Олег придвинул поближе к Андрею стаканчик и открыл покосившуюся, из мягкого картона, коробку с рисом и креветками.
Он закончил объезд батарей и постов к семи утра и направился в штаб, разместившийся в городской управе. Джип мягко повернул в сторону центральной площади, и Голодач оглянулся на́ реку, перед тем как она пропадет за изгибами пустых темных улиц приречного района: он не мог понять, почему по утрам над рекой не висит туман. Стояла среднерусская осень, и холодный воздух, опускаясь на́ реку за ночь, смешивался с воздухом теплым, но туман над этой рекой не висел.
– Ой, черт, они только палочки дали! Но как-нибудь справишься?
Голодач поежился: было в отсутствии тумана что-то неверное. Миру полагалось тонуть по утрам в тумане и выявляться оттуда краешком, каемкой – рваным берегом реки, кромкой поля, – пока солнце не взойдет и не съест сырую мглу, затянувшую собою все видимое; здешний же мир стоял четкий, ясный, явный, и оттого хотелось быстрее разорить эту землю и уйти дальше, где над утренними реками белесой марлей натянут туман.
Комок в горле не давал Андрею вдохнуть, не то что пить или есть. Он не мог произнести ни слова. Олег его растрогал. На такое отношение Андрей совсем не рассчитывал. Какие-то неясные воспоминания из другой, далекой, почти забытой жизни накатывали и готовы были пролиться слезами.
Голодач понимал, что скоро они покинут городок, и загадка реки без тумана останется загадкой – еще одной в его странной, полной резких перемен, почти сказочной жизни. Пока же он положил пожечь стога и, хоть ненадолго, покрыть поле на другом берегу белым дымом.
Голодач вступил в городок с 17-м полком 2-й Луганской дивизии Новоросской Освободительной армии, отправив остальную дивизию на соединение с 4-й Донецкой. Российские войска сдали тылы, но пытались держать центральную линию фронта, через которую шли основные транспортные пути, потому Голодач принял решение не принимать бой, а обойти по флангам и зайти в тыл противнику. Он надеялся, что, очутившись в окружении, командование Российской армии, державшей оборону на этом участке фронта, согласится сдать боевые позиции и присоединиться к Новоросской Освободительной.
– Да, чуть не забыл. Твой друг и давний поклонник, сумасшедший Гонсалес, уже спешит на помощь. Летит прямо сюда, с какими-то немыслимыми пересадками. Все как обычно, в его духе. Полон решимости тебя вызволить. Никто не понимает, в том числе и я, что он может сейчас сделать, но… тем не менее.
Голодач надеялся на сознательность российских солдат: они же братья, и война шла за их освобождение от продажной олигархической власти. Как путинское правительство слило Новороссию Западу в обмен на отмену санкций и низкопроцентные кредиты на строительство нового газопровода, сдаст оно и свою страну. Если хорошо заплатят. Такова была основная линия новоросской пропаганды, и она работала, потому что российские люди знали: так и есть.
Его разведка уже вступила в контакт с командирами 32-й российской мотострелковой дивизии, оборонявшей подступы к тракту на Москву, и предложила условия сдачи. Пока вразумительного ответа не поступило, но Голодач не хотел торопить события: ему нужно было время, чтобы разобраться с Широковым: результат мог изменить ход войны. Главное же, результат мог остановить готовящееся вторжение войск НАТО, с которым, по сведениям Голодача, российское руководство вело переговоры об оказании помощи.
Какой же я дурак… Отказать другу в такой легко выполнимой просьбе! Сейчас бы вместе готовили программу. А может, уже бы и выступали. В лучших европейских залах… И слушатели были бы только благодарны. Но нет. Гордыня. Так тебе и надо. Ты наказан, и поделом… И еще добавят, и будут правы. За грехи надо отвечать. И Олегу скажу как есть. Что я был неправ. А он молодец, настоящий друг, не то что я…
Над входом в штаб, охранявшийся спецподразделением 17-го полка, висел лозунг его войны, придуманный Мамой: “Мы пришли дать вам волю”. По ее мнению, лозунг, во-первых, должен был вызывать у россиян чувство вины за предательство русского мира и, во-вторых, демонстрировать добрые чувства братской Новоросской армии. Голодачу больше нравился другой ее лозунг, развевавшийся над площадью на красной перетяжке: “Новороссия и Новая Россия: навсегда вместе”.
Голодач подумал о присутствии Мамы в своей жизни: он был обязан ей всем. Ему это было неприятно.
Андрей хотел было перебить Олега, но все не решался. Какое-то смутное, едва уловимое чувство его удерживало. И чем больше Олег говорил, тем больше Андрей цепенел. Не понимал, что происходит. Как будто чья-то призрачная ладонь зажимала рот. И все чувства и воспоминания, поднявшиеся с глубокого дна, так и остались внутри.
Сорокин глянул, скрипнув зубами, извлек из портфеля сверток, развернул, положил сюда же.
Широкова доставили на допрос к восьми. Голодач приказал не давать ему спать, и Широков выглядел плохо. Это была третья ночь без сна, и даже кадровый офицер российской Службы державной безопасности не может не спать. Не есть может, а вот не спать – никак. Потому Голодач надеялся, что сегодня Широков начнет говорить.
А друг продолжал рассуждать, что поможет, а что абсолютно бесполезно. Кого бы хотелось подключить, а кого точно подпускать к этому делу не стоит. Олег произносил неизвестные Андрею имена и фамилии, спрашивал, что тот думает об этих людях, можно ли им доверять, выступят ли они в защиту. Андрей только пожимал плечами. Но Олег все сильнее заводился от своих идей и соображений. Сел на своего конька: всю энергию, талант общаться с людьми он сейчас направит на эту беспрецедентную ситуацию.
– А раз так, то сличайте сами, товарищ Машкин. Это тот самый шнур, на котором вы повесили гражданку Газзаеву. Это так называемый казачий узел, причем не классический, завязанный по-своему. Вот здесь, – капитан указал карандашом. – Так его обычно не вяжут, это твое личное искажение. Узел имени Машкина.
– Как спалось, Дмитрий Александрович? – поинтересовался Голодач. – Охрана не тревожит?
От нетерпения Олег не мог усидеть на месте. Мерил своим размашистым шагом комнату от окна к двери, словно сейчас или никогда следовало найти тот самый верный ход, который бы поставил точку в этом деле.
