— Так потому и похоронили, что алмаз церкви отдал, — выпалил титулярный советник и в страхе прикрыл ладонью рот.
Учитель, будто не услышав ответа, с непроницаемым лицом разлил водку, и оба молча выпили.
— А что вы так расстроились, Левон Саркисович?
Отставной чиновник, виновато шмыгнув носом, пояснил:
— Проболтался. Дырявая башка. А ведь клятву давал городскому голове.
— Какую клятву? О чём?
Погосов воззрился на Маркина и спросил:
— А вам это зачем? Что вы всё выведываете?
— Да так, роман хочу написать про Налбандяна. Скажите, это одиннадцатого июля было?
— Что?
— Передача брильянта.
— Откуда вам известно это число?
— Недавно Нахичеванская управа продала свой архив за несколько десятков лет. Вот мне селёдку в этот самый акт передачи и завернули. Не верите? Могу показать. От бумаги до сих пор рыбой несёт. — Маркин вынул лист и положил на стол. — Видите?
Погосов выудил очки и, надев их, подтвердил:
— Да, тот самый акт. У кого же ума-разума хватило распродать архив? Тогда, выходит, что я и не виноват. Тут всё чёрным по белому написано. Ага… Только непонятно, кому брильянт передали. Вода чернила размыла… Ах вот оно что! — убирая очки, протянул он громко. — Именно это вы и хотите у меня выпытать, да?.. Теперь я всё понял. Вы за этим камушком охотитесь? Потому и меня отыскали. В адресное бюро, так сказать, обратились: «Не скажете, где проживает Л. С. Погосов?» Адресок получили. А соседский мальчишка вам и показал, где я. Да? Что же вы молчите? Отвечайте! — повелел старик.
— Что же это вы раскричались, Левон Саркисович? Люди на нас внимание обращают. Не гоже так себя вести. Предлагаю по рюмочке для успокоения нервной системы. — Учитель вновь разлил водку. — За ваше драгоценнейшее!
Погосов молча опрокинул в себя алкоголь, закурил папиросу и вымолвил:
— То, что вы собираетесь написать книгу о Налбандяне, — враньё. Я понял это сразу. Кто же издаст книжку о политическом преступнике? Нескладно вышло. Брильянт — единственное, что вас интересует. Я прав?
— Нет.
— Да бросьте изворачиваться! Противно же, право… Вот скажите, в какой гимназии вы, так сказать, преподаёте историю, а? Как зовут директора? Молчите? Оно и понятно. Да и не какой вы не Маркин! Выдумали, поди. Видел я вас на рынке, где лакейская биржа. И картуз на вас тогда был с отломанным козырьком. Я прав?
— Нет. Перепутали с кем-то. Значит, вы, как я понимаю, ничем мне больше не поможете? И кому тогда передали «Чёрный Арагац» не скажете?
— Я вот сейчас, мил-человек, окликну официанта и велю позвать городового, который дежурит насупротив. Пусть он для начала проверит твой вид и установит личность. Уж больно скользкий ты, как полоз.
— Что ж, желаю приятно провести вечер! Водку оставляю. Пейте на здоровье. Честь имею кланяться, — изрёк учитель и торопливо зашагал к выходу.
— Постой! — крикнул ему вслед старик. — А за стол кто будет платить? Куда же ты?
Недавний знакомец исчез, но перед Погосовым вырос половой.
— Не угодно ли за столик рассчитаться? — спросил он.
— Деваться некуда. Прохиндей, который всё заказывал, сбежал.
— С вас два рубля за первый заказ и два пятьдесят за второй. Итого — четыре пятьдесят.
— Что ж, расплачусь, — достав портмоне, выговорил старик и положил на блюдце деньги. — Слава Богу, пенсион ещё остался.
Он допил казёнку, закусил остатками рыбного пирога, выкурил папиросу и, шатаясь, побрёл на выход.
На улице ещё было слышно, как из полуоткрытых дверей трактира доносилась грустная песня тобольских каторжан:
Звезда, прости, пора мне спать,
Но жаль расстаться мне с тобою;
С тобою я привык мечтать, —
Ведь я живу одной мечтою.
А ты, прелестная звезда,
Порою ярко так сияешь
И сердцу бедному тогда
О лучших днях напоминаешь.
Туда, где ярко светишь ты,
Стремятся все мои желанья,
Там сбудутся мои мечты;
Звезда, прости — и до свиданья…
Отставной чиновник, чтобы не упасть, обнял шершавый ствол тополя и подумал: «Хорошо, хоть я ему не проболтался, священнику какого храма был передан «Чёрный Арагац». В Нахичевани семь церквей, не считая монастыря Сурб-Хач. Устанет искать». Он улыбнулся, мысленно похвалив себя за сдержанность, и воззрился на небо. Звёзды, как светлячки, мигали в тёмном и бесконечном пространстве. Полная луна плыла среди облаков, то скрываясь в них, то появляясь вновь, будто боязливо выглядывала, из-за ширмы.
От реки несло прохладой, и в камышах Темерника кричала выпь. На соседней улице лаяли собаки, и во дворе гоготали, потревоженные кем-то гуси.
Сзади послышались шаги. Он повернулся. Из мрака приближалось тёмное пятно, в нём читался человеческий силуэт.
III
Два господина средних лет — один в костюме и галстуке, другой в лёгкой домашней рубахе навыпуск и в простых штанах — сидели на веранде дома в Нахичевани, пили кофе из инжира
[72] и курили. День только начался. Они вели речь на армянском, и размеренная, с виду непринуждённая беседа длилась уже несколько минут.
— Позвольте узнать, а что же сказал вам священник?
— Сначала он мне не поверил, подумал, что я провокатор. Но мне удалось убедить его, что я выполняю поручение наших братьев из Киликии. Он долго выспрашивал меня о Зейтуне. Всё выяснял, где какие улицы находятся, лавки и церкви, — пояснил гость, разглядывая дымящуюся папиросу.
— Не сомневаюсь, что вы с честью выдержали экзамен.
— Я ведь там родился. Потом перебрался в Эриванскую губернию. Но я вновь побывал в моём родном городе ещё до пожара. Как выяснилось, святой отец тоже там гостил. Знаете, ему близки идеи равенства, но он не поддерживает продолжение восстания против русского царя. Считает, что русские много сделали для нашего народа и выступать против России — предательство.
