Пора к Светке идти, туда, в потаенное место у железнодорожной насыпи, где так хорошо слушать соловья и палить костерок. Конфет подарить… Но там не ждут.

Яшка, психанув, схватил Пельменя за плечи, тряхнул:

– Андрюха, друг! Пропадаю же!

Жало паяльника с шипением проехалось по хрупким проводкам, резко запахло жженым – Пельмень не удержал рукоятку, раскаленный прибор упал на пол, и вокруг него по доскам пола пошло расползаться черное пятно. Андрей выдернул вилку из розетки, бережно поднял паяльник – все это время не поднимая глаз.

– Ну же?! – вздорным голосом поторопил приятеля Яшка, сжимая кулаки. – Ну! Скажи что-нибудь!

Андрюха сказал:

– Завтра после работы патрулируем. И попробуй только в сторону вильнуть.

Яшка аж задохнулся:

– Да ты… ты!

Пельмень, не отрываясь от изучения пострадавшей детали, поднял палец, узловатый, с уже въевшейся в кожу черной грязью:

– Не дури. Поломаю.

Яшка не стал. Андрюха сильнее, это факт. Но более останавливало от свары то, что он все-таки друг, пусть и сильно изменившийся. Он всегда был ненормальным, вечно тянуло его куда-то прибиться, пристать, построить, отремонтировать что-то. После стольких лет вольной жизни Пельмень все равно хотел где-то пустить корни, осесть и ради того был готов и вкалывать, и столовские щи жрать, и вообще был готов на все. Наконец – и это самое худое, – он твердо настроен новые свои ценности привить и другу, не спрашивая, нужны ли кому эти сокровища.

Андрюха собирается Яшку за уши вытаскивать из того, что Анчутка почитает за море счастья, а Пельмень – за гибельную трясину.

«А может, прав Андрюха? – зашевелилась, занудила в голове предательская мыслишка. – Вдруг он прав, и так и надо, а я дурак…»

Тотчас померкли лубочные картинки далеких стран и восстали перед глазами смазанные, забытые, еле различимые лица родных, мамы… да, несытые, да, замордованные работой и делами, но все-таки светлые.

А он, Яшка, каков?

Парень искоса бросил взгляд в сторону зеркала – и ужаснулся. Ну и рожа! На ней, как на антиалкогольном плакате, читались и позорный поход в кино, и бестолковый кутеж в шалмане на Трех вокзалах, и беготня по крышам, и то, что испугался, оставил, может, еще живого…

И снова в голове заворочались ежами колючие неудобные мысли: «Да… пес его знает, что лучше. Когда маленький был, ну или пьяный, казалось, что все в порядке, забавно даже, залихватски. А сейчас – постарел я, что ли. Скучно бузить. С вечера побуянишь – с утра уже скучно».

– К Светке бы… – бездумно проскулил Яшка.

Вот ведь, никогда не думал об этом, а теперь без нее как без руки или ноги. Что ж, и воздух незаметен, пока душить не начнут.

– Я бы не стал, – Пельмень, не поднимая глаз, критически осматривал пострадавшую деталь приемника. – Голову отвинтят и так пустят.

Яшка, осознав, что выхода нет, снова затосковал, примостившись на табурете, задницей кверху, локтями на подоконнике. Светка, наверное, сидит сейчас на «даче», разожгла костерок, как он ее выучил, с одной спички, смотрит на пробегающие мимо поезда…

А может, и забыла уже его. А то и утешилась.

10

Вопреки Анчуткиным подозрениям, ничего Светка не забыла, хотя старалась, и многое этому способствовало. После потасовки в школьном дворе она окончательно решила жить исключительно для других. И потому с особой материнской нежностью настоящей старой девы собрала под свое крыло всех мелких подопечных, заботливо привела их в более или менее надлежащий вид и отправилась разводить по домам.

Вернув под родную крышу Наташку Пожарскую, чинно напилась чаю, с мученической улыбкой рискнула заесть горе тети-Тониными пирогами – полегчало. Сытость, она всегда страдания притупляет. На осторожные вопросы Антонины Михайловны, не болит ли чего, хотела ответствовать, что сердце, но не решилась открыться. Тетя Галя, мама Сашки с Алешкой, должна была вернуться сегодня попозже, потому с близнецами надо было погулять – что тоже развеивало тяжелые мысли. Сделав особо строгое лицо, она вручила воспитанникам пистолеты – вот визгу-то было!

«Вот и хорошо. Пусть радуются, пока молоды, пусть будут счастливы, не знают горя и страданий», – переживала она с солидностью умудренной жизнью дамы, со строгой скорбной улыбкой наблюдая за тем, как Сашка с Алешкой носятся, играя в войнушку.