Обходчик откинулся на скрипучем стуле, заложив ногу на ногу. Что-то неуловимо изменилось в нем – выражение ли лица, осанка, манера говорить. Подбородок выдвинулся вперед, простецкая калмыцкая физиономия приобрела выражение высокомерия, начальственно выбивали неторопливую дробь короткие пальцы.
Андрей, напротив, как будто отключился от всего. Кофе остыл, но так было даже лучше. Большими глотками Андрей осушил стакан и приступил к содержимому картонной коробки. С палочками он уже неплохо справлялся.
– Я польщен. Улики – это очень мило, но все-таки позвольте спросить: а мотивы? Зачем мне было ее убивать? Корысти никакой, личной неприязни – тоже. Вы же не без образования, наверняка слышали про принцип куи продэст
[14]…
– Ну что, тебе хоть немного полегче?
Широков не улыбнулся. Он смотрел в окно на площадь, над которой утренний ветер, промозглый от серых ниточек моросившей с затянутого неба гнуси, полоскал обещание новороссов быть вместе. Навсегда.
Олег выдохнул, хлопнул ладонями по столу и сел.
– Блистать латынью без нужды – дурной тон, – заметил Сорокин, – но вы правы. Зачем это вам было надо беспокоиться, рисковать? Надо ж и ударить, и петлю накинуть, и к потолку притянуть, и потом еще, спохватившись, стянуть коврик со следами крови, пока пацан бегает туда-сюда.
– Плохо, что разговор у нас не получается, – вздохнул Голодач. Он хотел побыстрее закончить с пленным и заняться планами наступления, назначенного на послезавтра. – К чему это упрямство? Документы у нас. – Он показал на лежавшую перед ним разрезанную автогеном по краям – чтобы не попортить содержимое – металлическую папку. – Все, что нам нужно знать, – как обнаружить объект на местности: отличительные знаки, транспортные пути, план охраны. Оптимальный отрезок обороны для инфильтрации.
– Да, конечно… спасибо тебе, – немного растерянно проговорил Андрей.
– У вас богатая фантазия и неплохие способности к реконструкции преступлений, – похвалил Машкин. – Да, так зачем же?
Широков не ответил. Он продолжал смотреть в окно. Голодач кивнул одному из двух стоявших за спиной Широкова охранников, и тот коротко, без размаха ударил Широкова раскрытыми ладонями по ушам. Широков вскрикнул, больше от неожиданности, чем от боли. Боль он умел терпеть, это проверили сразу – в первые дни после задержания. Широков качал головой, словно пытался стряхнуть боль от удара: он не мог взяться за голову скованными за спиной руками.
– Что ты все молчишь? – Олег смотрел в упор. – Не веришь… что я могу реально вмешаться?
Голодач вздохнул: допрос, как и предыдущие допросы, шел в никуда. Широков не собирался разговаривать. Широков не собирался рассказывать, как попасть в загадочное место, в котором, если верить лежавшей перед Голодачом старой потертой бумажной папке с истрепанными серыми завязками, издавна – с советского времени – творились чудеса.
– Ну почему… Без тебя было бы совсем тоскливо. Завтра меня увозят в Декалот, в тюрьму досудебного содержания. Что будет дальше, одному богу известно. Ты слышал, в местных тюрьмах даже танцуют? Так что поиграть поиграли, теперь спляшем…
– Знаете ли, до недавнего времени мне лично было это неясно, – легко приняв светский тон, отозвался капитан Сорокин. – Но потом, вспомнив кое-что и сопоставив – чисто по сыщицкому наитию, – я отправил запрос на Ставрополье. И знаете, заковыристо получилось…
Дверь распахнулась, и ворвавшийся дежурный что-то решительно пролаял.
Главным из чудес было секретное оружие, способное прекратить войну. Голодач не понимал, почему российское командование им еще не воспользовалось. Единственное разумное объяснение было предложено Мамой: российские военные не знали об этом оружии. И не знали о загадочном городе, в котором текла иная, нездешняя, почти неземная жизнь. Об этом знали российские спецслужбы, курировавшие город. Во многое, о чем говорилось в папке, Голодач не мог поверить, но Мама настаивала, что все это было правдой. А она редко ошибалась.
Открыв портфель, достал папку, из нее – пожелтелый, увядший лист:
– Ладно, друг, держись. Приеду к тебе в Декалот, как только смогу.
– Дмитрий Александрович, – вздохнул Голодач, – у меня времени не так много. Если не начнете говорить, то завтра утром – приблизительно к этому времени – мы вас расстреляем. За измену России.
– Интереснейший, чудом сохранившийся документ. Это, дорогой товарищ, список номер один, доведенный циркуляром департамента полиции по особому отделу. Политический список, если помните.
Он надеялся, что Широков хотя бы удивится и вступит в разговор: какую такую измену России? Он надеялся, что Широков начнет спорить: это вы оккупанты, а я как раз защищаю интересы своей родины. На все это у Голодача были приготовлены аргументы, да и не важно, кто одолеет в споре. Главное – втянуть Широкова в разговор. Там посмотрим.
– Не помню, – отрезал Машкин, прищурившись.
Словно пудовые гири повисли на руках и ногах. Так не хотелось вставать и возвращаться за решетку. Олег помял Андрея в своих объятьях, похлопал по плечу, на прощание выдал еще что-то духоподъемное и скрылся за дверью.
– Ничего страшного, бумага помнит, – утешил Сорокин. – Вот, извольте, номер восемьдесят девять: Султанов, Лавр Георгиевич, из терских казаков, выпускник Петербургского горного института, привлечен к дознанию за умышленное лишение жизни одновременно городского полицмейстера и начальника жандармского управления, совершенное путем метания снаряда…
– Любопытно, – одобрил Машкин, – но какое отношение это имеет к нашему делу?
Андрей сидел сгорбившись за столом еще минуту или две. Вдруг показалось, что Олег забыл какую-то свою вещь. Среди картонок из-под еды и скомканных салфеток была одна поросячьего розового цвета. Приглядевшись, Андрей понял, что это носовой платок.
Широков не повернулся, не вздрогнул, не испугался или хотя бы просто удивился. Широков смотрел за окно, словно хотел запомнить моросящий за мутным стеклом дождь и мокрый плакат на красной перетяжке над небольшой городской площадью с памятником подавшемуся в сторону реки Ленину в центре. Ленин показывал раскрытой ладонью за реку, словно знал, куда лежит путь пришедших из Донбасса людей.