— Как же он не понимает, что мы вовсе не против русских, а против самодержавия. Армения должна наконец обрести собственное независимое государство, а не ютиться на чужих землях. С XI века мы боремся с врагами и если отвоёвывали свою территорию, то, к сожалению, ненадолго. Они шли на нас полчищами, как тараканы. Миллионы соотечественников за эти века отправились в изгнание по всему миру. Кто только не захватывал нас! Византия, турки-сельджуки, монголы, туркмены… Да, киликийское Армянское царство на берегах Средиземного моря просуществовало почти триста лет, но даже в это золотое время дружбы с крестоносцами его народ был вынужден постоянно отстаивать свою независимость.
— Но в XV веке и туда пришли мамлюки
[73] и всё разорили, — проронил гость, щёлкнул крышкой карманных часов и сказал: — Простите, что перебиваю вас, но у нас мало времени. Давайте я закончу краткий пересказ нашей встречи. Для вас это важно.
— Да-да, конечно, простите.
— Святой отец спросил у меня, кто на сегодняшний день является нашим духовным наставником. Я пояснил, что это Мкртич Хримян.
— Какова же была его реакция?
— Услышав его имя, он склонил в почтении голову и сказал, что теперь я развеял почти все сомнения, потому что, как известно, бывший почтенный патриарх армян Константинополя, прелат
[74] Вана
[75] и, скорее всего, будущий католикос не мыслит освобождение армянского народа от турецкого ига без союза с Россией. Кроме того, ему известно, что архиепископ встречался с Микаэлом Налбандяном в Эчмиадзине в 1860 году. Он сказал, что отец Хримян, тогда ещё сорокалетний монах, открывший в Константинополе вольную типографию и печатавший журнал «Арцив Васпуракани»
[76], будучи старше Микаэла на девять лет, был для последнего примером.
— Несомненно! Он основал две тайные организации и призывал готовиться к вооружённой борьбе. — Хозяин дома погладил чёрные как смоль усы и спросил: — Однако вы сказали, что «почти» развеяли сомнения святого отца. Значит ли это, что он не согласился отдать нам бриллиант?
— На мой вопрос, у кого находится «Чёрный Арагац», он не ответил. Он вообще избегал таких слов, как «камень», «бриллиант», «алмаз» или «Чёрный Арагац». Он сказал, что мы вернёмся к этому разговору только тогда, когда я предъявлю ему письмо духовного наставника зейтунцев — архиепископа отца Хримяна — с просьбой о передачи мне, как он выразился, «желанного предмета для покупки вооружения».
— И что же теперь делать? — откинувшись на спинку стула, озадачился хозяин.
— Сегодня вечером, как обычно, из Таганрога в Константинополь отходят грузовые суда. Думаю, вам не стоит терять время. Садитесь на паровой катер и — в Таганрог. Я прочёл в одной из газет, что из Ростова ежедневно уходят небольшие пароходы в Таганрог, Мариуполь и Керчь. Думаю, вам лучше меня это известно. Отправляйтесь потом в Константинополь. Архиепископ сейчас там и готовит подачу протеста от имени армянского Национального собрания турецкому правительству после событий в Эрзеруме
[77]. Встретитесь с ним. Объясните ситуацию. Он напишет письмо, и вы вернётесь. Мне останется лишь поменять его послание на «Чёрный Арагац» у архимандрита и уехать к нашим товарищам в Зейтун. Французские винтовки и патроны давно ждут нас на персидских складах.
— То есть как? Ехать прямо сейчас?
— Именно. Не стоит терять время. Тем более что у нас могут возникнуть неприятности. По словам священника, к нему уже приходил некий эмиссар из Зейтуна и член партии «Гнчак».
— Как? Кто бы это мог быть?
— Вот те на! А вы не догадываетесь?
— Нет.
— Это же подсадная жандармская утка. Он выдавал себя за черкесского армянина, хотя, вероятно, им и является. Жандармы хотят опередить нас. Но я сомневаюсь, что они знают, у кого точно находится алмаз. Если бы ведали, он уже был бы в их руках. А сейчас они пытаются стрелять вслепую, надеясь случайно угодить в цель.
— Послушайте, но это значит, что им известно не только о вашем приезде, но и о его цели?
— Несомненно. Подозреваю, что среди членов совета нашей партии завёлся их осведомитель. Мы займёмся его поиском, но только после моего успешного возвращения.
— Это плохо, — потушив в пепельнице папиросу, затряс головой хозяин. — Он ведь и меня может выдать? А у меня семья, в отличие от вас. Думаете, я могу всё бросить и прямо сейчас уехать в Константинополь?
— Вы боитесь?
— Нет, я просто трезво смотрю на вещи.
— Жандармы предполагают, что в городе находится эмиссар партии «Гнчак» и зейтунцев, но они не знают, кто это конкретно, и потому суются в разные места, надеясь вызнать, у кого находится чёрный бриллиант.
— А что, если они установили слежку за священником? — вопросил хозяин дрожащим голосом. — И уже заметили вас? И теперь шпики, идя по пятам за вами, дошли и до моего дома? А?
— Во-первых, я убедился в том, что за мной не было хвоста, а во-вторых, перестаньте паниковать!.. И вообще, вам пора собираться в поездку. У вас от силы два-три дня, не больше. Возвращайтесь сразу, как получите письмо. Я буду вас ждать. Надеюсь, вы знаете, где искать архиепископа?
— В патриаршей резиденции армян Константинополя.
— Тогда желаю удачи!
— Благодарю!
Собеседники расстались. Гость вышел на улицу и, выкидывая вперёд трость, неторопливо двинулся верх. Он заметил, что во всех армянских домах имелись ворота, отдельный парадный вход и обязательно просторная деревянная веранда. В окнах были вставлены деревянные решётки, не позволявшие зреть с улицы, что творится внутри, зато хозяева могли свободно рассматривать прохожих. Из пекарен доносился запах свежеиспечённого лаваша.
Поймав свободного извозчика, господин уселся в коляску и принялся рассматривать Нахичевань с широкими и прямыми улицами, с одноэтажными и двухэтажными кирпичными зданиями. Купеческие особняки выдавали себя сразу и размерами, и богатством отделки. Но это был не Ростов с его каменными монстрами на Большой Садовой или Таганрогском проспекте. Вдоль тротуаров, точно линейные на плацу, на одинаковом расстоянии друг от друга стояли керосиновые, а не газовые, как у соседей, фонари. Бросалась в глаза исключительная, почти европейская чистота мощённых камнем улиц, полное отсутствие беспризорных детей, нищих или пьяных. Среди прохожих попадались и русские, и евреи, выбравшие донскую землю своим пристанищем. Город казался умиротворённым и уютным, с полным отсутствием суеты, окриков ломовиков и свистковой трели дежурных городовых на перекрёстках. Зелёная листва лип, клёнов и тополей, слегка шумевшая на ветру, укрывала ветвистыми кронами от августовского солнца и людей, и дома, и уличных кошек, лежащих в прохладной тени.