А ей, Светке, как бы хотелось уже все позабыть… Тут как раз она вспомнила то, о чем позабыть отлично удалось: с утра мама Аня в сто первый раз потребовала сходить на вокзал, забрать из починки ее ботинки, присовокупив, что если Светка – В Голове Дырка – и на этот раз забудет, то пусть пеняет на себя. Неделю сесть не сможет.

Выловив близнецов, Светка предложила им пойти посмотреть на поезда, пообещав, что вот-вот пройдет какой-то новый, сверхсекретный, похожий на пулю, способный разогнаться аж до взлета, точь-в-точь ракета. Доверчивый Сашка немедленно возрадовался и собрался бежать, менее же легковерный Алешка уточнил, не врет ли она. Светка заверила, что нет.

Привокзальная палатка, в которой чистили и чинили обувь, недавно вновь обрела хозяина – старый обувщик с полгода назад захворал, и дети увезли его куда-то на Кубань. Палатка находилась в общем-то недалеко. Однако дорога таила множество детских искушений – птички, жучки, паучки, загадочные стеклышки и прочие сокровища, притягивающие взгляды и требующие максимального внимания. Поэтому, когда они наконец добрались до нужного им места, выяснилось, что палатку уже собираются закрывать.

– Погодите! – взмолилась Светка.

Налысо бритый паренек в тельняшке и морских брюках, который навешивал замок на дверь, холодно бросил через плечо:

– Где ж вы гуляли, мадам?

Будь Светка постарше, она бы огрызнулась: что за новости! Старый обувщик трудился чуть не до ночи, аж до последней электрички! Но так она не умела, поэтому просто начала канючить:

– Мне бы только ботиночки забрать!

Обувной диктатор был неумолим:

– Я уже ушел.

Но тут Сашка и Алешка, которые опасались пропустить новый паровоз, вступились за свою воспитательницу. Они зашли с тылу парню и ткнули в полосатую спину дулами новехоньких пистолетов.

– Ни с места! – скомандовал Сашка. – Руки вверх.

– Отдавай ботинки, – приказал Алешка и, будучи воспитанным ребенком, прибавил: – Пожалуйста.

Светка так и обмерла, похолодела: ну все, сейчас точно убьет!

Однако новый хозяин палатки оказался человеком с юмором. Безропотно вздернув руки, запричитал:

– Ой-ой, сразу бы так! Забирайте все, оставьте жизнь.

Но это была военная хитрость. Он вдруг резко повернулся, зарычал:

– Р-р-р-р, вот я вас! – И, ухватив по одному близнецу на каждую руку, загудел паровозом, закружил их так, что они завопили сперва от ужаса, потом от восторга.

– Еще! – потребовал Сашка, когда его спустили обратно на траву.

– И меня! – горланил обычно спокойный Алешка.

– Момент, господа налетчики, сначала разберусь с дамой.

Он повернулся – и Светка поняла, что пропала. Все эти благие намерения, жизнь без любви, для других – все в топку. Какой он замечательный! Ловкий, загорелый, широкоплечий, глаза – ночь темная! Улыбнулся, блеснув белыми зубами и шикарной фиксой, учтиво склонил голову:

– Что за ботиночки, девушка?

– Черненькие, – пробормотала Светка, глядя во все глаза и краснея от непривычного обращения, – носики такие тупые, потертые, каблуки сбитые.

– А фамилия-то? – ласково подбодрил парень.

Светка назвалась. Обувщик влез в свои закрома – причем полиуретановый запах, от которого ее всегда подташнивало, на этот раз почему-то вызвал в душе порхание и восторг.

– Каблучки-то подбил я и носики подкрасил – сносу не будет.

Светкино разбитое сердце собралось из осколков воедино и затрепыхалось. А тут он еще и протянул широкую ладонь:

– Меня Рома зовут, Сахаров. Рад знакомству.

Ломким робким голоском Светка представилась. Нет-нет, конечно, она в любви разочаровалась совершенно, твердо решила не выходить замуж, посвятить жизнь свою служению ближним – у нее есть характер. И все-таки…

«…это принц заколдованный! Как на картинке! Глаза бархатные, ласковые, брови, как это в книжках пишут, вразлет! Зубы белые-пребелые, как барашки. Не идет ему лишь, что лысый – так это ничего, была бы голова – волосы нарастут. Как к лицу ему даже эта дурацкая штопаная тельняшка, как играют мускулы – синие полоски колышутся, как волны…»

Обувщик Рома Сахаров не заметил порожденного им смятения в душе девчонки. Шикарно смахнув щеточкой с ботинок пыль, преподнес Светке:

– Извольте.