– Уместный вопрос, – похвалил капитан, доставая из кармана лупу. – Одолжайтесь.
Спустя минуту Андрея вывели из допросной, и он поплелся за дежурным по серому, как свинец, уже знакомому коридору.
Главнокомандующий Новоросской Освободительной армией генерал Голодач поморщился и кивком приказал увести пленного. Оставшись один, он взял лежавший на столе большой черный телефон и набрал номер Мамы. И – в который раз – развязал потрепанные ленточки бумажного досье с черным числом на обложке:
66.
Сорокин выложил на стол еще одну бумагу – дактокарту, снабженную надписями на английском языке.
* * *
– Еще один уникальный документ, и тоже чудом уцелевший, хотя архивы с девятьсот пятого года сжигали неоднократно. Возможно, потому, что был составлен на английском, решили сохранить для истории. Знаете, что это?
В камере Андрей погрузился на самое дно колодца, где хранились его воспоминания. Совершенно не замечал, что происходит вокруг: кого-то уводили, появлялись новые задержанные. Не слышал визга и лязга открывавшейся решетки, не отличал одних сутулых соседей от других – все были на одно лицо. За что их бросили сюда, его абсолютно не волновало.
Инспектор
– Завещание Георга Пятого?
Картинки из прошлого накатывали одна за другой. Вот Андрей сидит в зале на отчетном концерте и с завистью слушает, как Олег всей своей мощью, которая проступала уже тогда, наваливается на клавиши и извлекает раздирающий минор рахманиновской прелюдии. И Андрей думал: ну конечно, Олегу, с его мускулатурой, ничего не стоит так играть. А потом Олег переходил на пианиссимо, и это было что-то нечеловеческое. Ну не мог такой корпулентный юноша извлекать настолько нежные звуки. Рояль у него пел, выматывая всю душу. Пожалуй, только в такие моменты Андрей мог признаться себе: да, он завидует. Олег играл по-своему, не так, как остальные. В нем жила свобода, широта натуры, возможности, талант, который он, тогда еще студент, в себе понимал.
Под тюрьмой земли не было – гранитные плиты. Эту часть острова Смирный построили монахи: решили сложить посреди Кежа-озера монастырь, но суши не хватило. Монахи привезли темные, неровно обтесанные каменные глыбы из Сорженковского распада с другой стороны гладкой холодной воды и опустили на дно: озеро в этом месте было мелкое. Раствор клали на яичных желтках, оттого и держалась основа для тюрьмы уже пятьсот лет.
Увы, Андрей в те годы не мог сказать того же о себе. Он боролся с зажатостью, ему очень хотелось выполнить все указания педагога, даже если он не был с ним согласен. Одним словом – птенец. Да, он долго оставался неоперившимся птенцом. И осознавал это, и жутко стеснялся.
Монастырь назвали Обитель Смирения, а остров – Смиренный. С годами две буквы выпали, будто утонули в черной воде, и остров стали звать Смирный. Монастырь большевики упразднили за ненадобностью, и с начала советской власти посреди Кежа-озера стояла тюрьма. Еще ни один заключенный отсюда не сбежал. Да и как? Добраться до большой земли можно только по деревянным мосткам через другой остров – Поклонный. На Поклонном жила охрана с семьями: на каждого “смертника” – один тюремщик. Такой порядок.
– Это, дорогой товарищ… или предпочитаете «господин»?
Да и не “смертники” они были: “пожизненники”. “Смертниками” их по старой памяти звали.
Но самое большое восхищение вызывали открытость Олега, готовность защитить слабого. Он не боялся дать в морду обидчику, к каким бы последствиям это ни привело. Ему доставалось, конечно, в первую очередь от его же матери. Про это знали все. Когда Олег врезал тому ясновельможному, мать лишила его летней поездки на море. Но Олег не отступал. Уже через месяц он попер на каких-то гопников, пугавших консерваторских девчонок ножиком, который на поверку оказался кухонным.
– Я предпочитаю Иван Миронович.
– Хорошо. Это, Иван Миронович, взятые Скотленд-Ярдом отпечатки пальцев у господина Султанова, российского подданного, прибывшего в Англию обучаться горному делу, но задержанного по подозрению в покушении на члена палаты лордов, сэра, чье имя не важно. Тогда, видите ли, не натравливали друг на друга бомбистов, а вылавливали сообща. Документ прислан вместе с циркуляром. А вот это – ваши отпечатки.
Жизнь по разные стороны мостков мало отличалась: подъем с рассветом, завтрак, прогулка, обед, ужин, отбой на закате. Охранники после смены возвращались в свои дома на Поклонный, арестанты оставались в бывших монастырских кельях, где проводили двадцать три с половиной часа в сутки: прогулка дозволялась на полчаса в день – если нет нарушений. Охранники могли гулять по острову Поклонный хоть до утра. Только идти было некуда. Кроме как обратно по мосткам на остров Смирный – в тюрьму.
Ну не может носовой платок Олега быть розовым! Что-то еще запертое в памяти, в самом дальнем ее каземате, стучит, пробивается и вот возникает…
Капитан пододвинул бумагу, над которой потрудился в качестве эксперта Акимов:
Старший инспектор спецчасти Кольцова жила не на Поклонном, а в приютившейся на берегу Кежа-озера деревне Горшино, откуда в теплое время на Поклонный ходила лодка, а когда вода вставала, добирались по льду. Зимой озеро промерзало почти до дна, и тогда с берега на Поклонный ездили легкие машины с товаром: на острове был магазин. От горшинского сельпо он отличался мало, разве что в Горшине продавали алкоголь. На Поклонном алкоголь не продавали: охрана должна быть трезвой в любое время. Потому как знаем, кого стережем.
– Благоволите. Вот четыре потока, два – дугообразной формы, один – петля, четвертый изогнут, огибает и дуговые потоки, и петлю. Они идентичны.
Щекастая дурища глотает слезы. Босая, дергая розовый чемоданчик, выходит на лестничную клетку. Вместо того чтобы захлопнуть дверь и закрыться на все замки, я бесшумно выскальзываю за ней. Лестничные пролеты кажутся бесконечными. И вот мне все же удается выскочить из подъезда. Она присаживается на скамейку, застегивает ремешки босоножек, притопывает, встает на ноги. Вдруг из кустов возникает тень. Ссутулившийся пацан, втянувший в плечи бритую голову, в бесформенном спортивном костюме крутанул перед ее лицом сверкающий ножик – точь-в-точь как те гопники, пугавшие консерваторских девчонок в темных переулках. Резкий выпад – и девчонка оседает на асфальт.
