Собираем вещи и тащимся в другое место, за километр отсюда. Все разом тащить невозможно, часть вещей я оставляю на потом.
Возвращаюсь за ними и понимаю, что у меня уже украли спальник.
— Сука, крысы ебаные. — У меня нет других слов, потому что ближайшие дни я буду спать на голой земле.
Товарищ с лагеря отдаёт мне свою гражданскую куртку (тут многие тащат с зоны огромные баулы, набитые вещами. Все это будет утрачено и выкинуто в ближайшие дни, но пока что пыхтят и тащат), на ней я и буду спать сегодня вечером.
Окопались кое-как, прошёл день.
Стреляют вдалеке, по нашей лесополке прилётов нет. Беспокоит больше танк, работающий неподалёку, боимся, что будет по нему ответка, а достанется нам. Но Бог милует.
Между тем жрать нечего. Воды нет.
Сухпай привозят на второй день, по одному на три дня. Воды нет. Неподалёку болотце зелёного цвета, берём воду оттуда, в сухпае есть таблетки дезинфицирующие, спасаемся ими.
Командиры похохатывают:
— Вот вам не похуй после лагерной баланды. У вас желудки гвозди переварят.
У меня да, а кто-то дрищет с этой воды.
По ночам идёт артиллерийская перестрелка. Мы лежим, глядя в звёздное небо, а над нами летают снаряды: русский туда, украинский отсюда.
Мы размещены фактически прямо перед позициями нашей артиллерии.
Как блаженные, не понимая, что к чему, мы веселимся, шутим, окапываемся.
Ничего не страшно. Все воспринимается не всерьёз.
Дичайшие вещи, от которых у меня сейчас волосы дыбом бы встали, тогда воспринимались на должном: мол, так и надо.
Утром следующего дня до нас доносится трескотня стрелкового боя. Где-то рядом. Стрекочут автоматы, потом пулемётная очередь.
Вот оно… Сразу же проходит лёгкое, беззаботное настроение. Появляется тревога.
Предчувствие первого боя. Мысли о том, что он может стать и последним.
Вечером объявляют боевую тревогу. Команда выдвигаться на позиции. Ну, вот и пришёл этот час…
Сердце стучит, в горле пересохло, волнение дикое, тревога, ноги ватные.
Собираюсь, надеваю броник, каску, хватаю автомат.
Гуртом, как стадо баранов, толпой бредем по тропинке куда-то туда, где трещат автоматы. Командиров нет, они где-то уже там, впереди. Взводы и отделения перемешались.
Заходим в соседнюю лесополосу, рассасываемся по ней всё так же, неорганизованно, без команд.
Враг где-то там, впереди.
Сейчас мы его атакуем и покажем чудеса храбрости и отваги. Пусть мы ещё не обстреляны, возьмём духом.
Впереди, разумеется, не враг, а наши солдаты в окопах. Именно их мы сейчас идём громить и бить.
Слава Богу, пока что ещё никто не стрелял.
Оттуда бежит офицер, машет руками:
— Стой! Стой, блядь. Вы кто, нахуй? Вы куда?
Если бы вместо ответов на русском языке мы бы издали что-то вроде бееее… мееее…
Ну, примерно тот же уровень информативности был бы, но зато более ярко и красочно.
По существу.
Как-то нашли наших командиров, утрясли ситуацию.
Нас начали заводить в окопы.
В окопах паника и ужас:
— Блядь, ебаны в рот, рассредоточивайтесь! Вы какого хуя столпились? Щас птица срисует, наведёт арту, нам всем пизда!
Все в полном шоке от нашего появления.
Как-то с грехом пополам нас рассаживают по окопам.
— Только ради бога, пацаны, не шароёбьтесь. Сидите тихо.
— А где хохлы, откуда пойдут?
— Какие хохлы, блядь?!! Впереди ещё одна линия наших окопов.
— А хохлы где?
— Да я ебу, что ли, где хохлы? Спят они уже, блядь. Впереди поле там, они хуй поели, что ли, через поле на окопы бежать? Угомонитесь, блядь.
С позиций возвращается наш танк. Он должен пройти через нашу линию, это нормально. Но наш штормовский гранатометчик впадает в экстаз:
— Танк! Танк! Танк!
Хватает РПГ и бьёт по нему.
