Амулет означает для него все. Отпустив плечо Муссы, она подошла к столу, взяла лист бумаги и торопливо набросала рисунок. Затем сестра Годрик пришпилила свое произведение на классной доске, где имелись гвоздики для развешивания наглядных пособий. Это было грубое изображение сатаны, из лба которого торчала шляпка гвоздя. На тот же гвоздь она повесила амулет. Казалось, амулет висит у дьявола на шее. Довольная делом рук своих, она повернулась к классу.

– Монета, на которой нет лика Князя Небес, не имеет места в царстве Его, – серьезным тоном произнесла сестра Годрик. – Труды человеческие, на которых не запечатлена Божья любовь, не имеют ценности на небесах. Перед вами богохульное изделие, предмет магии и колдовства, которым нет места в нашей жизни. Амулет – знак слабости, знак подчинения злу. Теперь он висит там, где и должен висеть, на самой подходящей шее. Запомните: они принадлежат друг другу. Все недели, пока амулет здесь висит, вы будете наблюдать за Мишелем и увидите, что, вопреки его верованиям, ему для удачи не нужны никакие амулеты. Человеку вообще не нужна удача, когда у него есть Господь.

Сестра Годрик выдвинула ящик стола. После случая со змеей она всегда сначала осматривала содержимое и лишь потом протягивала руку. Из ящика она извлекла небольшие четки. Подойдя к парте Муссы, она покачала четками перед ним:

– Мишель, для праздных рук, не знающих, чем себя занять, нет ничего лучше, чем это. Ты усвоишь этот урок и однажды поблагодаришь Господа за Его свет.

Мусса даже не попытался взять у нее четки. Она положила четки на парту и повернулась к нему спиной. Настало время проводить занятия.

Ударь сестра Годрик Муссу копьем в сердце, это подействовало бы на него не так, как отобранный амулет. Весь остаток занятий он тупо сидел за партой, потрясенный, раздавленный. Монахиня забрала у него защиту, его щит, заслонявший от враждебного мира. Амулет спас его от кабана и французских пуль, не говоря уже про болезни, несчастные случаи и, быть может, еще что-то, о чем он не подозревал. Внутри амулета обитал дух и добрая воля туарегского дяди, которого Мусса никогда не видел. Мать рассказывала ему про аменокаля, и Мусса представлял его величественным, властным и мудрым. Такой человек ни за что бы не подарил ему амулет, не будучи уверенным в защитных силах своего подарка. В чудесные свойства дядиного подарка Мусса верил не меньше, чем в утренний восход солнца.

Во время перемены он остался сидеть за партой, пока сестра Годрик не выпроводила его из класса. Но и тогда он лишь вышел за дверь. Ему не хотелось идти к одноклассникам. Без амулета Мусса ощущал себя голым. Он поглядывал на доску, проверяя, там ли его сокровище. Мусса очень боялся, что в его отсутствие монахиня куда-нибудь выкинет амулет и тот исчезнет, а он даже не будет знать, где искать. Уроки для Муссы перестали существовать. Сестра Годрик что-то говорила, однако он ничего не слышал. Поль пихал его локтем, убеждая не усугублять свое положение. Амулет висел на шее нарисованного дьявола, а Мусса ломал голову над тем, что теперь делать.

После занятий он дождался, пока класс не опустеет. В жизни Муссы наступил один из тяжелейших моментов. Он подошел к столу. Сестра Годрик что-то писала.

– Да, Мишель, – сказала она, не поднимая головы. – В чем дело?

– Сестра, я сожалею, что принес амулет в школу.

– Я тоже, – резко ответила она.

– Сестра, если вы позволите забрать его домой, обещаю, что не стану его надевать и больше никогда не принесу в класс.

В его голосе звучали мольба и отчаяние, чего прежде она не слышала. Монахиня была довольна. Ее предположение оказалось верным. Слабое место этого упрямого мальчишки теперь находилось в пределах досягаемости.

– Становись на колени, Мишель, – велела сестра Годрик. – Склони голову и закрой глаза.

Мусса догадывался, что она потребует чего-нибудь в этом роде. Если подчиниться, она станет более уступчивой. Он замешкался. Пусть думает, что он принимает решение, однако решение уже было принято. Мусса опустился на колени и закрыл глаза. Локтями он уперся в ее стол, молитвенно сложив руки.

– Будем молиться.

Начали с «Отче наш», за которой последовала покаянная молитва. Мусса вслед за монахиней повторял слова, обещая больше не грешить. Затем она потребовала, чтобы он вслух сказал свою молитву, какая у него сложится. Мусса мучительно подбирал слова. Он не произносил молитв с тех пор, как перестал молиться, и никогда не делал этого в присутствии других.

– Отец, прости мне мои грехи, – начал он, с этими словами затруднений не было, ибо так начинались многие молитвы. – Я знаю, нельзя было приносить амулет в класс. В смысле, в собор Сен-Поль. Ведь это Твой дом. Я не хотел причинить ему вред. Боже, я выучил свой урок. Обещаю, что больше этого не сделаю…

Мусса не сказал: «Если Ты заставишь ее вернуть мне амулет». Как-никак, а дурой сестра Годрик не была. Обыкновенная монахиня и не более того.