Арестантов в ИК-1 – Единичке – содержалось сто восемьдесят семь: в этом году привезли троих новых.
Машкин молчал. Лупа лежала на столе нетронутой.
Таких колоний по России стояло пять.
Тень исчезает. А девчонка как ни в чем не бывало встает… Поправляет свою короткую юбку, берется за ручку чемодана и, тарахтя им по неровной плитке, выходит в переулок. Оглядывается. Направляется к остановке. Троллейбуса все нет и нет. Я наблюдаю за ней, не отвожу глаз, чтобы не потерять из виду. Даже чувствую ее телесность, хоть сам – как облако.
– Чего ж молчите, Лавр Георгич? А меня, случаем, не узнаете? Ну же. Шайтан, Веселая балка, Лях. У тебя такая рыжая кобыла была.
Она ступает на проезжую часть. Дорога пуста. Ей надо поймать машину. Вдруг из-за угла вымахивают фары. Девчонка поднимает руку, голосует. Но автомобиль, вместо того чтобы притормозить, наоборот, набирает скорость и… сбивает девчонку. Чемодан запрокидывается. Сама она от удара откатывается к бордюру. Юбка вызывающе задирается, показывая смешные подростковые, в розовый цветочек, трусы. Из-под головы ее, смачивая растрепанные локоны, выползает будто бы клюквенное варенье. Внезапно девчонка опять, словно ничего не случилось, встает. Вынимает из крохотной сумочки зеркало, взбивает пальцами пострадавшую прическу, розовым платком стирает красное с виска.
Старший инспектор спецчасти Кольцова читала письма к заключенным и от них. Письма писали и получали все, но, когда она придумала будущую жизнь, то выбирала между Довгалевым и Хубиевым. Она решила в пользу Довгалева: он выглядел надежнее.
С гулом подкатывает пустой троллейбус. Девчонка вскакивает на ступени средних дверей, втаскивает за собой непослушный чемодан. Я успеваю проскользнуть в задние двери за секунду до того, как их створки смыкаются. Не понимаю, куда мы едем. Редкие фонари светят слабо, и распознать улицы невозможно. На скорости пролетев безлюдные остановки, троллейбус выскакивает на ярко освещенное кольцо и, с воем затормозив, замирает у вокзала.
– Сказочная. Догони-ветер, – вздохнул Машкин-Султанов, вполне миролюбиво. – Амба звали ее. Тебя, прости, не припоминаю, да где уж, много вас таких было, и годы… Даже Тамара меня тоже не сразу узнала. Ну а как узнала – сам посуди, что мне было делать? Живешь-живешь честно, а тут – амба, и отправляйся на старости лет лес валить.
Хубиев был чеченский полевой командир, террорист и вообще нервный: метался взад-вперед, взад-вперед по камере, которую делил с бывшим священником смоленского прихода отцом Евстафием; тому однажды случился голос, будто он – санитар общества, и отец Евстафий убил у себя в приходе двенадцать бомжей, заманив их в свой старенький домик при храме для бесплатной кормежки и спасительной для души беседы.
Двери со скрежетом расходятся. Кто-то, кого мне не удается разглядеть, подает руку девчонке и помогает выгрузиться. Она буквально спрыгивает через две ступеньки на тротуар, нога на каблукастой босоножке подворачивается. Девчонка вцепляется в незнакомца.
– Да уж, все по классике: кто бы на его месте не убил, – проворчал Остапчук. – Ну а парня-то за что порезал?
Кольцова не любила нервных людей: она ценила покой. За покой Довгалев и был выбран. Он мало двигался, сидя целыми днями на табурете, потому что на застеленных “шконках” до отбоя сидеть не дозволялось. Только отжимался и приседал по часу в день. Ему не писал никто, кроме сестры из Иркутска.
– К девке приставал, с кулаками на меня бросился – на меня-то! А ведь как родной мне был, жизнь я ему спас…
Кольцова знала, кто как себя ведет, потому что раньше видела заключенных. В первый год службы еще младшим инспектором она “сидела на мониторах”, наблюдая за жизнью “пожизненников”. Жизни у тех особой не было: камера с бледно-голубыми стенами и грязно-белым потолком, две “шконки”, набитые на стены открытые шкафчики для личных вещей и ведро с надписью “Питьевая вода” и крышкой на замке.
– Бывают такие, неблагодарные, – прервал Акимов. – Ладно ваньку-то валять. Отсидеться вы хотите, годик отдохнуть на нарах, а к тому времени не то что улик – и следа бы, воспоминаний не осталось, не то и казарму снесут наконец.
Незнакомец галантно перехватывает у нее чемоданчик и уводит прихрамывающую куда-то в сторону. Засмотревшись на плохо различимую фигуру, я не успеваю выскочить. Троллейбус уже смыкает дверцы, отчаливает от вокзала и уплывает в темноту своего инфернального маршрута. Я хочу кричать девчонке, что ее сейчас убьют и что она должна остановиться, идти в зал ожидания, к людям. Но пустой троллейбус мчит дальше – на неровном асфальте его аж подкидывает. Меня бросает из стороны в сторону.
У входа в каждую камеру висела табличка с описанием совершенного содержащимися в ней арестантами – напоминание для охранников. Чтоб не забывали, кого стерегут.
– Во-во, – подал голос Остапчук, – и дело вести будем не мы, которые худо-бедно да ведаем, кто ты на самом деле, а посторонние, линейный отдел. Ты ж, умный, не просто подстроил, чтобы на пути кровь пустить?
Они не забывали.
Да, ее сейчас опять убьют. И я не в силах этому помешать. Но почему я знаю, что она обязательно встанет и снова придет ко мне?
– Заскочил я в больничку-то, – между прочим заметил Сорокин, – и интересный разговор имел с хирургом, Маргаритой Вильгельмовной. Не знакомы с ней?
– Случалось, – лаконично подтвердил Султанов.
Кольцова долго сидела, ничего не делая и глядя на две стопки – пришедшие письма и письма, написанные заключенными и готовые к отсылке. Она решила начать с последних: нужно было успеть их прочесть и передать на почту до двенадцати. Надела резиновые перчатки и принялась вынимать письма из незапечатанных конвертов.
Буквально за несколько минут троллейбус привозит меня к музыкалке.