Стрелять он толком не умеет, понятное дело, выстрел уходит куда-то в сторону Марса. Контрабасы, в чьи окопы мы завалились, как стадо баранов, отбирают у него «шайтан-трубу» молча, со злостью бьют.
Мы отбиваем его, оттаскиваем в сторону.
Всё молча, без криков, с пыхтением и кряхтением.
Гранатомётчик перепуган, по лицу его течёт кровь, его тащат за лямки бронежилета куда-то вглубь окопов, парни, кто покрепче, встают между разъярёнными контрабасами и ним.
Как-то всё утрясается.
Между тем командир нашей роты командует отход.
Зачем мы сюда пришли и что от нас хотели, непонятно.
Командира никто не слышит. Он удаляется в окружении своих оруженосцев, шнырей и командиров взводов. Мы, предоставленные сами себе, ещё час тусуемся на позициях, любуясь звёздным небом, а потом, устав ждать у моря погоды, по двое, по трое, передавая информацию друг другу, начинаем выползать из окопов и в кромешной тьме, падая, спотыкаясь, пробираемся назад в расположение.
На следующий день командир объявляет, что пятнадцать человек из нашей роты передаются в распоряжение другой части, в группу эвакуации раненых. Я попадаю в этот список.
«Ну и слава Богу», — думаю я.
Вчерашний бардак не вызывает у меня оптимизма, я с облегчением покидаю свою роту, прощаюсь с ребятами, с которыми прилетел сюда, прошел учебку. Думаю, что больше мы не увидимся.
Перед уходом разживаюсь спальным мешком. У нас уже есть первые дезертиры, спальник одного из них передаётся мне.
Отлично, думаю я, выдвигаясь в путь.
На самом выходе из лесополосы начинается артобстрел. Хохлы наконец-то вычисляют наше расположение и начинают по нему работать. Точь-в-точь как только я его покинул.
Мы, пятнадцать человек, ещё только пробираемся по лесам и полям в расположение своего нового места службы, а там, где я недавно был, уже первые потери.
Ангел-хранитель поцеловал меня в макушку первый, но не последний раз в этой эпопее.
Впереди моя двухнедельная служба в Н-ской бригаде морской пехоты Черноморского флота, достаточно известной, к слову говоря, по фронтовым сводкам.
Там, в её рядах, я и познакомлюсь со зловещим словом «Работино».
Но это будет чуть позже, а пока я бреду по лесополосе в абсолютную неизвестность, оставляя позади себя прилёты и разрывы. Кончается один из первых моих дней за ленточкой.
XVI
До позиций Н-ской бригады морской пехоты мы добрались уже в сумерках.
Нас встретили и разместили в какой-то яме, накрытой маскировочной сеткой. Мест было мало, поэтому спали по очереди.
В час ночи меня разбудили и отвели «на глаза», а на моё место лег другой человек.
Так началась моя эпопея с морпехами.
Морская пехота не строит на своих позициях сплошные, сквозные окопы. Это их фишка.
Упор идёт на индивидуальные стрелковые ячейки.
Считается, что сплошной окоп для подготовленной штурмовой группы — объект, проходимый за десять минут. А вот позиции, состоящие из индивидуальных ячеек, способных вести круговую оборону, так просто не возьмёшь.
Вот примерно в такой ячейке я и простоял первую ночь до утра.
В пять меня должны были сменить, но где-то в четыре позиции Н-ской бригады атаковала штурмовая группа противника, завязался бой, растянувшийся до двенадцати.
Мне было сказано оставаться в ячейке в положении «к бою» и ждать дальнейших команд.
Так, прибыв сюда в группу эвакуации, я оказался с первых же часов в положении обычного стрелка.
В этой ячейке я пережил свой первый полноценный артобстрел, словил в каску первый осколочек.
Ячейка была наблюдательной, не подготовленной для полноценного боя, пережить в ней атаку дрона-камикадзе, сброс с «бабы-яги» или что-то ещё серьёзнее было бы невозможно.
Но я ничего этого не знал, поэтому был спокоен и хладнокровен. Обстрелы пережидал, скрючившись на дне, а потом вылезал наверх и водил по сторонам стволом автомата, ожидая атаки хохлов.
Как это должно было выглядеть, я представлял себе очень смутно.