Конно-железная дорога заявляла о себе звоном колокольчика и окриком кондуктора, бранившего мальчишек, пытавшихся тайком проехать бесплатно на задке вагона. Казённые здания на 1-й Соборной, как и положено присутственным местам, кичились колоннами, хвастались навесными балконами и гордились большими въездными арками. Нор-Нахичеван, основанный армянскими переселенцами из Крыма в трудном, но уже таком далёком 1779 году, теперь жил размеренной и счастливой жизнью донского купеческого города.
Глава 13
Беда
Ардашев проснулся рано от звуков рожка. Это трубил керосинщик с большой железной бочкой, толкавший её впереди себя. Клим спустился вниз к цирюльнику на первый этаж гостиницы.
Горячий компресс приятно нагрел лицо, и кисточка помазка покрыла его нежной пеной. Опытная рука брадобрея короткими и выверенными движениями бритвы очищала кожу от уже заметной щетины, подправляя лишь тонкую нитку усов клиента. Мастер сбрасывал снятую белую массу в маленький медный таз и, окунув лезвие в ведёрко с тёплой водой, вновь кропотливо, дюйм за дюймом, снимал острой сталью белые мыльные хлопья с молодого и красивого лика. Закончив работу, цирюльник протёр лицо клиента мокрой салфеткой и положил на него холодный компресс. Через несколько минут Клим расплатился и вышел на улицу.
— Господин Ардашев? — послышалось за спиной.
Студент обернулся. Перед ним стоял господин в котелке, с усами и бритым подбородком, одного роста с Климом.
— С кем имею честь?
— Помощник пристава первого участка Симбирцев.
— Да? А что стряслось?
— Вас велено срочно доставить к судебному следователю Валенкампу.
— А в чём, собственно, дело?
— Узнаете во время допроса.
— Меня уже допрашивали по делу господина Верещагина.
— Я знаю, — сухо ответил полицейский. — Но теперь вы подозреваетесь по другому убийству.
— Я? По убийству? — Ардашев даже развёл руками от удивления.
— Именно вы. И для этого, поверьте, есть все основания.
— И кого же это я интересно убил?
— Вы слишком много хотите знать, господин студент. Вам всё объяснят, когда приедем в следственную камеру.
— В таком случае я хотелось бы взглянуть на ваши документы.
— Извольте, — выговорил полицейский и раскрыл удостоверение № 45, где значилось, что «предъявитель сего и. д. помощника пристава 1-го участка г. Ростова н/Д Осип Симбирцев действительно есть то самое лицо, как сказано выше, что подписью с приложением казённой печати удостоверяется. Пристав 1-го участка: Козлякин А. Письмоводитель: Грачёв С., мая 19 дня 1886 г., г. Ростов-на-Дону».
— Ясно, — кивнул Клим.
— У вас револьвер с собой?
— Да.
— Прошу выдать.
— Извольте. — Студент протянул оружие.
— Трость встроенного клинка не имеет?
— Нет.
— Хорошо. Пусть останется при вас.
— Пожалуйте в полицейскую пролётку. Она за углом. И не вздумайте бежать. Догоню — хуже будет.
— Знаете, сударь, я ещё никогда ни от кого не бегал. А вот обратное уже случалось, — зло выговорил Ардашев. — Так что кому будет хуже — большой вопрос.
— Меня предупредили, что вы слишком высокомерны и заносчивы, а вот что вы наглец, я не ожидал, — свирепо выкатив глаза, вымолвил полицейский.
— Вероятно, вы забыли, любезный, что разговариваете с дворянином.
— Не смейте обращаться ко мне как к лакею!
— А я ведь не знаю, как вас там кличут согласно Табели о рангах.
— Я пока без чина, исправляю должность помощника пристава первого участка, — гневно прошипел чиновник.
— Ах, без чина! Ах, исправляете! Заступить на должность образование не позволяет? Экзамены за гимназический курс не сдали?
— Это вас не касается! Попрошу в пролётку.
Клим подчинился. Коляска тронулась, и пегая лошадка споро потрусила по Таганрогскому проспекту. Ардашев молча курил и глазел по сторонам, будто на экскурсии. Он с интересом рассматривал вывески, дома и красивых дамочек во встречных экипажах. Со стороны могло показаться, что это праздный кутила, а не подозреваемый в смертоубийстве человек, которого вот-вот арестуют. Студент не обращал никакого внимания на своего конвоира, следившего за ним с некоторым удивлением. Именно с таким беззаботным видом по происшествии четверти часа он и вошёл в камеру судебного следователя в сопровождении помощника пристава первого участка.
Валенкамп поблагодарил полицейского, потом о чём-то с ним пошептался, и тот удалился.
Следователь указал Ардашеву на стул и, чиркнув шведской спичкой, закурил. Казалось, что служитель закона ждёт, чтобы первым заговорил Ардашев, но тот молчал. Когда папироса почти догорела до мундштука, он затушил её, откинулся на спинку стула и, вынув откуда-то соломенную шляпку с алой лентой, украшенной искусственными цветами, спросил:
— Узнаёте?
— Это шляпка Софии Миловзоровой. Откуда она у вас? Что с ней? — чуть не вскочив с места, осведомился студент.
— А вы талантливый актёр, Клим Пантелеевич, — покачал головой чиновник, — очень правдоподобно сыграли сначала безразличие, потом удивление.
— Она погибла? — глотая волнение, катающееся по горлу, спросил Ардашев.
— А вы что ж, не знаете? — с ядовитой усмешкой в прищуренных глазах спросил следователь.
— Но как? Кто? Ах да… вы же меня подозреваете. — Ардашев судорожно и крепко потёр ладонями лицо. — Говорите, не тяните, прошу вас…
— Она погибла под колёсами прибывающего поезда, на который купила билет. Анну Каренину читали? Литературная героиня Льва Толстого сама бросилась на рельсы, а Софию Миловзорову столкнули с перрона. Злоумышленник скрылся. Но его успели разглядеть. И знаете, он оказался похожим на вас.
— Какая глупость! — тихо пробормотал Клим.