– Бывалая дама. Так вот она поделилась интересным наблюдением: раны кровавые, только вот странные. Крови много, но опасности ровно никакой. Случайно так не ударишь.
С пришедшими письмами процедура была более сложной: нужно было вскрывать конверты, отрезая ножницами края, затем письма вынимались и прикалывались к конверту пластиковыми скрепками. Но в камеру письма, прошедшие цензуру, передавались без скрепок. И без конвертов.
– Оставь парня в покое, – попросил задержанный. – И так хлебнул на своем веку, каково ему будет снова одному?
Включился селектор: начальник колонии Семен Иванович. Хозяин.
Мне лет двенадцать. Я тоже пытаюсь спрыгнуть со ступенек, но оскальзываюсь и едва не падаю. Кругом зима. Узенькие тротуары все в накатанных черных языках льда. Внутри тепло. Старые заиндевевшие окна с низкими подоконниками. Мелькают блеклые, плохо сохранившиеся в памяти учителя и одноклассники. Между ними порхают восточные красавицы с гладкими черными волосами в разноцветных ципао. В конце длиннющей рекреации сгущается тьма. Там перелаиваются полицейские – в синем с короткими рукавами. Они медленно надвигаются на Андрея. Тьма течет перед ними – на потолке одна за другой гаснут лампы. В коридоре стоит, подняв черное лаковое крыло, огромный рояль. Олег берет последние нежнейшие аккорды и поднимается, ожидая аплодисментов. Полицейская тьма занимает уже половину коридора. Все, кто может, спасаются, жмутся в дальнем тупике. И только Олег почему-то идет навстречу полиции, на ходу вытаскивая застрявший в кармане шорт огромный пистолет. Оказавшись рядом со мной, он бросает мне в лицо:
– Не пропадет. Хотя это уж не от меня зависит.
– У себя?
– Ну что стоишь? Помогай!
– По старой памяти, товарищ капитан, не позволите ли написать чистосердечное? Все-таки не насмерть я вас застрелил.
– Где же мне быть? – спросила Кольцова.
– Вспомнил-таки меня, – отметил Сорокин. – Приятно, черт подери, но уж прости, на сей раз тебе не выскользнуть.
– Зайди ко мне после пяти, Настасья Романовна. Обсудим церемонию.
Андрей вздрогнул и проснулся.
– Как знать, как знать. На все Божья воля, – Султанов, как бы не сдержавшись, во весь рот зевнул. – Прощения просим. Нельзя ли уж хотя бы поспать напоследок?
Церемония предполагалась через неделю: Первое мая. По традиции заключенным без нарушений режима разрешалось посетить концерт группы “Монастырь” в актовом зале. Зрители сидели в “браслетах”, только музыкантам разрешалось играть и петь без наручников. На это и был расчет.
* * *
– Уважим просьбу, – Остапчук поднялся, достал наручники. – Только уж извини, раз ты такой у нас легендарный и скользкий – в браслетах ночуй.
– Семен Иванович, – она чуть повибрировала голосом, растянув звуки его имени. Он это любил. – Семен Иванович, ну что там обсуждать? Режим уже сделал рекомендации – кому разрешено посетить.
Сидя в полицейском фургоне рядом с боковым окном, Андрей старался охватить взглядом как можно больше. Водитель задумчиво и не спеша вел машину, которая ловила все ямы и трещины на дороге. Иногда асфальт заканчивался и начиналась бетонка. И тогда фургон ритмично подскакивал на плитах вместе с пассажирами. Так они тащились вразвалку где-то в центральной части острова.
Теперь пауза. Пусть поубеждает, позовет. Потомится.
Наручники сдавливали запястья, и это, пожалуй, доставляло самые болезненные ощущения. Андрей с досадой вспомнил, что вчера не попросил Олега позаботиться о вещах, оставленных в отеле, и особенно – о нотах с пьесами Василевского. Кто знает, когда он их увидит в следующий раз.
На скамье напротив сидели двое таких же задержанных. В душном полумраке Андрею казалось, что они сделаны из глины. По тому, как они себя вели – равнодушно-спокойно, почти безучастно ко всему, включая наручники, – можно было предположить, что люди они бывалые и эта дорога для них дело привычное.
– Режим… – протянул Семен Иванович. – Режим – это режим: они за безопасность проведения отвечают. У нас же церковь будет – отец Игнатий приедет, Серов этот из районной прокуратуры притащится: он в депутаты на следующий год выставляется, ему общественные очки набирать надо, как он, значит, такой активный обеспечивает связь между прокуратурой и органами исполнения наказаний. Нам нужно зал красиво оформить, процедуру продумать: мы же планируем троих представить к условно-досрочному. Показать, что у нас ведется работа по реабилитации заключенных и возвращению их в общество. Ты же знаешь, для представления к УДО нужна, помимо режимников, рекомендация спецчасти. И вообще… – Он замолчал: не знал, что “вообще”. – Праздник все-таки. Женский глаз нужен. Приходи, обсудим.
13
Начался мелкий дождь. Он был практически бесшумен, незрим, скорее – ощутим. По небу плыли похожие на сгустки банного пара серые облака. В воздухе повисла теплая душная взвесь, которая на манер старой затертой линзы меняла весь заоконный пейзаж.
Она улыбнулась: хочет ее видеть наедине и ищет любые предлоги. А дома жена. Правда, далеко – в Езерске.
– Теперь-то можете быть свободными. Верно, товарищ и. о.? – спросил, улыбаясь, Сорокин. – Смотри, Вера выгонит.
Взгляд на ходу выхватывал полускрытые неряшливой зеленью бедные лачуги под бамбуковыми крышами. Даже дома покрепче выдавали упадок: когда-то белая штукатурка потемнела и пошла пятнами многолетней гнили, облупившиеся стены напоминали кожу дерматозника. Неожиданно свежим желтым фасадом проплыла в окне церковь, увенчанная коренастым крестом, абрисом похожая на плоскую картонную ель.
“Не нужна тебе моя рекомендация, – думала Кольцова. – Тебе другое нужно”.
– Нет, не выгонит, – возразил Акимов, вручную открывая слипающиеся глаза. – Она меня любит. И потом, коли выгонит, то одна останется.
Пока стояли на светофоре, Андрей наблюдал за крестьянином, толкавшим перед собой вдоль замусоренной обочины поржавевшую тачку с зелеными кокосами. Стоптанные шлепанцы, потерявшая цвет ветхая майка, штаны по колено – все говорило о том, что гламур курортной зоны остался где-то далеко, а здесь совсем другая жизнь.