Сказать, что я ждал, что хохлы пойдут на меня густой цепью с автоматами на изготовку, с засученными рукавами и губными гармошками, а впереди будет идти пан хорунжий со стеком, похлопывая себя по голенищу сапог, было бы преувеличением. Но незначительным. Как это будет выглядеть на самом деле, я понятия не имел.
Когда шум боя стих, меня сменили.
Я перебежал в яму под сеткой, попил чай, и, едва лишь закончил, меня позвали наверх.
Выскочив, я увидел процессию, напоминавшую похоронную.
Шесть человек, по трое в ряд, тащили сетчатые носилки, на которых лежал стонущий парень с огромной, распухшей до слоновьих размеров ногой.
Меня воткнули в ряд вместо одного из носильщиков, двое по центру отпустили носилки и убежали назад, откуда пришли, а нам скомандовали «пошли!». И начался мой первый эвакуационный маршрут.
Мы бежали по лесополке, по узкой тропе, перехватываясь в совсем уж густых зарослях, переносили его на поднятых руках там, где невозможно было пронести. Вытащили из леса на поле и там бежали, с отрывающимися руками, по открытому пространству (другого пути не было) три километра.
По дороге мы, не сговариваясь, поставили носилки на землю и стянули с себя бронежилеты, каски, скинули всё в траву и побежали дальше, налегке.
Сейчас я вспоминаю об этом с ужасом, а тогда это казалось ординарным делом. Ну, тяжело же бежать в бронике и каске. Вроде не стреляют по нам, что бояться-то?
Встречные морпехи, идущие оттуда, куда мы несли раненого, крутили пальцами у виска.
Сейчас и я бы покрутил.
А тогда…
Я не могу без содрогания вспоминать свою наивность и безрассудность первых дней. Заметив, как один из носильщиков постоянно мониторит небо, я спросил, чего он боится, видно же, что мы несём раненого. Не будут же они атаковать санитаров. Как такой блаженный идиот пережил эти две недели, я, право, не знаю.
Мы дежурили и ночевали всё в той же яме под сеткой.
Находились в ней 24/7.
Пережидали там артобстрелы, спали, ели, выбегали по команде «эвакуационная группа на выход!», бежали, иногда за километр, на позиции за трёхсотым, грузили его на носилки, и назад, снова на то поле и на пункт эвакуации.
Сперва я представлял себе это всё как в американских фильмах про Вьетнам.
Вот мы такие бежим с носилками, прилетает вертушка, мы закидываем туда трехсотого, вертушка взлетает и исчезает за горизонтом, и мы, выдохнув, утираем рукавом пот со лба…
На деле же мы сгружали раненых в дальней лесополке, там ими занимался военврач, помогал им, как мог, в полевых условиях, и они часами ждали прибытия техники для забора.
Некоторые умирали там, не дождавшись вывоза.
Вот это было самое обидное.
Четыре километра, обливаясь потом, с пересохшим ртом и немеющими руками тащить человека, чтобы он потом тихо ушёл, не дождавшись полноценной медицинской помощи.
Врач не мог один в лесу творить чудеса.
Он был на пределе своих сил.
Его должны были сменить ещё неделю назад, но не меняли. И он с утра до вечера возился с горой окровавленного, стонущего мяса. Помощь ему оказывали двое медиков, не имеющих никакого специального образования. Простые солдаты, их научили элементарным вещам типа перевязок и уколов, это они и делали.
Конечно, он пил.
Никогда не видел я его валящимся с ног, но и трезвым как стёклышко я тоже видел его нечасто.
Сейчас я понимаю, что нас загнали туда, в эту бригаду, как дармовое мясо, расходный материал: ноги и руки.
Никто не ждал, что мы выживем в этой яме сколько-нибудь длительный срок. То, что выжили, — это чудо, на которое расчета не было.
А мы по неопытности своей воспринимали всё это как должное. Война же. Передок. Так и должно всё быть.
Часами сидели там, когда снаряд падал то спереди нас, то сзади. Вопрос, когда он упадёт наконец в нашу яму, покрытую маскировочной сеткой, был вопрос времени.
Но мы это тоже воспринимали стоически, как должное. А как может быть по-другому? Служба такая.
Рядовые бойцы и младшие командиры относились к нам, зэкам, как к равным. У нас были братские отношения. Начальство же повыше рангом воспринимало нас как двуногий тягловый скот и своё отношение даже и не скрывало. Мы были для них что-то вроде хиви при пехотной дивизии вермахта. Расходник, требуемый для того, чтобы освободить для более важных дел своих штатных бойцов.