Валенкамп поднялся и подошёл к открытому окну. Заложив руки за спину, глядя на улицу, он проговорил:
— Сегодня утром в полиции раздался анонимный телефонный звонок, как позже выяснилось, совершённый из автомата в зале Главного почтамта Ростова. Телефонировавший сообщил, что столкнувший сегодня с перрона даму убийца — это не кто иной, как постоялец двадцать шестого нумера гостиницы «Гранд-отель» Клим Пантелеевич Ардашев, который несколько часов назад проник в комнату, где проживала покойная, по адресу: Темерницкая, 29, квартира нумер три «А» и украл чемодан с её вещами. Самое удивительное, что посланный мною помощник пристава, опросив портье гостиницы «Гранд-отель», подтвердил слова анонима. Он засвидетельствовал, что вы сами сообщили о принадлежности чемодана госпоже Миловзоровой. Пока вы были у цирюльника, ваш нумер вскрыли, и в нём оказался чемодан с исключительно дамским содержимым. Его доставят сюда с минуты на минуту. И это ещё не всё. Околоточный надзиратель опросил соседей покойной. Один из них, услышав стук каблуков по лестнице, выглянул в открытое окно и увидел вас, спускающимся с чемоданом из комнаты теперь уже покойной квартирантки. Свидетеля тоже скоро привезут на ваше опознание. Кроме того, состоится и следственное действие с участием носильщика, запомнившего человека, толкнувшего на рельсы потерпевшую. По его словам, это был хорошо одетый барин. — Следователь повернулся и, глядя в лицо Климу, продолжил: — И это опять-таки ещё не все плохие для вас новости. В сумочке погибшей найдено адресованное вам письмо. Она не успела его отправить. В нём всего одна строка: «Клим, прости, я боюсь и потому убежала от тебя». Надо же, как вы её запугали!.. Думаете, теперь всё? И снова — нет! Полиция установила личность покойной. Выяснилось, что она — супруга председателя Екатеринодарского окружного суда, действительного статского советника Миловзорова. Мы отбили ему телеграмму и получили ответную, что он сегодня выезжает в Ростов… Вы же видите, что звёзды сошлись против вас и вам не отвертеться. Ни один адвокат вам не поможет, и даже Плевако не взялся бы за вашу защиту ни за какие гонорары, потому что вердикт присяжных известен заранее: виновен. Приговор будет самый строгий, какой только предусмотрен статьей о предумышленном смертоубийстве. Уж поверьте, муж покойной приложит к этому руку. Эх, Клим Пантелеевич, зачем вы сгубили свою молодую жизнь? Как вы решились на смертный грех? Почему? Из-за ревности? Обидела она вас? Так расстались бы и всё! Убивать-то зачем? — Валенкамп развёл руки в стороны. — Я не понимаю. Хоть застрелите меня, не понимаю.
— Закурить позволите, Александр Иванович?
— Да курите, чего уж там! — махнул рукой тот и добавил: — Если бы только это вам помогло, я бы и сам выкурил сразу всю пачку. И хоть жалко мне вас, но смерть этой дамы я вам простить не могу. Когда я смотрю на эту шляпку с искусственными маргаритками, у меня комок к горлу подкатывает.
— Я совершенно невиновен в убийстве Софии. И я легко могу вам это доказать.
— У вас есть alibi?
— Сколько угодно. — Ардашев выпустил длинную струйку сизого дыма и продолжил: — С Софией Миловзоровой я познакомился в прошлом году в Ставрополе. Сбежав от мужа, она присвоила себе документы умершей в поезде попутчицы Анны Бесединой. Я этот обман раскрыл, после чего София отослала документы по месту нахождения морга, где находилось тело Анны, и её родственники смогли похоронить покойницу. Не перенеся позора, София покинула Ставрополь. Вчера утром я случайно прочитал в местной прессе, что некая дама ищет место экономки, приказчицы или компаньонки. Там был указан адрес и уточнение: спросить Софию, а из всей фамилии были даны только три слога через дефис: Милов-ву. Я предположил, что это могла быть как раз София Миловзорова. Тотчас поехал по этому адресу и не ошибся. Не скрою, что у нас были некоторые романтические отношения в прошлом, и я, втайне надеясь их возобновить, предложил посидеть в кафе, но София выбрала кондитерскую Филиппова на Большой Садовой. Так вот там я заказал немало разного десерта и позже, уходя, оставил официанту — рыжему и конопатому парню — рубль. И он наверняка меня вспомнит. Возможно, он увидел, как мы уходили вместе. Я дал Софии сто рублей — купюра была совсем новая, хрустящая — и дополнительно нанял ей извозчика. Она должна была ждать меня в вестибуле моей гостиницы, провести со мной ночь, а утром бежать из города. Я же, получив ключ от её комнаты, направился на Темерницкую, 29, чтобы собрать её вещи и вернуться к ней. Меня ждал романтический вечер. Но, когда я приехал, её не было. Тогда я отнёс чемодан в свой нумер, предупредил портье о том, что если появится госпожа Миловзорова, то он должен провести её ко мне. Но она так и не появилась. Я просидел в ресторане с престидижитатором Тарасовым. Мы изрядно набрались, и я поднялся в комнату.
— Тарасов — это тот, который в театре Асмолова выступает?
— Да, он самый.
— Я так и не понял из вашего рассказа, почему она собралась бежать из города?
— Преподавая русский язык и арифметику в одной армянской семье, София выучила этот язык. Но потом хозяин семейства начал к ней приставать, и она ушла и до настоящего времени служила экономкой в Нахичевани у других людей. Она не подавала виду, что понимает армянский язык, и несколько дней назад оказалась свидетельницей одного весьма странного разговора на армянском языке между незнакомцем и хозяином дома. По её словам, эти люди принадлежат к революционерам. Они планируют поднять вооружённое восстание среди зейтунских армян в Турции и затем, когда борьба разгорится, перенести его на соседние губернии нашей страны, населённые армянами. Но для успешной борьбы им нужно оружие, которое они собираются купить в Персии на деньги, вырученные от продажи чёрного бриллианта под названием «Чёрный Арагац». В 1862 году этот камень привёз в Нахичевань политически неблагонадёжный Микаэл Налбандян, о котором вы мне рассказывали на прошлом допросе. Только вот теперь никто точно не знает, где этот камень хранится и кто за него отвечает. Смею предположить, что именно за этим бриллиантом посланец зейтунцев и приехал в Нахичевань.
— Почему вы думаете, что у них ещё нет камня?