И снова у девчонки внутри запорхали бабочки, залетали маленькие белые ангелы. Она строго приказала себе прекратить, но это ж проще приказать, чем сделать! По счастью, близнецы начали вновь теребить своего нового знакомца, требуя покатушек, и тот согласился, твердо поставив условие:

– Только, чур, оружие сложить! С ним нельзя.

– Оно ж игрушечное, – заметил Алешка.

– Надо смала́ приучаться серьезно обращаться с пистолетами, – наставлял Рома. – Понятно?

– Понятно. Катай.

– Дай-ка подержать… да не так! Оружие подают рукоятью вперед, опустив дуло. Ах, беда какая, не отличишь от настоящих.

Полюбовавшись оружием, красавец Рома передал пистолетики Светке и снова принялся работать каруселью.

«Сказочный! Удивительный! Чудесный!» – зачарованно глядя на происходящее, думала Светка. Думала – и одергивала себя, думала – и одергивала.

Стыдно же! Все же решила! Как же твердый характер? Как же подвижническая жизнь? И Яша как же… может, наладится еще что? Вспоминала, конфузилась – и снова любовалась.

Более искушенная девица не увидела бы ничего эдакого в замурзанном, куцехвостом гражданине в ветхой тельняшке, но на не подготовленную к жизни, разочарованную в любви Светку он произвел оглушающее впечатление. К тому же не привыкла она к подобному учтивому, уважительному отношению. Она ж для всех здешних оборванцев – Светка-плакса, свой парень Приходько-мелкая, а тут прямо сразу: девушка!

Тут близнецы спохватились, что поезд пропустят, и заторопили Светку.

– А пойдемте вместе. Я вам покажу, откуда лучше всего видно, – предложил Рома.

Сашка с Алешкой ухватились за его руки, и все вместе пошли сначала к станции, потом вдоль путей и, к удивлению Светки, дошли таким образом как раз до их с Яшей «дачи».

– Тут замечательное место. Все как на ладони, – пояснил он, пристраивая близнецов на заветное бревнышко. – Вот сидите и смотрите. Будете себя хорошо вести – обязательно повезет!

«Если бы Яша не был таким дураком, то он был бы точно таким, как Рома. Вот разве глаза темные, а так похожи, только этот куда лучше. И ведь даже место то же выбрал…»

Рома прервал ее мечты:

– Мне нравится тут. А вот мой дом, – и он указал на казарму. – Чуть что, милости прошу в гости.

– Как, вы тут живете?

– У дяди, Ивана Мироныча. Знаете его?

– Конечно.

В этот момент пронеслась-таки… ну, пуля не пуля, а новехонький, сияющий поезд – что за замечательное зрелище! Как поют рельсы, как мелькают сверкающие колеса! Как будто что-то тянуло броситься туда, стать частью этого бешеного нечеловеческого движения. Близнецы верещали от восторга, вихры стояли дыбом, и, как только скрылась электричка, они без спросу на четвереньках взобрались на насыпь и прижались руками к горячим рельсам. Светка, опомнившись, раскричалась, чтобы они немедленно шли обратно.

Прощаясь, обувщик спросил:

– Вы не знаете, сегодня вечером танцы будут?

– Я не знаю, – призналась Светка, уже опомнившись, придавая себе вид смиренный и снисходительный, всячески показывая, что мирские соблазны не для нее.

– А я схожу, пожалуй. Культура все-таки.



Когда общественное служение закончилось, дети были возвращены каждый в свою семью и жизнь опять опустела, Светка снова увяла. Неприкаянно, как бедная Лиза, слонялась по округе – и вновь забрела на «дачу». Побродив вокруг пруда, умостилась-таки на бревнышко, раздула костерок, как в свое время Яша учил, и теперь, отплакав, глотала остатки слез, смотря на нарождающиеся уголья.

Нет-нет да и косилась на казарму: а ну как сказочный Рома не пошел на танцы и тоже сидит, глядит в окошко, вспоминая загадочную и молчаливую девушку, в глазах которой скрывается таинственная грусть…

И надо же, узрела свет, но не в заветном окне, а в сорокинском. Так и есть, блуждают огоньки. А ведь все знают, что он в госпитале.

«Кто бы там мог хозяйничать? Может, соседи зашли чего взять? Рома… Тогда почему ж не включил свет, как положено?»

Ночь была теплой, но почему-то меж лопаток заледенело. Снова не горел в комнате капитана верхний свет, метался огонек призрачный – пометался и погас, потом вдруг послышались возня, стук и даже вроде бы возглас.

Потом все стихло. Скрипнула дверь, вышел из казармы какой-то человек – нет, это был не Рома, а кто-то шире, медлительнее, кряжистее. Он сунул руки в бочку, выведенную под слив воды с крыши, прополоскал ладони – и вдруг замер, прислушиваясь, а то и принюхиваясь. Лица его было не видать, но вся фигура выражала настороженность.