Кормили нас, впрочем, наравне со всеми.
Со снабжением там было совсем туго, но то, что доставлялось на передок, распределялось поровну.
Мы получали тот же сухпай, что и все, так же поровну делились сигареты и вода.
Отношение командования изменилось лишь тогда, когда рота, к которой мы были приписаны, понеся огромные потери, была наконец-то выведена в тыл.
Позиции с ямой были оставлены.
Ранним утром, в сумерках, вся рота снялась без шума и ушла на пункт эвакуации, где погрузилась в КамАЗы и уехала.
Нас в яме едва не забыли.
Наш непосредственный командир, 23 года отслуживший в ВСУ, а в 2014 году перешедший на русскую службу, велел нам находиться на месте и ждать особых указаний.
Больше мы его не видели. Встретились уже в тылу.
Из ямы нас выгнали совсем другие люди, уходившие в числе последних.
Хохлы, видимо, только сейчас спалили отход и начали крыть по нам из арты. Поэтому если первые уходили неспешным шагом, то мы уже просто бежали. Как белогвардейцы в Крыму прыгали на последний пароход, так и мы запрыгивали на ходу в отходящий КамАЗ…
От роты остались одни ошмётки, но именно из этих ошмётков должны были быть сформированы штурмовые группы для боёв за Работино.
Это был самый пик этих событий.
Я тогда впервые услышал название этого населённого пункта.
Сначала его упоминали вполголоса между собой в формате окопных слухов: «Сапоги в Работино». У морпехов флотская терминология, понятие «сапоги» у них зачастую просто переводится на противника.
Как они отличают свои «сапоги» от украинских, я не понял, но применительно к Работину гадать не приходилось.
Затем пришёл официальный приказ сформировать штурмовые группы и выдвигаться в Работино на выполнение боевых задач.
Вот здесь про нас и вспомнили.
Зэки одномоментно стали «вы такие же, как и мы, мы одно целое, мы — Н-ская бригада морской пехоты».
Про группу эвакуации все забыли, она утратила смысл своего существования и была расформирована.
Мы были распределены по взводам и отделениям и на какое-то время пополнили собой ряды морской пехоты Черноморского флота.
Над школой в Работино был поднят украинский флаг. Это стало символом и знаком его падения.
В этот же день наше командование предприняло последнюю отчаянную попытку отбить посёлок.
В Работино были отправлены все наличные силы, в том числе выжато всё из нашей потрёпанной роты.
В строй были поставлены все.
Единственное, что нам, зэкам, было предложено, — пойти добровольно. С оговоркой «пока».
«Пока добровольно».
Я не стал ждать, когда в меня тыкнут пальцем, и вызвался добровольцем в одну из групп.
Много позже, когда добровольцев кликнет мистер Грин, я отведу глаза. Но это будет позже, а тогда я вызвался один из первых. И тёплым августовским вечером я вместе с другими бойцами Н-ской бригады отправился срывать жовто-блакитный прапор с руин работинской школы.
XVII
Работино здесь произносят в двух формах: с ударением на середину и на конец. Последняя форма отсылает к Бородину и лично мне нравится больше.
Бои за этот населенный пункт должны обязательно остаться в военной истории, я думаю, они ещё ждут своих летописцев.
Моё участие в данных событиях носит совершенно микроскопический характер, общую хронологию событий и картину я не знаю, поэтому развернуто и комплексно расписать этот героический эпос у меня не получится. Я знаю лишь то, что Работино было превращено в пылающий ад, снесено с лица земли, обращено в руины, и всё это унесло жизни многих людей с обеих сторон.
Каждый квадратный метр его земли пропитан кровью.
Сотни людей погребены в его руинах, и их останки лежат там и поныне.
Я знаю, что наши стояли в Работино насмерть, показывая чудеса героизма и стойкости. Но и противник показал себя самым лучшим образом.
Украинский солдат вынослив, неприхотлив, идейно мотивирован, настроен идти до конца.
47-я бригада «Магура» — одно из самых боеспособных соединений ВСУ — была задействована в боях за Работино и показала себя очень сильным и серьёзным противником.