Заканчивая молитву, Мусса едва не забыл обязательные слова:

– Во имя Иисуса, аминь.

– Аминь, – повторила сестра Годрик.

Он открыл глаза. Они были полны надежды, что он исправил положение.

– Сестра, теперь я могу его взять?

– Мишель, тебе еще долго идти по пути Божьего спасения. Я нахожу твои слова корыстными и ясно вижу твои побуждения. Ты ценишь свою гордыню превыше души, которая находится у тебя в смертельной опасности. – Сестра Годрик встала и холодным жестом показала, что не задерживает его. – Амулет останется там, куда я повесила его.

– Сестра, ну пожалуйста, – дрожащим, умоляющим голосом произнес Мусса. – Я сделаю все, о чем ни попросите.

– Мишель, не я тебя прошу, а Господь. Когда ты это поймешь, когда искренне в это поверишь, я сразу узнаю. Я отдам тебе амулет, и ты сам его уничтожишь. А сейчас ступай и не мешай мне.

Мусса замотал головой, пытаясь понять случившееся. Он чувствовал, что его предали. Внутри закипела ненависть. Дрожа от злости, он встал с колен:

– Вы меня обманули! Вы хуже дьявола. Я вас ненавижу! Ненавижу!

Сестра Годрик не дрогнула. Ее глаза оставались буравящими, холодными и жесткими. Она знала: Мусса у нее в руках. Еще немного – и он пойдет путями Господними.

Ослепленный слезами и гневом, Мусса выскочил из класса. Он обещал себе, что убьет сестру Годрик, что выкрадет амулет, а если понадобится, сожжет собор дотла. Он не знал, что теперь делать, и хотел умереть.

Глава 13

Вы живете среди шакалов… Ваше сословие вас забудет. Они обратятся против вас и сожрут заживо.

Каждую ночь к нему во снах приходил Делеклюз с насмешками и издевательствами. Каждую ночь капитан повторял: «Ваш мир обречен». Полковник смеялся над этим абсурдным утверждением. Он был убежден в стойкости империи, не боясь пророчеств Делеклюза и не веря в них. Услышав эту фразу сегодня, он плюнул мерзавцу в физиономию. Порыв ветра подхватил плевок, закружил в воздухе и швырнул на щеку Жюля. Увидев, Делеклюз покатился со смеху. Вам это очень идет, полковник.

Как всегда, он проснулся, окруженный завесой боли. Голова раскалывалась, в висках стучало. Язык распух. Во рту и горле пересохло, а ощущаемый вкус напоминал помойку. Жюль зажмурился, с ужасом встречая новый день, с которым не желал сталкиваться. Его дни напоминали череду гноящихся ран, где завтра будет похоже на вчера, а сегодня, застрявшее посередине, ничем от них не отличалось. Он ненавидел просыпаться. В комнате было темно. Жюль лежал один. Вторая половина кровати пустовала. Была ли здесь Элизабет? Жюль не помнил. Хотя вряд ли. Она больше не спала в супружеской постели. Он сомневался, ночевала ли она в шато. Ему было все равно.

Он сел, а затем с неимоверным усилием встал. От излишней поспешности сильно закружилась голова. Жюль снова сел и обхватил голову. Ну почему она так ужасно болит? Он понятия не имел, сколько выпил вчера. Где он был? Дома? Или в другом месте? Был ли с ним кто-нибудь еще? Смутно вспомнился Поль и обед. Нет, то было позавчера. Кто-то кричал, чье-то лицо мелькало у него перед носом. Он был зол и… он кого-то ударил? Кажется, нет. Но наверняка он не знал. Самое скверное – не знать, нанес дикарь удар или нет. Жюль не представлял, что мог ударить кого-нибудь из близких. За все годы, каким бы разгневанным он ни был, он всегда управлял своим характером. Его гнев был застегнутым на все пуговицы и упрятан внутри. А когда гнева скапливалось очень много, всегда можно было разрядиться на солдатах. Но даже к ним он не применял рукоприкладство. Он добавлял им муштры, урезал пайки или заставлял проводить всю ночь под дождем. Потом он вспомнил и содрогнулся, до глубины души прочувствовав свое воспоминание. Он ударил Поля. Жюль это знал. Как и при каких обстоятельствах – он не помнил, но сам удар остался в памяти. Что, черт побери, заставило его ударить Поля?! Ничего, совсем ничего, однако он разъярился и подогрел свой гнев алкоголем, после чего тот взял верх, и Жюлю уже было себя не сдержать. Он не знал, что происходит. У него внутри обитал кто-то чужой; незнакомец, который жил в бутылке, откуда и появлялся; незнакомец с лицом гнева, сильными руками, полными ужасного яда. Ярость незнакомца нарастала, пока не сделалась слепой, и уже никакая сила на земле не могла его удержать.