Светка почему-то испугалась не на шутку. Она вдруг осознала, что костерок оттуда видать как на ладони, прямо напротив казармы, пусть и по другую сторону путей.

Казалось бы – и что? Может же советский человек, никого не трогая, жечь себе костер, а другой советский человек – выходить из дому, где, может, был в гостях или…

«Но горели окна капитана. А капитан – в госпитале. Тогда кто этот вот, что бродил со свечкой? Чем стучал? Что падало? И если просто человек, чего такой… принюхивается, как пес?»

С грохотом и ревом пронеслась поздняя электричка, одно за другим вспыхивали освещенные окна – обычно это зрелище притягивало взгляд Светки, но тут перед глазами стоял лишь тот силуэт, по ту сторону путей. Пролетали вагоны, в окнах их было ярко, людно, но девчонка видела только черную фигуру, которая так и торчала неподвижно. Светке казалось – нет, она была уверена, – что и он видит и огонек по ту сторону железной дороги, и ее.

Спохватилась, вскочила, разметала костерок, ломая ногти, сгребла землю, забросала огонь, попрыгала по угольям.

И вовремя – умчался поезд, и стало видно, как с той стороны насыпи надвигается эта страшная тень, корявая и перекошенная. С перепугу Светке почудилось, что руки у этого, страшного, длинные-предлинные, и на этих руках по-паучьи он и лез.

Светка, не чуя ног от страха, бесшумно ринулась в сторону, нырнула зайцем в кусты. Притаилась, животным инстинктом почувствовав, что бежать нельзя ни в коем случае. Застыла, даже прикрыв глаза ладонью – а ну как блеснут в свете? И смотрела.

Человек вышел на «дачную» полянку, обошел, повертел головой, видимо, пошарив взглядом по кустам. Лица его не разглядеть, было лишь понятно, что он широкий-преширокий, приземистый, как выворотень лесной, и было совершенно ясно, что он сильный и наверняка злой. В неярком свете от фонарей блеснули пуговицы на кителе; когда же он, помедлив, снял с головы кепку и, смяв ее, утер лоб, сверкнули и на лысине зайчики. Он ушел, удаляясь по дороге, в сторону домов.

Светка промерзла в кустах еще целую вечность, но не решилась последовать назад той же дорогой. Домой добиралась по путям, спрыгивая под откос при малейшей тревоге. И даже уже получив люлей от названой мамы, отшмыгав носом и отъерзав по нахлопанной заднице, уже забравшись под одеяло и засыпая, нет-нет да зыркала в окно, точно за стеклом опасаясь увидеть упыря. Глянет – и зажмурится. И так пока не сморил наконец сон.

11

Колька, заложив руки за спину, как заправский учитель, степенно шагал между рядами, излагая:

– Все вопросы задавать перед началом работы. Получить от мастера точные указания по порядку и способам выполнения работы… записали? Ра-бо-ты. Выяснить, какими приспособлениями и инструментами следует пользоваться…

«Мальки еще, салаги. Ни черта не соображают, но хорошо еще, что так старательно хлопают ушами и глазища заинтересованные. Ничего, даже если сейчас что неясно, по ходу допетрят, главное, чтобы охота была учиться, а тут желание есть – видно сразу…»

В необычной для себя роли педагогического работника Колька оказался таким образом. Пришел директор, пошептался с мастером, и Семен Ильич распорядился:

– Пожарский, отправляйся к первокурсникам, замени учителя.

– Что мне там делать?

– Расскажи им, как доучиться до выпуска с полным комплектом пальцев, о технике безопасности и прочем в том же духе.

«Ревизия, – соображал Колька, собирая вещички. – Что-то нарыли, теперь бумажки пишут и учителей используют не по назначению, в комиссии актики подмахивать…»

Он, конечно, не прочь был попробовать себя в роли педагога. И оказалось, что это чертовски приятно – учить мелочь уму-разуму.

– А теперь вопрос на внимание: что делать перво-наперво, подойдя к станку?

«Только глянь на них! Лес рук, любо-дорого смотреть», – радовался Николай, важно указывая то на одного лопоухого, то на второго.

– Проверить, на месте ли защитные приспособления!

– Посмотреть заземление!

– Провернуть шпиндель от руки!

– Убрать лишнее!

– Закрепить режущие…

«Рано еще нас, старичков, со счетов списывать», – вновь порадовался Колька и закрыл обсуждение с надлежащей снисходительностью:

– Все, все. Запомните, запишите и подчеркните двумя жирными чертами: прежде всего надо надеть спецодежду, застегнуть рукава гимнастерки и заправить ее в брюки, а лохмы… кхм, у кого имеются, убрать под берет! Ясно?