– Чего это? А Ольга где ж?
– Семен Иванович, – вздохнула Кольцова, – Вы же знаете, я против УДО. У них за двадцать пять лет психика поехала, а скорее всего, и раньше психические нарушения были. Куда им интегрироваться? Они каждый десятки людей поубивали, а потом в камере всю жизнь. Взаперти. Тут и нормальный свихнется. Я, конечно, подпишу, я для вас все сделаю… – Здесь пауза. Пусть представит это все. Теперь голос чуть пониже: – Но только для вас.
Задышал.
Акимов набрал в грудь воздуха и принялся рассказывать, что дети уже давно все решили, что Николай, как только стукнет восемнадцать, решил немедленно жениться и жить они будут на жилплощади, которую предоставляют от завода, на который он поступает работать, и трудиться будет в лаборатории, где заведующим Пожарский-старший…
Фургон обгоняли диковинные таратайки, слепленные местными умельцами вручную из мотороллеров и кустарных пассажирских кабин. Иногда среди них трюхал старый мотоцикл с коляской, к которому приделали крышу и двустворчатое лобовое стекло. Издалека эти стекла напоминали удивленные глаза стрекоз какого-то редкого вида.
– Приходи после пяти, – попросил “хозяин”. – Приходи, Настя.
– Все-все, понял, понял, – прервал капитан. – Совет да любовь. Как Вера-то, рада?
После унылых деревень и однообразной равнины за окном вновь показалось море. Сейчас оно было совсем другим: не лазурным, к которому привык Андрей в своем океанском сюите, а мутно-зеленым с бурым отливом. На противоположной стороне бухты холмились заросшие предгорья, едва проступавшие сквозь паутину моросящего дождя.
* * *
– Так она еще и не знает. Большая тайна. Знают только я и полрайона.
Старший инспектор спецчасти Кольцова закончила вычитку писем заключенных к одиннадцати, поставив на пропущенной почте синий штамп спецчасти, и передала запечатанные ею письма замначконвоя для отправки. Она включила электрочайник, и – в первый раз за день – посмотрела за маленькое окно: там лежало Кежа-озеро – темная холодная ровная вода, где по дну плавали сомы и щуки. Дальше чернел берег, поросший голым кустарником и редким лесом, но ее деревни видно не было: Горшино располагалось правее. “Нужно сарай перекрыть за лето”, – подумала Кольцова. И рассмеялась – высоким девичьим смехом – колокольчик на земляничной поляне.
Наконец фургон остановился. Снаружи послышался истеричный визг раздвигаемых железных ворот. В окошке Андрей разглядел обветшалую штукатурку каменной стены, по верху которой шипастым плющом вилась колючая проволока. Метрах в тридцати от ворот, подобно шахматной ладье на угловой клетке доски, возвышалась сторожевая башня с площадкой для охраны. Рыжая конусная крыша должна была укрывать караульного от нещадного солнца и дождя. Но сейчас наверху никого не было.
Подчас она ловила себя на несуразности, на неожиданности своей жизни и радовалась: сама сделала этот выбор. А теперь сделала и другой. Тоже сама.
– Сплошные тайны! Кстати, о тайнах. Давай, Иван Саныч, свою трудовую руку, – и, вынув что-то из внутреннего кармана, вложил в протянутую ладонь.
Машина, подскочив на ухабе, въехала во двор. Металлический лязг означал, что автоматические створы сомкнулись. Не успел водитель выключить мотор, как сопровождавший от участка полицейский выпрыгнул из кабины и распахнул двери отсека для заключенных. Казалось, будто открыли двери в парилку. Влажность пахла дегтем.
Кольцова заварила чай и оставила его остывать в высокой кружке с зеленым цветком на нежно-голубом фоне. Села за стол и подвинула к себе стопку пришедших писем. Первое письмо было адресовано Жиркову Владимиру Геннадьевичу. От Жирковой Марии Федоровны.
– Ох ты ж, мать честная, – восхитился Остапчук, ухватывая в щепоть колечко. – Нашлась-таки генеральшина гайка? Та самая, а, Серега?
Андрей вышел последним. Плечи затекли, запястья ныли.
Старший инспектор спецчасти Кольцова знала дела заключенных наизусть: Жирков выслеживал у себя в городке маленьких детей, гулявших без присмотра. Она вспомнила описание того, что Жирков делал с детьми, и ей захотелось искромсать письмо его матери ножницами. Было нельзя.
– Она вроде бы, – подтвердил Акимов. – Тонкое колечко, нитка брильянтов. Нет, Николай Николаич, нельзя на пенсию вам.
Чтобы отвлечься, Кольцова решила сегодня начать с главного: обычно она оставляла это напоследок. Она нашла в пачке писем нужное. Вынула из серой сумки, купленной в прошлом году в райцентровском универмаге, два аккуратно сложенных и исписанных крупным неровным почерком листа бумаги – писалось левой рукой.
– …вы ж, простите, и из коматоза раскрываемость делаете, – закончил сержант, бережно убирая кольцо в сейф. – А где взяли, если не секрет?
Тишина. Дождь прекратился. В воздухе повисла густая пелена. Вокруг все было мокрым: ноздреватый пятнистый бетон, тощие кусты, листва которых напоминала развешанные для просушки заношенные тряпки.
Закрыла глаза. Подождала. Открыла и снова посмотрела на тяжелую гладкую воду.
– Добыл, как и в первый раз, самым незаконным путем, не беспокойся, – заверил Сорокин. – А теперь идите отдыхать. Я тут останусь, с твоего позволения, Сережа. Мне, уж извините, не спится.
Тюрьма глухо лаяла голосами охраны. К новеньким приблизился вразвалочку офицер, одетый в серую форму. Округлое гладкое лицо, нависшее над измочаленным ремнем брюшко – все выдавало в нем местного начальничка. Он кивнул приехавшему полицейскому, расписался в каких-то лохматых бумагах, рявкнул на прибывших заключенных, и они побрели через двор к зданию. В руках у сопровождавшего Андрей заметил холщовый мешок, как для школьной сменки, только больше размером.