— Если бы «Чёрный Арагац» был у них, то зачем бы они убивали Софию? Любое убийство — риск для душегуба. Один неосторожный шаг — и полиция на тебя выйдет. А вдруг на перроне окажется знакомый? Будь диамант у них, посланец преспокойно бы уехал. Уже потом, для страховки, на экономку можно было бы заявить в полицию, что она якобы украла деньги. Стали бы её проверять и сразу выяснили бы, что она сбежала от мужа. Да и престарелый супруг мог по-разному отреагировать, узнав, что жена второй год прячется от него в Ростове. Один Господь знает, какие сюжеты ему могло нарисовать воспалённое ревностью воображение! Он бы ещё и поспособствовал её тяжёлой участи. Так что проще было упрятать несчастную свидетельницу в тюрьму по обвинению в краже, а не убивать. Лучше не придумаешь.
— О разговоре про алмаз вам София рассказала?
— Да. Добавлю, что тот второй, нездешний, когда узнал, что она была в соседней комнате, предложил её убить, но хозяин дома успокоил его, сказав, что экономка не знает армянского… София больше в ту семью не вернулась. И стало ясно, что она испугалась. А раз так — значит, поняла разговор. И теперь ей угрожала смертельная опасность. Вот поэтому я и поехал к ней собирать вещи. К сожалению, она решила не ждать меня, а уехать первым же поездом. У неё, кроме собственных денег, были и мои сто рублей. А чемодан ей был не нужен. Да там и не было ничего ценного. Одежда поношенная, женские тряпки, словом.
Следователь вынул из ящика стола картонную коробку, достал из неё сторублёвую купюру и положил на стол.
— Эта ассигнация ваша? — спросил он.
— Откуда мне знать? — пожал плечами студент. — Вроде бы похожа. Новая. Но дело даже не в этом. Алиби моё заключается в том, что я физически не мог оказаться на вокзале, если в этот момент я был в комнате у Софии и потом добирался до гостиницы. И уже там общался с портье, а затем ужинал в ресторане с Тарасовым. Поскольку всё это случилось вчера и у многих события этого дня ещё не успели стереться из памяти, думаю, будет нетрудно установить моё местонахождение с точностью до минут, а именно: в кондитерской Филиппова на Большой Садовой, на Темерницкой, 29 и в гостинице «Гранд-отель». А после этого потребуется ответить всего на один вопрос: мог ли я быть на вокзале в момент прибытия поезда, под колёсами которого погибла София Миловзорова?
Следователь молчал. Он покусывал губы и молчал.
— Кстати, а поезд какой был? — спросил Клим.
— Московский.
— Замечу, что нет необходимости проводить моё опознание соседом Софии, потому что я не отрицаю своего визита к ней за вещами. А вот другое следственное действенное, связанное с опознанием свидетелем непосредственного убийцы Миловзоровой, просто необходимо. Без него никак не обойтись. И я сам буду на нём настаивать, потому что оно снимет с меня любые, даже самые ничтожные, подозрения. Ещё одним косвенным доказательством моей невиновности является тот самый анонимный звонок в полицию, который и послужил основанием для моего задержания. Ясно, что будущий убийца Софии следил за ней и видел меня. Вот поэтому, расправившись с Миловзоровой, он и протелефонировал из здания почтамта. Я спросил у Софии фамилию и адрес того нахичеванского купца, где состоялся разговор про алмаз. Она пообещала сообщить их мне, как только я вернусь.
— Дела-а, — в раздумье произнёс Валенкамп.
— Теперь, как вы понимаете, и письмо Софии, адресованное мне, лишь подтверждает мою невиновность, а не наоборот. А что касается мужа убиенной — действительного статского советника Миловзорова — что ж, я готов с ним встретиться и напомнить ему его издевательства над молодой женой, которую четыре года тому назад обманул опекун и принудил к браку со стариком. Если бы не его патологическая ревность, Софья не сбежала бы из Екатеринодара и сейчас была бы жива. Стало быть, и в его действиях есть частичка вины в её смерти, — изрёк студент и затушил папиросу.
— А вы чертовски хорошо излагаете! — повеселев, сказал чиновник. — Вам бы в судебные следователи податься. Не думали об этом?
— Нет уж, я мир хочу посмотреть, а не за преступниками гоняться, хотя преклоняюсь перед теми, кто выводит злодеев на чистую воду правосудия.
— Что ж, спасибо на добром слове.
— Как скоро пройдёт опознание с участием носильщика?
— Думаю, через полчаса. Но я попрошу вас изложить письменно и подробно всё, что касается разговора об алмазе, свидетелем которого явилась София. Я обязан передать копии материалов в жандармское отделение города… Вот вам бумага, перо, копирка. Чернильница у нас будет одна, но вы подсаживайтесь поближе, напротив меня. Как-нибудь поместимся. А я пока протокол допроса свидетеля заполню. Хорошо?
Клим кивнул, и два металлических пера заскрипели по белым, пока ещё девственно чистым листам бумаги, заполняя их словами и поступками людей, принёсших в донской город смерть.
Когда Ардашев поставил последнюю точку в показаниях, раздался стук в дверь и появился уже знакомый помощник пристава первой части. Подозрительно глядя на спокойное лицо студента, коротышка что-то прошептал следователю.
— Клим Пантелеевич, — выговорил Валенкамп, — соблаговолите пройти в соседнюю камеру и занять место на лавке среди статистов. Носильщик уже здесь, и мы проведём опознание.
Подозреваемый безропотно проследовал за полицейским.
В комнате у стены на венских стульях сидели два человека. Они были приблизительно того же возраста и телосложения, что и Ардашев, но их одежда — простые штаны, рубахи-косоворотки навыпуск, подпоясанные тонкими ремешками и потёртые парусиновые штиблеты — сильно контрастировали с облачением Ардашева (тёмно-синим костюмом-тройкой, белоснежной сорочкой со стоячим воротником, чёрным галстуком и чёрными туфлями английского фасона). В руках у него он держал шляпу.
— Смею заметить, господа, — сказал Ардашев, — с такими статистами опознание будет проведено с нарушением закона.
— Это почему? — недовольно осклабился полицейский.
— Закон гласит, что статисты должны быть не только по возрасту, но и по облачению схожи с опознаваемым лицом. Я точно не знаю, как выглядел убийца Софии Миловзоровой, но с чужих слов могу предположить, что он имел похожую на мою одежду и вряд ли ходил, как офеня.
— Чего он тут разглагольствует? — возмутился полицейский. — Я приглашаю опознающего? Начинаем?
— Предупреждаю, — заявил Клим, — все нарушения будут отражены мною в протоколе опознания.
Судебный следователь пожал плечами и, глядя на Симбирцева, сказал:
— Осип Яковлевич, согласитесь, но господин Ардашев прав. Ничего не попишешь. Приведите ещё одного статиста, хотя бы приблизительно одетого, как опознаваемый и, естественно, того же возраста и телосложения.