Он взъерошил прическу одному из сидящих, тот завертел головой, как воробей.

Насчет лохм, сиречь длинных волос, замечание было своевременное. С возвращением в обиход необходимого количества мыла и горячей воды возродились и вши, поскольку многие несознательные элементы принялись отращивать нешуточные космы, как уши у дворняг. Раньше вот Анчуткины локоны казались верхом растрепанности, теперь уже и он на общем фоне кажется приличным малым. Эдак дойдет до того, что парней от девчат со спины отличить станет непросто.

– Между прочим, великий поэт учил, что можно быть дельным человеком – и думать о красе ногтей, – сердито буркнул «причесанный».

– И правильно учил, – одобрил высказывание парня Колька. – И еще умываться по утрам. Вне учебы хоть косы отращивайте, тут так нельзя. Я вам технику безопасности напоминаю, чтобы ваши прически в механизм не затянуло, а уж слушаться меня или же помереть безухим-безголовым – ваш выбор. Продолжим…

На сегодня, как оказалось, не было Кольке доли на педагогическом поприще: вернулся преподаватель и, поблагодарив, сменил на посту. Тут же, как оказалось, присутствовал и директор, поманил:

– Пожарский, на пару слов.

Вышли в коридор, где он первым делом одобрил:

– Очень образная речь получилась. «Помереть безголовым» – красочно, поневоле надолго запомнится. Ты, Николай, в этом году же выпускаешься?

– Так точно.

– На аттестат с отличием идешь.

Колька подтвердил и это.

– Молодец, молодец. У нас останешься учить или работать пойдешь?

– Работать.

– И это правильно. Николай, у меня к тебе просьба. Ты ведь знаешь, где Тамара Тенгизовна живет?

Колька, удивившись, признался: конечно, кто ж не знает. Уточнил:

– Она разве не в столовой?

– Нет, – лаконично ответил директор. – У меня просьба такого характера. Зайди, пожалуйста, к ней и попроси заглянуть ко мне. А потом можешь быть свободен. Справишься?

– Почему ж нет, осилю, – подтвердил парень, ожидая продолжения разговора.

Оно таки напрашивалось. Хотелось бы уяснить для себя: почему Тамара не на работе? Что отвечать, если Тенгизовна спросит: зачем это ей идти к директору? И почему, черт подери, товарищ директор выглядит так, как будто отправляет воспитанника в клетку ко львам?

Вопросов было множество, но заданы они не были, потому и ответа не последовало. Наставник просто похлопал по плечу и пошел себе по коридору. Семен Ильич, позволяющий себе на крыльце нормативную одну папироску в день, ни с того ни с сего буркнул, глядя в сторону:

– Напрасно согласился.

– Почему, Семен Ильич?

– Нечего баловать. Сам обляпался и пацана теперь засылает авангардом, – проворчал мастер. – Смелые они все обвинять да гавкать, а как отвечать за свои слова … ну, чего уставился?

Парень, хорошо изучивший за эти годы своего наставника, по-прежнему смотрел удивленно чистыми глазами, по опыту зная, что старик не выдержит и сам все разъяснит. Расчет оправдался.

– Боится он сам к Тамаре на глаза показаться. Повздорили. Безрукие в нарукавниках нашли в столовке какую-то пересортицу, – сердито пояснил Ильич.

– Как же так?

– Как-то насчитали – бог весть. Тенгизовна в переговоры и объяснения не пускалась, просто хлопнула дверью, вот, вторые сутки ее нет. Теперь внезапно оказывается, что все на месте до крошечки, что и заактировали… заактировали! Все у них под актики-протокольчики, а хорошую женщину оболгали. Директор потому тебя и посылает, сам трусит идти, злить ее еще больше не хочет. Она тетка строгая, горячая, а без нее трудно, чем он вас кормить-то будет на выделяемые фонды…

Мастер, продолжая ворчать, докурил и отправился обратно в помещение. Колька, уяснив ситуацию, вздохнул: ну что ж, посол так посол. Пошел, да поскорее.

Ему-то что, он выпускается в этом году, а первокурсников и прочих жаль, отощают. И Тамару жаль, сдружились за эти годы, столько мешков картошки перечистил, а уж фотографию отъел на ее пирожках – самое время чем-то тетке отплатить. Зайти чайку попить, вставить одно-другое доброе слово, поскулить насчет того, на кого она их, сироток голодных, бросает. Даже если психанула, наверняка сама уж раскаялась, а обратно, даже если хочет, сама не пойдет, она гордая. Так и зачахнет без работы, ей нужно о ком-то заботиться, это ее хлеб.

Ясное дело, по-мужски директору самому бы пойти, без свидетелей поклониться, но, видать, корона свалится – где он и где завстоловкой?