Она перечитала еще раз. Свернула листки белым квадратиком и вложила их внутрь письма, написанного мелкой вязью – каждая буковка видна, словно напечатана: сестра Довгалева была учительницей младших классов. Положила в конверт, на котором стояло имя получателя:
Оставшись один, капитан принялся заново осваиваться. Включил лампу, выключил верхний свет. Разоблачившись, привычно пристроил на плечики рубашку, пиджак, остался совсем по-домашнему, в одной майке. Вскипятил чайник, заварил самого крепкого чаю – аж ложка стоит, и, вздохнув, полез в сейф.
Довгалеву Игорю Владимировичу.
– Опять завал.
Надеюсь, там мои часы, мобильник и кошелек. Интересно, сколько времени они мне еще не понадобятся?
Улыбнулась и поставила овальную печать, по ободку которой ютились непрерывной змейкой полустертые слова: Спецчасть ИК-1, Остров Смирный, УФСИН Вологодской области.
Он принялся было изучать дела, но быстро убедился в том, что и так было понятно – не хватает отделению чуткого руководства, а распоясавшимся сотрудникам – организующего влияния, сиречь пинков, да побольше.
Внутри овала – жирным:
Пропущено цензурой.
Казалось бы, все закончилось ко всеобщему благу – но в бессонную голову лезли неудобные мысли. Пристально наблюдая за этим, с позволения сказать, Шайтаном, Сорокин никак не мог отделаться от одной мысли: что-то тут не так. Он спокоен, как будто все идет так, как задумано. Между тем ведь обрушилась его комбинация, целью которой было отсидеться годик за телесные без тяжкого вреда здоровью.
Тюремная стена, выходившая во двор, сплошь была забрана вертикальными прутьями. Решетки на окнах, решетка вместо двери. Под навесом серели в два ряда, наподобие обычных почтовых ящиков, какие-то ячейки. Некоторые дверцы были распахнуты.
Аня Найман
Сорокин задавал вопросы Маргарите Вильгельмовне, пытался поговорить и с Сахаровым – запретила. Но после того как он напрямую поставил вопрос: «Имитация?», она подтвердила:
На входе сопровождавший бросил что-то охраннику в окошке, подал бумагу и холщовый мешок, из которого они вместе принялись извлекать небольшие предметы. Андрей узнал свой бумажник и скомканный розовый носовой платок, но его, зазевавшегося, подтолкнули сзади, и он поплелся за остальными.
Автобус то ли совсем не отапливался, то ли отапливался тайно от пассажиров: в салоне стоял холод, и Аня Найман могла видеть белую струйку своего дыхания. Мороз, как бывает на севере, ударил неожиданно – в конце сентября, после дождей, и Аня, отвыкшая от местной погоды, ежилась от зябкой сырости. Она смотрела за окно, где, убегая от ее больших васильковых глаз, лежала забытая родина.
– Форменная и очень умелая. Порезы – не удары, подчеркиваю, порезы – по волосистой части, колющий прямо в центр желудка, в кишечник, причем по характеру раневого канала читается, что удар нанесен исключительно аккуратно, без поворотов, и полотно извлечено точно под тем же углом… я понятно объясняю?
Внутри стоял специфический запах – пахло одновременно какой-то пищевой гнилью, новой краской и нечищеными сортирами. Под потолком крутились потертые лопасти старых вентиляторов, но свежести не приносили. Наоборот, будто замешивали шедший из глубины коридоров дух, делали его гуще.
Пассажиров в автобусе было немного: Аня и шесть старух, приезжавших в райцентр по пенсионным делам и подкупиться. Старухи заставили проход сумками с продуктами и тихо переговаривались о несправедливости городских цен и прочих горестях. Единственный, помимо тощего до скелетной костлявости водителя, мужчина – средних лет, невысокий, крепко сколоченный, в странной, ранее невиданной Аней синей военной форме – сидел через проход чуть наискосок от Ани. Он поглядывал на нее, но как только Аня встречала его взгляд, уводил глаза в сторону. Ане Найман было все равно.
Вскоре приехавших с Андреем задержанных впихнули в одну из дверей, тянувшихся справа по коридору. Туда же отправился и офицер с брюшком.
“Летчик, должно быть, – подумала Аня. – Они вроде бы в синем. Только нет крылышек. У авиации же крылышки на форме. И на фуражках”. У военного вместо крылышек были какие-то странные нашивки: перечеркнутый мечом и секирой герб России. Ане Найман, как обычно, когда мир оказывался непонятным, стало неинтересно. Она решила смотреть на русскую природу. Там все было ожидаемо – хмуро и ненастно.
– Вы хотите сказать, что парень ждал удара, – кивнул Сорокин, – потому что, как ни удерживай, если не готов, все равно дернется, а цена промаха…
В этот автобус Аня села не случайно. На маленьком, похожем на торговый павильон, вокзале родного северного городка, куда она приехала из области, Аня увидела на табло название, отозвавшееся в сердце. Отец был из этой деревни, и в детстве – пока не умер – они ездили туда летом: подправить старый большой сруб окнами на́ воду.
Андрей и сопровождавший его полицейский двинулись дальше.
– …инвалидность – и это минимум. Сами помните, – Маргарита принялась показывать руками, – тут печень, слева селезенка, внизу мочевой пузырь, а вверху солнечное сплетение. Надо попасть ровно вот сюда, – она очертила на животе круг, – и тогда раненый даже без помощи проживет минимум сутки, а то и несколько, если в силе. Так что все в порядке, через недельку парня выпишу.
За высоченной решеткой, перекрывавшей коридор, начинались камеры. Сидевший за столом толстый охранник долго изучал поданную ему бумагу, хмуро и подозрительно поглядывая на Андрея. Наконец сопровождавший вытащил из нагрудного кармана и развернул перед охранником какой-то листок. Тот с минуту внимательно его изучал, шлепая лиловыми губами, потом поднялся, недовольно крякнул и нехотя открыл решетку. В это время из глубины блока явился еще один охранник – темнолицый настолько, что серая форма на нем казалась белой, и жестом велел Андрею следовать за собой.
Бабушку Аня помнила плохо, деда не видела никогда. После отцовских похорон – как же так в одночасье ничем не болел здоровый мужик как же так бог дал бог взял нина нина ты еще молодая тебе дочку ро́стить как же так – они в деревню больше не ездили. Иногда мать, словно опомнившись, заговаривала о продаже дома – ведь что-то за него дадут не пустое же место, пока Аня не уехала в Москву, где сразу – на первом курсе института – вышла замуж за Марка Наймана. Нужда в деньгах отпала – раз и навсегда, и дом, срубленный в лапу, стоял, повернутый заколоченными окнами к воде и задней стеной из ровно обтесанных бревен к лесу. Как избушка Бабы Яги. Только без Бабы Яги.