— Да где ж я такого отыщу? — переминаясь с ноги на ногу, промямлил помощник пристава.
— Помилуйте, голубчик, — пожал плечами Валенкамп, — это ваша обязанность — обеспечить проведение следственного действия. Так что потрудитесь поискать.
Понурив голову, Симбирцев шагнул к двери.
— Выход есть, — воскликнул Клим, и полицейский дёрнулся, точно получил удар по спине шамберьером
[78].
— И какой же? — осведомился судебный следователь.
— А пусть господин Симбирцев отдаст свою одежду вот этому статисту в синей рубахе. Они одной комплекции. И тогда всё будет по-честному: мой и его костюм почти одного покроя и цвета, у меня шляпа, у господина полицейского без чина — котелок. В таком случае мы можем провести опознание прямо сейчас, — с ядовитой ухмылкой выговорил студент.
— Ну уж нет! — мотнул головой помощник пристава. — А вдруг у него вши, чесотка или лишай? А я ему дам свою сорочку? Я не согласен.
— Нет так нет, — дёрнул бровями следователь. — Тогда ищите ему замену.
Симбирцев задумался на минуту, а потом махнул рукой и сказал:
— Так и быть. Чего не сделаешь ради службы. — Он посмотрел на парня и добавил: — Давай переодеваться будем.
— Как прикажете, — пожал плечами тот и демонстративно почесал грудь, ногу и руку.
— Я тебе покривляюсь, шут гороховый! — пригрозил полицейский под сдавленный смех второго статиста.
Надо признать, что облачённый в простую одежду Симбирцев напоминал базарного воришку, промышлявшего кражами овощей и фруктов с торговых рядов. Ардашев рассматривал его с издевательской улыбкой. Вдоволь насладившись неказистым видом полицейского, он у него спросил:
— А кто же будет приглашать опознающего? Вам же нельзя. Он ведь видел вас в другой одежде. Ещё заикаться начнёт или вообще потеряет дар речи. А может, вы тоже сядете с нами на скамейку? Нет, тогда сорвётся следственное действие. Стало быть, вам надобно незаметно покинуть комнату.
Полицейский побагровел, надул щёки, как жаба на свадебном параде, и, обращаясь к следователю, воскликнул:
— Ваше высокоблагородие, я не намерен терпеть над собой издевательства этого студента!
— Всё, господа, всё, — примирительно поднял руки Валенкамп. — Я сам позову носильщика. Но вам, Осип Яковлевич, лучше пройти в мою камеру. Скажите только мне, где опознающий?
— В комнате для временно задержанных, — уходя, бросил полицейский.
— Это как же? Что ж это вы свидетеля да за решётку? Право же нельзя так с людьми, батенька, нельзя.
Но Симбирцев уже не услышал этих слов. Он вышел, хлопнув в сердцах дверью.
Следователь покачал головой и обратился к двум статистам:
— Предупреждаю вас, что во время опознавания запрещается разговаривать, подмигивать опознающему или гримасничать. Сидите смирно и тихо. — Потом он глянул на Клима и велел: — А вас попрошу занять место с правого краю. — Ардашев подчинился.
Валенкамп вышел, но через минуту явился вместе с мужиком крестьянского вида, с бородой-лопатой, усами и просто одетым.
— Прошу тебя, голубчик, внимательно оглядеть этих людей, сидящих на стульях. Нет ли здесь того, кто толкнул дамочку под поезд. Не торопись, посмотри внимательно и скажи.
— Не так чтобы есть, но и не так чтобы нет. Вон те двое в пинжаках очень на него похожѝ. Но тот потолще был и потемнее. У энтого молодого усы ниткой, а у того супостата густые, острые, помадой начернённые. Но борода у него бритая была, как и у энтих двух франтов. Не, его здеся немае, — сказал он, перекрестился и добавил: — Как на духу!
— Ну что ж, всё ясно, — заключил следователь. — Все свободны. Господина Ардашева прошу пройти со мной. Осталось выполнить небольшие формальности.
Уже находясь в следственной камере, Валенкамп вернул студенту револьвер и заметил:
— Слава Богу, недоразумение разрешилось.
— Да уж, всё встало на свои места.
Чиновник протянул Ардашеву сотенную:
— Возьмите, это же ваши деньги. Покойнице они не понадобятся. Я ещё не внёс их в опись.
— Удобно ли?
— Удобно. Закажите в храме заупокойную литию рабе Божьей Софье. Ей перед Господом ответ скоро держать придётся за все свои поступки. Вот и поможете ей.
— Лития столько не стоит.
— Берите и не спорьте со мной. Я вдвое старше вас.
— Благодарю, ваше высокоблагородие.
— До свидания, Клим Пантелеевич, и, пожалуйста, будьте осторожны. А ещё лучше — помолитесь в храме. Попросите Господа уберечь вас от несчастий. Ненормально, что беда ходит за вами по пятам. Так не должно быть. Надеюсь, вам не придётся вновь находиться в моей следственной камере.
— Я тоже бы этого не хотел. Честь имею кланяться.
Ардашев покинул следователя, миновал коридор и вышел наконец на свежий воздух. Улица теперь ему казалась тихой и милой, птицы в кронах деревьев пели, а не шумели, и солнце уже не было таким палящим, а просто грело. Он полез за кожаным портсигаром и попытался достать папиросу, но не смог. Пальцы дрожали, как у столетнего старика, а ноги подкашивались. Он доплёлся до скамейки и, опираясь на деревянную спинку, медленно сел. Только сейчас он понял, что его счастливая и в общем-то беззаботная студенческая жизнь могла свернуть на ту дорогу, с которой не возвращаются. Да что там судьба? Опять ушла в небытие женщина, которая была рядом с ним. «Сколько же будет это продолжаться? — подумал Клим. — Почему Бог забирает к себе тех, кто мне нравится? Вивьен погибла в Лондоне, а теперь вот София. Но неужели надо обязательно убивать этих несчастных прелестниц? Или всё это ради другой избранницы, которую я когда-то встречу? Если так, то я даже представить себе не могу, какой неописуемой красоты она должна быть, чтобы превзойти остальных. А может, дело совсем не во внешней привлекательности, а в душевной гармонии? Но ведь у очаровательных барышень не бывает внутреннего спокойствия, они по своей природе взбалмошны, капризны и своенравны. Что ж, и тем приятнее их усмирять, как породистых лошадок при объездке. А тихими и послушными могут быть только монашки. Но пусть они и остаются там — за стенами монастырей — и безропотно увядают в молитвах, трудах и покаяниях».