Да и пес с ним. Раз уж трудно ему, то Кольке – раз плюнуть.



Спустя час с четвертью Пожарский, задумчивый и сосредоточенный, вошел в отделение милиции, кабинет, где Акимов Сергей Палыч и Остапчук Иван Саныч обсуждали оперативную обстановку и строили предположения одно другого мрачнее относительно исхода госпитализации любимого руководства.

– …у них порядочки! Вчера уже ввечеру пытался Николаича найти, дуре этой звоню: дочка, пригласи, будь ласка, к трубочке Сорокина, Николая Николаевича. Она – нету. Как же, спрашиваю, нету на ночь глядя, где ж он, проказник, бегает? Она: мне-то откуда знать?! Каково?.. Спрашивается, на кой ляд они вообще нужны… а, Николай, – поприветствовал сержант парня, переправляя под стол полупустой шкалик. – Что скажешь хорошенького?

– Заходи, заходи, что топчешься, – поторопил Акимов, ловко подменяя стакан кружкой ледяного, подернутого пленкой чая. – Случилось что?

Ответом было краткое, сухое, страшно-спокойное сообщение:

– Там Тамара повесилась.

12

Они подскочили, похватали портупеи и рванули было к училищу, там неподалеку квартировала Тамара. Колька остановил:

– Не туда.

– Куда же? – прикрикнул Остапчук сгоряча.

Тот, клацнув зубами, сказал:

– В казарму, к Сорокину.

– С чего это? – удивился Акимов, втихаря позорно переводя дух (вот они, семейная жизнь и сытные обеды!).

Колька хотел было ответить, но промолчал. О страшной тайне – что Сорокин к Тамаре неровно дышит – никто не знал: только он, Царицыны соседки и весь район. В общем, все, исключая сорокинских подчиненных, но им официально знать и не положено. Сказал лишь:

– Был я у Тамары. Соседка говорит: дня два как не видела.

Развернувшись, метнулись к казарме железнодорожников.

Остапчук ни о чем не спрашивал, он потел, задыхался, злился, и мысли в его голове метались самые насущные: «Старый конспиратор, мать его… Вот как тут теперь объяснять, что она у него делала, к тому же в его отсутствие?»

А вот как раз и телефонная будка. Повинуясь скорее наитию, чем черным подозрениям, сержант бросил: «Я догоню», – и замедлил шаг. Дождавшись, когда те отбегут подальше, извлек записную книжку, набрал номер.

– Кардиология.

– Сержант Остапчук беспокоит. Пригласите, пожалуйста, больного Сорокина к трубочке.

– Идет тихий час.

– А сам Сорокин, не прогневайтесь, точно почивает? Нигде не бегает, как намедни, перед отбоем?

– Бог знает что вы говорите, товарищ сержант. Нарушение режима – это не у нас.

– И все-таки посмотрите. А с меня при первом удобном случае – конфеты.

– Умеете вы уговаривать. Ну погодите, не плачьте, – дежурная, положив трубку, отлучилась, но вскоре вернулась:

– Вы слушаете? Шутник вы, товарищ сержант. Все в порядке, больной на месте, отдыхает.

– Благодарствуйте, – сказал Остапчук от всего сердца. – Как вас величать, красавица? Чтобы при встрече другой конфеты не вручить.

– Вы подпишите: «Для Шурочки Ц.».

– Запомнил. А чего ж не просто «Для Шурочки»?

– Потому что есть еще Шура Серова, – пояснила сестра. – Она вчера дежурила.

– Будет еще пачка хорошего чая, – пообещал Остапчук и, повесив трубку, уже без ненужной поспешности последовал по знакомому адресу.

…В подъезде было сыро, прохладно, пробирало до костей. Три ступеньки вверх, налево, в жилое крыло, первая дверь налево же, сорокинская, на другую сторону, справа, распашонкой, – комната Машкина, закрытая на висячий замок.

Дверь Сорокина заперта на ключ, который, как всем известно, всегда лежал под ней, только руку просунуть. Акимов, пытаясь перевести дух, с излишней тщательностью осматривал косяк, саму дверь, стены – пока Колька, потеряв терпение, не спросил:

– Открывать, что ли?

– Ты закрывал?

Парень нетерпеливо кивнул, сунул руку под дверь, достал ключ и отворил.

Первое, что бросилось в глаза – темнота и чистота. Темнота посреди бела дня объяснялась просто, задернутыми занавесками плюс тюль. Слева от входа – тахта, посредине, у окна – стол, застеленный скатертью, с чисто вымытой пепельницей и даже бутылкой из-под шампанского, назначенной вазой, в которой красовалась подсохшая ветка белого шиповника.

У стола лежала Тамара. С потолка, с крюка, на котором некогда висела люстра, свисали провода.