Я был зачислен в резервную группу, которая должна была ожидать своего часа в лесополосе под селом и зайти в населенный пункт поутру, в серости, тогда, когда это понадобится.
Небольшими группами по 5–6 человек нас начали завозить на точку и скрытно рассредоточивать по лесу.
Перевозили на бортовом уазике в одно место, а оттуда нас забирал настоящий джихад-мобиль типа таких, какие я видел только в репортажах с Ближнего Востока.
Какой-то древний монстр японского автопрома, пикап с выкорчеванными сиденьями.
Джихад-мобиль перевёз нас в лес, а здесь мы уже сами искали кусты погуще и залегали до утра.
Это был мой первый боевой выход. Группа эвакуации не в счёт. Настоящее дело было вот оно. Я вспоминаю тот вечер, и сердце непроизвольно начинает биться быстрее.
Тогда особого страха не было. Волнение и тревога были, а страха нет.
Когда карабкался на БТР, отправляясь в «очко Зеленского», страх был уже. Потому что я знал, куда еду, и мне туда очень не хотелось.
А сейчас я ничего не знал. Понимал, что это опасно, но картины перед глазами не было.
Были волнение и тревога, и детский, идиотический восторг от того, что это происходит со мной на самом деле.
Мальчики, они такие мальчики…
Я не служил срочную службу в армии и, как любой неслуживший мужчина, нёс в своей душе некий комплекс из-за этого. Тюрьма его сколько-то компенсировала, но не полностью. Здесь же я сторицей переплюнул всех срочников мирного времени. Только на полигоне я за день отстреливал больше, чем срочник российской армии времён моей молодости, то есть 1990-х. Ну а сейчас и подавно… В бронежилете и каске, с автоматом в руках я грузился на джихад-мобиль и уезжал на боевое задание. Галочка в голове была поставлена, внутренний Хемингуэй удовлетворён.
Мы зашли в лесополку в 19.00. Всего нас было 15 человек из Н-ской бригады морской пехоты, из них четверо наших, «Шторм Z». Мы держались чуть наособицу от остальных. Я со своим товарищем Сашей из Ставрополя, а чуть дальше двое других.
Залезли под куст орешника, я вытянулся на земле, скинул подсумки с магазинами, снял каску, положил под голову и принялся любоваться звёздным небом.
Завели с Сашей разговор о недвижимости Ставропольского края. Саша — риэлтор, он в теме за всё. Цены, качество, логистика.
Убедительно агитирует меня на переезд, когда всё закончится.
Он профессионал своего дела. Я уже мысленно любуюсь видами Машука из своей новой квартиры, планирую выходные на горнолыжных курортах и поездки на море по скоростной трассе.
Через полтора месяца Саша будет разорван на куски двумя дронами-камикадзе, а мне предстоит долгое и тяжёлое общение с его супругой, чтобы аккуратно подвести её к горькой правде и дать подсказки, где искать бренные останки её мужа.
Сильная женщина, она мужественно перенесёт этот удар судьбы и сделает всё возможное, чтобы Саша не пополнил собой список безвестно сгинувших русских солдат.
Командир ей не позвонит. Она сама найдёт его. С моей помощью, разумеется.
Но это всё будет потом.
А пока — орешник, звёздное небо и виды на предгорья Северного Кавказа в мечтах.
Время перевалило за полночь.
Я начал дремать, изредка поглядывая на часы. Утром нас ждёт Работино. Там над развалинами школы висит украинский флаг, а рядом притаились две пулемётные точки. Там загадочный, страшный зверь «Брэдли». Там много хохлов с автоматами. Туда уходят и пропадают с концом, бесследно наши группы. Никто не знает их судьбу. Работино пожирает их, как Бермудский треугольник.
Но меня это очень мало беспокоит. Для меня это всё пока что теория. Тревожная и волнительная, но теория.
В три часа ночи я слышу какой-то шум. Едут грузовик и ещё какая-то машина. И ещё какой-то непонятный пока звук.
Поворачиваю голову и вижу вдали сквозь кусты свет фар. Непонятный звук — это музыка из магнитолы.
На поляну, метрах в двадцати от нас, выруливает «Урал», рассыпаются люди с фонариками. Шумят, кричат, откидывают борта, начинают выкидывать из кузова противотанковые мины.
Прямо выкидывают, как куски бетона. С лязгом, грохотом, матюками.