Глава 14
Пропажа улики
Переведя дух, Клим выкурил папиросу, купил «Донскую пчелу» в газетном киоске и сел за столик уличного кафе. Чашечка горячего турецкого кофе вернула силы. Просматривая последние новости, он остановился на уже знакомой рубрике «Происшествия». Прочитав сообщение, он задумался и выговорил мысленно: «Опасный город этот Ростов-на-Дону. Что ни день, то смертоубийство. Ну вот кому надо было убивать отставного титулярного советника некоего Левона Саркисовича Погосова? Чего взять со старика? Уверен, что, кроме рваных носков да больной печени, у него ничего не было. А вот взяли и пробили череп тупым предметом. Он что был опасен? Ну выверните карманы, заставьте отдать часы и деньги, но отпустите! Зачем душегубить беззащитное создание? А ведь прослужил бедолага всю жизнь в городской управе Нахичевани. Вероятно, незаметно и честно. За что же Господь выбрал для него такой конец? Обидно, что хорошее о человеке пишут только после смерти. Мол, «покойный начинал службу ещё в те времена, когда городским головой Нахичевани-на-Дону был Карапет Айрапетян, добившийся получения городом наследства, завещанного богатыми индийскими купцами армянского происхождения». Надо же! Странное дело, опять я сталкиваюсь с тем самым наследством из Калькутты… Не связана ли смерть этого старика с поисками чёрного бриллианта?.. А почему нет?.. Тут есть над чем поразмыслить».
Глаза побежали дальше по строчкам: «Много раздаётся шуму по поводу дознания о разрытых курганах вокруг Ростова. Это занятие превратилось в эпидемию местных жителей. Иногда рытьё возвышенностей, в которых, быть может, покоились тела наших же единоверцев-христиан, сопровождается успехом для кладоискателей, иногда же совсем даром пропадает их труд. Гробокопатели последней категории, если не находят в курганах ничего ценного, часто кощунствуют и выбрасывают кости. Когда дошла об этом весть до начальства, то было назначено формальное дознание. Производивший его сотник Д. с успехом выполнил возложенное на него поручение: он открыл весьма много виновников, а главное — достаточное количество ценных серебряных и золотых вещей. В станице Гниловской им отобраны были: кусок сердолика, два золотых блюдечка, греческие золотые монеты, два серебряных бубенчика (украшение лошадиной сбруи), золотое кольцо с какой-то иероглифической надписью, несколько серебряных пуговиц и кусок, в квадратную четверть, серебряной парчи, в уже выжженном виде; до выжигания же, по рассказам очевидцев, она весила около 50 золотников
[79]. В станице найдены две заржавленных шашки, у которых лишь лезвие имеет длину приблизительно около двух аршин
[80]. Число разрытых курганов ещё не приведено в известность, но можно думать, что их разрыто немало. Пора прекратить этот преступный промысел и строго наказать хотя бы нескольких копателей, чтобы другим было не повадно…»
Ардашев сделал глоток горячего кофе и вновь закурил. Душевное равновесие постепенно вернулось, и мысли начали выстраиваться в логическую цепочку рассуждений: «Получается, что наконечники от стрел появились у Лёни Куроедова ещё до смерти отца, который, что нельзя исключать, мог заниматься незаконной раскопкой курганов. Исходя из этого можно заключить, что у Куроедова и Верещагина были общие интересы, связанные с историческими находками. Наверняка покойный что-то у него приобретал. А если Верещагин отказывался от неинтересных ему покупок, то что было делать Куроедову? Естественно, искать другое заинтересованное лицо: скупщика, антиквария или коллекционера. Стало быть, надобно найти местного жителя, который в этой теме разбирается. И лучшим вариантом будет обращение к третьему должнику Верещагина — антикварию Леониду Григорьевичу Адлеру. Горничная покойного упоминала, что у него имеется магазин музыкальных инструментов на Большой Садовой, в доме Шушпанова, как раз напротив моей гостиницы. Вот и отлично. С ним мне и нужно встретиться».
Студент оставил на столике медь и тростью махнул извозчику. Коляска подкатила. До «Гранд-отеля» автомедон домчал так быстро, будто в упряжке был Пегас, а не мышастая лошадка, много повидавшая на своём веку. Расплатившись с возницей, Клим направился в гостиницу.
Портье, видимо не ожидавший увидеть Ардашева, застыл, как водяной на морозе. Постоялец кивнул и прошёл мимо.
— Господин Ардашев, куда вы? — выдавил из себя служащий отеля.
Студент остановился, и повернувшись, ответил:
— Что значит куда? К себе, естественно.
— Но, видите ли-с, — дрожащим голосом проблеял тот, — полицейский сказал, что вас арестуют. И надолго. Назад вы уже не вернётесь. Я велел горничной собрать ваши вещи и отнести в кладовую. Только выяснилось, что никаких вещей у вас нет, кроме чемодана погибшей дамы и ношеного белья. Чемодан уже увезли в полицию, а остальное выбросили. Вашу комнату убрали, и там теперь новый постоялец.
— Что? Разве нумер вперёд не оплачен? Да как ты посмел? — вскричал Ардашев. — Что значит, не было никаких вещей? Они были! И очень ценные! Ах ты, вор! Тать каторжный! А ну-ка бегом за городовым! Я кому сказал — бегом! — надвигаясь на пятившегося назад портье, кричал Ардашев, поигрывая тростью. — Ты сейчас сам пойдёшь по этапу! В Сибирь! На рудники! В кандалах!
— Клим Пантелеевич, право, успокойтесь? Что случилось? — послышалось рядом.
Студент повернулся. Испуганными глазами на него уставился Тарасов.
— А, это вы? Уж простите, что не успел отходить этого мерзавца тростью до вашего появления. Но ничего, время ещё есть. День длинный. — Студент вновь глянул на портье и гаркнул: — Ты меня понял? Зови управляющего или полицейского. Выбор у тебя небольшой, скотина. И быстро!
Портье исчез в конце вестибуля.
— И всё-таки что стряслось? — осведомился фокусник.
— Помните, я вам рассказывал про даму?
— Которую вы у меня отбили?
— Нет, про другую.
— Которой вы отдали сто рублей и она вас бросила?
— Не так чтобы совсем бросила, — пожал плечами студент, — она письмо мне написала, но не успела отправить. Её убили и в этом преступлении полиция подозревала меня.
— Убили? По-настоящему?