– Почему перекушенные? – шепотом спросил Акимов, сглатывая и невольно отводя глаза.

– Это я, пассатижами, – пояснил, еле шевеля губами, Колька. – Пытался искусственное дыхание сделать, да вот… что, не надо было?

– Ничего, ничего, – повторил Сергей, поводя глазами бездумно и очумело, как телок, – все равно уж.

Да, верно. Тамара была определенно и бесспорно мертва.

Вошел подоспевший Остапчук, снял фуражку, подошел к столу, огляделся, к чему-то сказал: «Чисто-то, как на Пасху», – задрав голову, поднял руку к потолку, вздохнул.

– Опергруппу вызову, – он шагнул в коридор, где находился телефон.

– Не работает… – начал было Колька, но Остапчук уже вышел.

Вернувшись, сержант подтвердил:

– Не работает. Пойду к дежурному по станции, а вы тут сторожите.

Снова ушел.

– Чего с телефоном-то? – спросил Акимов, но дверь уже закрылась.

Колька молча вышел в коридор, вернулся с трубкой.

– И тут перекусил? – мрачно пошутил Сергей.

– Провода оборваны, – пояснил Колька, показывая, какой провод ветхий и обмотка потрескавшаяся. – Я снял трубку, он и оборвался. И от корпуса кабель отошел.

– Не сдюжил старик.

Акимов соображал: как сейчас будет объясняться с товарищами с Петровки? Что пострадавшая делала в чужой квартире? И не просто чужой, а той, ответственным квартиросъемщиком которой значится начальник отделения милиции капитан Сорокин, находящийся ныне на излечении.

– Ты подождешь? – уточнил он у Кольки. – Как-никак свидетель.

– Подожду, конечно. Только какой я вам тут свидетель, я ничегошеньки не видел.

– Рассказывай, что знаешь, а я займусь хоть чем-то, – сказал Акимов.

Колька послушно принялся излагать: о чем намедни говорил старый мастер, про сопливую просьбу директора, про то, как тот сыграл труса, не захотел объясняться с обиженной Тамарой…

– Разругались они то есть? – уточнил лейтенант, но Пожарский такой постановке вопроса воспротивился: директор никогда в жизни не осмелился бы в открытую поцапаться с Тамарой.

– Просто ревизорам подтявкнул, чтобы на него не свалили.

– Понимаю, – заверил Акимов, а сам пытался, собрав с трудом расползающиеся мысли, изобразить хотя бы первичный осмотр.

Итак, чистота и режущий глаз порядок. В сорокинской обители он бывал не раз, и нельзя было сказать, что капитан такой уж неряха. Однако всегда видно, когда прибирается мужик, скрипя зубами, и когда уют с любовью наводит женщина. Акимову, по крайней мере, видно, особенно в силу его нынешнего семейного положения. Занавески и тюль новые, подкрахмаленные, стекла сияют, вот эта скатерть – никогда он ее не видел, сам стол, старый, казенный, многими локтями выскобленный, прекрасно без нее использовали. Само собой, вот эта бутылка, она же ваза. К чему Сорокину шампанское? Да еще с шиповниками. (Сергей, любящий муж, в цветочном снабжении съевший собаку, удивился: откуда шиповник? Лично неоднократно и тщетно обшаривал всю округу в поисках этой прекрасной замены розам, но так и не нашел.)

Сама же Тамара… Ох и непросто смотреть на то, что недавно было хорошо знакомым тебе, да еще и лично симпатичным человеком. Сергей, собравшись с духом, держа руки на весу, чтобы ненароком не схватиться, пальцев не наляпать, осторожно принялся осматривать. Выглядела она как обычно, то есть безупречно: строгое белое лицо, покойно закрытые глаза, пышные черные с серебром волосы. Правда, не стянуты в обычный узел, а уложены в высокую красивую прическу с какими-то локонами, да так искусно, что почти и не растрепалась. Правда, на затылке какой-то след… но это пусть уж медик определяет.

Одета она уж очень прекрасно, платье незнакомое: изо дня в день она ходила в суконном, черном, поношенном, пусть и отглаженном, мастерски заштопанном, а тут какое-то красивое, по ее жизни щегольское. Пусть и темное, но не черное, не серое, а бордовое, винного цвета. И на ногах – не тапки, чуни или еще что, а настоящие домашние туфельки, да еще и каблучки не стоптаны.

– Сергей Палыч, вот тут записка на столе.

Придавленный необыкновенно чистой пепельницей, лежал несколько раз смятый и разглаженный листок, на котором чернильным карандашом было набросано несколько слов, некоторые из которых были перечеркнуты, точнее, с каким-то остервенением замараны.

– «Ухожу исключительно по собственному моему желанию, нет никаких сил терпеть Вашу подлость».