На дороге встаёт «буханка», оттуда тоже кто-то выходит.
Всё как на пикнике.
Громко, на весь лес, играет Инна Вальтер.
Мы все просто лежим в своих кустах и смотрим на всё это, не понимая, что происходит и как такое вообще может быть.
Не хочу я ждать,
Не хочу я тосковать,
Я хочу позабыть тебя…
Страдает самая популярная певица российских колоний общего, строгого и особого режимов, яркая брюнетка с красивым голосом.
Эту песню я слышал на швейке раз пятнадцать за смену.
Я уехал ведь не только от колючки, овчарок, конвоя на вышках. Я уехал ещё и от Инны Вальтер.
Но Инна Вальтер догнала меня в лесополосе под Работином. Как Скарлетт О’Хара, она скакала за мной три дня, даже больше.
Первый прилёт произошёл примерно через десять минут после появления «Урала» со светомузыкой. Видимо, не только мы, но и хохлы впали в ступор от такого феерического разгильдяйства, обычно они реагируют быстрее.
Бахнуло впереди, метрах в сорока от нас. Быдыж… Несколько секунд тишины.
Тыртыртыртыртыр!
Кассетка!
Все, надо сваливать.
Лесополка зашевелилась.
Второй прилет сразу же после первого, уже ближе.
Мы начинаем организованно отходить вниз, к дороге. Без паники, без суеты. У сапёров, напротив, начинается какая-то бестолковая беготня, крики, мельтешение фонарей, Инна Вальтер продолжает страдать.
Вышли на дорогу, кто-то орёт:
— Ракета пошла! Ложись!
Я вижу, что ракета пошла.
Ракета с кассетным боеприпасом великолепно видна на ночном небе.
Вижу выход, далеко, расстояние определить не могу. Достаточно медленно плывет по небу, будто комета.
Где-то над нами гаснет. Всё, сейчас будет прилет. Падаю на землю, вжимаюсь в нее, группируюсь, руки на каску. Свист. Взрыв совсем рядом. Замирание сердца. Тыртыртыртыртыр… Разрываются один за другим «лампочки». Тело напрягается в предчувствии дикой боли. Нет, кусты погасили всё.
Рядом со мной с размаху падает на землю какое-то тело. В шортах, в майке. Без головного убора.
— Брат, где здесь укрытия?
— В душе не ебу, — отвечаю ему я.
Откуда я знаю, где здесь укрытия. Да и знал бы…
Твари. Хоть бы вас посекло всех здесь. Скоты тупые.
Он вскакивает, бежит куда-то дальше, в темноту.
Я встаю, перекликаюсь со своими, продолжаем организованно отходить.
Из леса, как стадо орангутангов, высыпают сапёры. Их много. Они бегут, сшибают нас с ног, запинаются, падают, вскакивают, орут что-то. Инна Вальтер умолкает, «буханку» пытаются завести, но что-то идёт не так.
Мы быстрым шагом, не теряя друг друга из виду, отходим.
Саша куда-то пропал.
Периодически перекликиваемся. Хохлы кладут кассетки немного в стороне, выбивают ту часть леса, где никого, слава Богу, нет.
Идём. Дорога упирается в т-образный перекрёсток, поворачиваем туда. Здесь они нас и ловят.
Три кассетки сразу же падают в центре толпы сапёров, бегущих по дороге и по лесу. Грохот разрывов, треск «лампочек», крики. Стоны из кустов, мимо которых мы проходим.
Все в пыли. Не видно вообще ничего. Иду строго за одним из своих.
Всё вокруг для меня делятся на два круга: первый — это морская пехота, а внутри этого круга наши, «штормы». Это я и ещё двое. Саша куда-то пропал. Саша не откликается.
На сапёров насрать. Пошли они на хуй. Сволочи. Из-за них всё.
Свист. Падаем на землю. Грохот. Треск.
И крики моих товарищей, «штормовцев», шедших впереди меня:
— Я триста! Я триста!
Обоих скосило. Оба корчатся на земле.
У меня ни царапинки. Всё забрали они, выступив моим живым щитом.
Весь такмед вылетает из головы. Что-то куда-то ползти… Как-то пристраиваться сбоку… Плевать, короче. Падаю на колени рядом с первым. Нащупываю у него на бронике свёрнутый жгут. Свой берегу.
— Куда?
— Нога…
— Какая, блядь?