— А как же можно убить ещё? — окинув собеседника взглядом с ног до головы, спросил Ардашев. — Второго дня её толкнули под колёса поезда.
— Но как можно подозревать вас, если мы сидели с вами в ресторане?
— Мы сидели вечером, а она погибла днём. Всё это время я был в гостинице и ждал её.
— Но откуда преступник мог знать о ваших с ней отношениях?
— Вероятно, убийца следил за Софией, а потом и за мной. Он видел, как я забирал её вещи и протелефонировал в полицию, назвав даже нумер моей комнаты.
— Но как он его узнал?
— Видя, что я вошёл в отель с чемоданом, он, вероятно, описав меня, справился у портье или коридорного, где я поселился, а потом уже и сделал звонок в участок.
— А как же он может узнать у портье, если он не знает вашей фамилии? У вас же на спине нет таблички — Клим Пантелеевич Ардашев. Верно?
— Хороший вопрос, — задумчиво выговорил Клим и, глядя на Тарасова, предположил: — Либо портье сам ему назвал мою фамилию, либо София успела рассказать ему обо мне до того, как погибла.
— Согласен.
— А что, если убийца успокоил её? Сказал, что ей нечего бояться. Но поинтересовался, кто сидел с ней в кондитерской? И она, поверив ему, всё выложила?
— Вполне реальная гипотеза.
— После этого душегубу оставалось лишь толкнуть её под поезд и тотчас протелефонировать в полицию, назвав меня убийцей Софии, так?
— Так-то оно так, — покачав головой, сказал штукмейстер, — но позвольте вопрос: злодея изобличили?
— А как же его найдёшь? — недоумённо вопросил студент.
— Да очень просто! — взмахнул руками, фокусник. — Все телефонные аппараты в городе известны. И телефонист смог бы определить адрес, откуда был совершён звонок.
— В том-то и дело, что в полицию протелефонировали с аппарата, установленного на Главном почтамте. А там уйма народу пользуется телефонной кабинкой. Попробуй запомни каждого. Кассир-контролёр, принимающий деньги, паспорт не спрашивает. Он только песочные часы переворачивает да разъединяет линию, если разговор длится дольше оплаченного времени.
— Ваша правда, Клим Пантелеевич, — согласился Тарасов. — Но кому покойница мешала?
— Всё дело в чёрном бриллианте… — начал объяснять Клим, но, увидев, что к ним направляется важный, как пингвин, человек в компании с семенившим рядом портье, произнёс проникровенно: — А вот и управляющий. Как я понимаю, начинается второй акт драмы.
Остановившись за шаг до Ардашева, незнакомец вежливо склонил на секунду голову, а потом сказал:
— Позвольте представиться — управляющий гостиницы Харитон Безобразов. Насколько я понял, здесь произошло некоторое недоразумение.
— Нет, милейший, — нахмурив лоб, ответил студент, — никакого недоразумения нет. Речь идёт о преступлении. Разобраться в том, умышленное ли оно было или совершенно по неосторожности, — удел дознания. Виновником этого правонарушения является вот этот субъект, именующий себя портье, хотя я бы не доверил ему служить даже коридорным… У меня похитили ценные археологические находки, являющиеся одновременно уликами по нашумевшему в Ростове делу — убийству господина Верещагина. Небось слыхали? Так вот теперь вещественные доказательства пропали. Мне придётся сообщить об этом судебному следователю. Скорее всего, в гостинице начнётся обыск. Будут искать везде. Боюсь, что постояльцам это не понравится. Однако мой долг известить об этом. И я не исключаю, что у преступника были пособники и кража моих вещей, возможно, не единственная. Но я не собираюсь забирать хлеб у полицейских. Это их прерогатива. Думаю, нам нечего больше обсуждать. И мне надобно срочно известить о случившемся полицию. Гостиница относится к первому участку?
— Послушайте, господин Ардашев, ну зачем сразу телефонировать в полицию? — конфузливо замигал глазами Безобразов. — Я велю отыскать ваши ценные вещи, кои одновременно являются уликами. Вы только опишите их. Дайте нам хотя бы час-два времени. Мы осмотрим каждый угол, я лично допрошу горничную, убиравшую вашу комнату. И поверьте — пропажа отыщется. Не извольте беспокоится. Мы поселим вас в более престижные апартаменты на третьем этаже. Там только что освободился сорок пятый нумер. Но для того чтобы немедля начать поиски, прошу сообщить мне, что именно пропало?
— Четыре наконечника от стрел эпохи бронзы. Всё остальное меня не интересует. Сорочки и бельё можете оставить себе.
— Не беспокойтесь, отель приобретёт новые. Я протелефонирую в магазин мужской одежды и вам принесут всё, что необходимо, — заверил управляющий и что-то шепнул на ухо портье.
Тот стремглав бросился к стойке, взял ключ с биркой и, протянув его Ардашеву, сказал:
— Примите, пожалуйста, ключ от сорок пятой комнаты. Я обещаю вам, что лично займусь поисками. — Портье бросил извиняющий взгляд на управляющего и сказал: — Ещё раз прошу прощения, уважаемый Клим Пантелеевич, за доставленные вам неудобства.
— Наконечники отыщите обязательно. Они лежали в пустой пачке папирос «Скобелевские», — уже примирительным тоном выговорил студент.
— Благодарю! — изрёк портье и кинулся к двери, ведущей во двор.
— Надеюсь, инцидент исчерпан? — робко осведомился управляющий.
— Пока не найдены предметы эпохи бронзы — нет. Ищите.
Тарасов, молчавший до этой поры, вдруг повернулся к Ардашеву и спросил:
— Мы теперь с вами соседи. А не желаете ли сыграть на бильярде? Эта игра лучше всего успокаивает. В отеле неплохие столы.
— Позволю уточнить, господа, что у нас лучшие столы в Ростове — фабрики Фрейберга, — изрёк управляющий, сделав ударение на слове «лучшие».
— Я бы с удовольствием, — ответил Клим. — Но не сейчас. Мне нужны наконечники от стрел…
— Надеюсь, что они уже нашлись, — перебил студента управляющий, показывая на спешившего к ним радостного портье. В руке он держал пачку папирос «Скобелевские».
— Вот они, — радостно выговорил он, слегка запыхавшись — все четыре. Мусорный ящик ещё не вывезли, слава Богу. И я не побрезговал, порылся. А сорочки и бельё — это я по глупости своей распорядился выбросить. Поторопился. Виноват. Но я пришлю вам в нумер точно такие же. И оплачу сам. Отель тут ни при чём. Не извольте беспокоиться.