– А дальше?

– Дальше, Сергей Палыч, клякса. И оборвано.

– Ох-хо-хо, – Акимов тоскливо глянул в окно, не идет ли подмога? Нет, пока нет. – Ты ее руку знаешь. Она писала?

– Тамара, – признал парень.

«И главное, с большой буквы, «Вы», – соображал лейтенант. – Неужели же Николаичу адресовано? Быть не может. И все равно сквернее скверного…»

– Соседка, стало быть, тебя сюда направила.

– Сказала: поищи у одноглазого, глядишь, там наша молодая. И подморгнула эдак вот, – Колька изобразил нечто таинственно-сальное.

«Что за цирк ишачий, пароли-явки. Не наигрались в любовь по юности, что ни к чему хорошему не приводит: один в госпитале, а вторая… да-а-а-а, а ведь ловко как маскировались. Каково ему, сердечнику, будет услышать?»

– Где сам Сорокин? – поинтересовался Колька.

– В госпитале.

– Опять сердце?

– Оно.

– Как ему скажут, что она… вот это.

– Там церемониться не станут. Вколют люминала какого – и скажут. Дело серьезное – труп на твоей жилплощади, чего беречь и цацкаться…

Он не договорил: под окнами закашлялся, заперхал какой-то гроб на колесах, и первым из двери – которая то ли отвалилась, то ли открылась – выбрался Остапчук, за ним – незнакомый, молодой, судя по уверенным замашкам, старший группы, потом знакомый лейтенант – незаменимый ходячий справочник Волин, эксперт с чемоданчиком, врач, фотограф – все, можно перевести дух, приехали те, на которых реально спихнуть смерть Тамары.

Старший группы немедленно оправдал надежды: вошел орлом, по-хозяйски огляделся, едва глянув на Тамару, уселся за стол и твердой рукой начертал авторитетное заключение.

– «…покончила жизнь самоубийством через повешение», – повторил Волин и деликатно спросил: – Не рановато ли, товарищ капитан?

Тот высокомерно ответил:

– Нет, в самый раз. Время смерти вполне можно и без фельдшера определить…

– Неужто? – холодно поинтересовался вошедший медик. Капитан чуть смутился, но нашелся и продолжил:

– …если бы вас не было. Что скажете?

Осмотрев тело, медик предположил, что примерно часов восемь назад.

– Вот и я говорю! – подхватил капитан. – И незачем…

– …опергруппу по пустякам тревожить? – ехидно спросил Сергей.

Муровец, смерив его взглядом, безошибочно определил: этого вот можно спокойно игнорировать. И обратился к Остапчуку:

– Завтра вскроют и окончательно разъяснят. Пока же сами можете наблюдать картину типичную, чуть не с учебника: электропровод на крюке под потолком и на шее. Сходится?

– Так-то оно так, но… – снова попытался встрять Акимов и вновь безрезультатно.

– Кто проживает на жилплощади? – прервал капитан.

– Сорокин Николай Николаевич.

– Соседи есть?

– Я соседи, – оказалось, что компания пополнилась Машкиным.

Акимов недовольно подумал: «Вечно этому лешему больше всех надо. Зовут – не идет, не зовут – он тут как тут. И почему не на службе?»

– Кто таков? – спросил муровец.

– Путевой обходчик Машкин Иван Мироныч.

– Имеется кто-нибудь на вашей площади?

– Племянник мой Роман Сахаров, несовершеннолетний.

– Где были вчера вечером, сегодня утром?

– С утра я трудился, вот только пришел, как услышал, что стряслось, – доложил Мироныч. – Вчера же ввечеру ездил в дэка железнодорожников, в кино, на «Путь славы», очень хорошая картина. Лихая девчонка, машинист…

– А если покороче?

Акимов внутренне возликовал: заткнули Мироныча, теперь из него слова не вытянешь. Однако, на удивление, обходчик не обиделся, а мирно продолжил:

– Вчера я заходил к товарищу Сорокину…

– Вы не знали, что он в госпитале? – резче, чем следовало бы, спросил Сергей.

Тот поджал губы, глянул косо:

– Как не знать, знал. Потому и подумал: что за напасть, люстра горит? Но мне никто не отпер, я и подумал…

– Понял, – вновь прервал старший. – А ваш несовершеннолетний где пребывал вчера вечером?

– Да на танцах, дело молодое.

– Достаточно, – муровец обратился к Акимову: – Так-с, товарищ участковый…

– Следователь.

– Не важно. Где, вы говорите, пребывает сейчас товарищ Сорокин?

– В госпитале.

– Уловил. Кем ему гражданка… как потерпевшую звать?

– Газзаева Тамара Тенгизовна, – подсказал Колька.