— Левая.
Щупаю ногу. Тут кровь. Тут сухо. Накладываю жгут. Бодрю второго трехсотого:
— Щас, братишка.
…Зову Сашу:
— Став! Став! Ты где, блядь, ебаны в рот!
Он не откликается. Пятигорск молчит. Заснеженные предгорья Северного Кавказа не придут мне на помощь. Я один с двумя ранеными на дороге. Где-то впереди мелькают в пыли какие-то тени, но они далеко.
Только бы не прилёт сейчас. Надо помочь товарищу встать. Он тяжёлый по весу. У него перебита нога, но ему придётся ковылять на ней, собирая все свои силы. Мне надо тащить второго, тот совсем плох. Стонет и корчится на дороге.
Я обращаю внимание, что рядом, параллельно, есть ещё одна дорога и именно по ней проносятся машины. Откуда они здесь? Я не понимаю. Не ориентируюсь на местности. Где Работино, где наши, где хохлы… Я ничего не понимаю. Меня привезли сюда, как барана на ярмарку, а я даже на дорогу сюда не обращал внимания, не запоминал ничего.
Товарищ мой ковыляет через ложбину к дороге. Я вожусь со вторым. Он ничего не может объяснить. Где болит, куда попало. Стонет и мычит. Щупаю его, от берцев до пояса. Сухо. Не понимаю, куда накладывать жгут. Помогаю ему подняться. Тащу на себе, как медсёстры в советских фильмах про войну. Автомат его где-то там, в темноте и пыли. Я не нашёл его, да и не особо старался.
Первый уже на дороге. Тормозит машину. Орет нам:
— Быстрей, быстрей…
Снова прилёт. Мы падаем на землю, машина срывается с открытыми дверями, товарищ мой в полный рост остаётся стоять на дороге.
С матами я поднимаю второго. Он в полном неадеквате, не понимает, что происходит, ему всё хуже и хуже.
Волоку его, сколько могу. Роняю. Чувствуя бессилие, сколько-то тащу, как мешок с говном, за лямки бронежилета.
Вторая машина. Тормозит. Битком набита. Из салона орут водителю:
— Поехали, поехали, поехали!!!
Он срывается с места.
Третья машина. Прилет. Треск. Машина встаёт метрах в десяти от нас.
Товарищ мой, первый, ковыляет к ней. Я помогаю второму встать на ноги, умоляю его собраться и идти из последних сил. Бросаю его и сам бегу к машине, срывая на ходу автомат. Нельзя дать ей уйти. Если надо, я буду угрожать им оружием, но не пущу. Мы уедем на этой «буханке».
На той самой «буханке», на которой ко мне в лесополку примчалась Инна Вальтер. Её всё-таки завели, эту сраную «буханку».
В ней есть места. Саперы на психе, на панике, но нас ждут. Только торопят все:
— Быстрей, быстрей, быстрей.
Вваливаемся внутрь. Второго товарища просто затаскиваем. Сапёры, слава Богу, помогают.
Вваливаемся прямо друг на друга. Я ногами прохожу по обоим, вдаль, где свободнее. Эти лежат на полу.
«Буханка» срывается с места.
Помогаю товарищам снять бронежилеты. Сваливаем всё в кучу: каски, бронежилеты, автомат. Автомат моего товарища, первого, который он нёс на себе, снят с предохранителя, патрон в стволе, ствол смотрит на одного из сапёров.
Я это вижу, но занят стягиванием броника со второго. Не забываю снять с него штык-нож. Свой же я потерял в первый же день за ленточкой, а ему всё равно, с трёхсотых списывается военное имущество, их не привлекают за утрату.
В «буханке» остро несёт бензином. Перебит какой-то шланг. Стенки салона пробиты. Судя по тому, как едем, резины нет. Посекли кассетки. Несёмся на дисках. С дисков по-любому искрит. Не дай Бог щас полыхнет, и всё. Из горящей машины нам не выползти.
Нам вслед ещё пара кассеток, но мы уже выходим из зоны обстрела. Ещё один прилёт далеко позади.
Едем. Я смотрю в окно и вижу разрывы сзади. Слышу грохот. Там не умолкает ничего…
Я впечатлён, конечно, всем произошедшим.
Такого поворота событий я не ожидал.
Вышли из Работина.
Даже не дошли.
Группы нет.