– Вещи его позволите глянуть?
Решетка за спиной Андрея издала особенно протяжный лязг. Андрей невольно оглянулся на оставшегося за ней полицейского, и успел заметить, как тот отвел угрюмый взгляд.
– Ох, Николай Николаевич, вы в своем амплуа: тетенька, дайте попить, а то так есть хочется, аж переночевать негде, – поворчала Маргарита, полезла в карман. – Вещи его вам ни к чему, грязные они и в крови.
Сперва позвонили из посольства: сам посол. Он назвался и сообщил, что с Аней хотели бы побеседовать московские коллеги. Чьи коллеги? Аня не стала спрашивать: она сидела на большой крытой террасе просторного дома их усадьбы в графстве Суррей и отдыхала от роли Ани Найман. Всю прошлую неделю Аня с дочками пробыла в Лондоне, где встречалась с подругами – женами беглых и пока еще нет олигархов. Их разговоры были Ане неинтересны, и они не были ее подругами, но Марк просил поддерживать контакты. Аня поддерживала.
– Я не брезгливый.
Вдоль прохода потянулись тесные зарешеченные отсеки. Там вповалку сидели и лежали люди. Помещение напоминало зверинец и будто сообщало заключенным, особенно женщинам в грязном тряпье, что-то обезьянье.
Сразу после посла позвонил полковник Мюрадов. Представился – Оперативно-розыскное управление ФСБ, полковник Мюрадов. Аня поняла, что Мюрадов и есть московский коллега. Но не поняла чей. Мысли эти, как и все, что не составляло внутренний ход ее существа, прошуршали поверху, будто гонимая ветром листва. Раз, и нету.
– Товарищ капитан, кольцо я вам и так отдам. Вы ж его ищете?
Как ни успокаивал себя Андрей, что это еще не тюрьма и самых диких ужасов здесь быть не должно, теперь он сам себе не верил. Здесь было тягостнее, чем в полицейском участке. Словно задержанного готовили к аду еще до суда. В этом, по-видимому, состояло местное милосердие: человек должен спускаться в преисподнюю постепенно, шаг за шагом, чтобы не умереть в тот миг, когда он там окажется на самом деле. Ну а те, кто до ада не дойдет, то есть будет неожиданно оправдан, испытают суровость исправительной системы и не захотят впредь нарушать закон даже в мелочах.
Полковник Мюрадов сообщил, что у них плохие новости: ее муж – главный российский олигарх Марк Наумович Найман – пропал. С ним пропали еще какие-то люди, которых Аня не знала. Про одного – Кляйнберг? – она слышала от Марка, но не встречала. Слова Мюрадова доносились словно сквозь вату и тонули в суррейском саду: им здесь было не место. Слова Мюрадова были чужие, как незнакомый человек на мосту среди ночи.
– Всегда приятно иметь дело с женщиной не просто красивой, но и умной, – заметил Сорокин. – Что бы мы без вас делали – ума не приложу.
В самом конце коридора было почти темно. Охранник проскрежетал ключом в замке и отворил перед Андреем тяжелую дверь его чистилища.
Аня молча слушала и ожидала, что Мюрадов извинится и скажет, что ошибся номером. Мюрадов извинился и попросил ее срочно прилететь в Москву для помощи следствию. Аня согласилась. Она не знала, как помочь следствию, но привыкла не спорить.
– Я тоже, – призналась Маргарита Вильгельмовна.
Пятнадцать квадратных метров бетона, нары вдоль стен, в углу – порыжевшая раковина, невысокая, в половину человеческого роста перегородка, откуда несло нечистотами. Здесь было тише, чем в многолюдных камерах, зато зловоние сбивало с ног.
Дочки остались в Лондоне: школа. С ними остались повариха, две горничные, шофер, охранники и воспитательница-англичанка. Три раза в неделю приезжала Елена Константиновна – учительница русского языка. Ане Найман она не нравилась: не смотрела в глаза, все время улыбалась и тихим интеллигентным голосом рассказывала об успехах дочек: выучили наизусть стихи Пушкина, написали сочинение по Некрасову. Идем по программе российской школы. Но грамматика пока хромает, нужно работать. Аня улыбалась в ответ и проявляла интерес, потому что привыкла делать то, что от нее ожидали другие. Что другие ожидали от Ани Найман.
Он вернулся к бумагам, достал папку, которую буквально распирало от многочисленной переписки. Лохматая была папка, толстая, неопрятная, зато на ней красивым акимовским почерком было выведено: «Текущее». Скривившись, потирая начинающий ныть висок, капитан просматривал требования, циркуляры, ориентировки, сводки, отмечая на бумаге даты и суть поручений – по преимуществу невыполненных. Вдруг насторожил уши: скрипнула входная дверь, кто-то пошел по коридору.
На нарах сидели двое. Камера явно была предназначена для иностранцев. Длинный и худой, почти скелетообразный мужчина лет сорока, с головой гладкой, как яйцо, в посеревшей майке и бесцветных шортах по колено, чистил зубы всухую. При появлении Андрея он, не вынимая щетки изо рта, произнес:
Ее в России никто не ждал – кроме Мюрадова. Мать пять лет назад похоронили в далекой кубанской станице, откуда она попала на север после техникума и куда вернулась сразу после замужества дочери. Аня была там однажды, маленькая: мамина родина пахла чесноком и недозрелыми помидорами. На похороны она не полетела, послала кубанской родне денег. Вернее, послал Марк: он был очень семейный и не мог понять, отчего Аня не горюет по своим умершим родителям, как горевал по своим он.
Шаги все приближались, легкие, пружинящие. Стук в дверь. Сорокин переложил пистолет на стол, прикрыл бумагой.
– Hi.
– Войдите, кому не спится?
– Привет, – рассеянно бросил Андрей, не заметив, что отвечает по-русски.
Он вообще мало что в ней понимал, кроме ее тела: знал, как и где. И когда. Но Ане Найман это было не важно. Даже в юности секс не вызывал у Ани ни сильного желания, ни острого любопытства, и она отдавала себя неумелым спешащим мальчикам, потому что от нее этого ожидали: она была самая красивая девочка в школе – светло-русая, высокая, длинноногая, васильковые глаза с поволокой, будто в них затерялся хмельной туман, и пухлые, чуть приоткрытые губы – словно в ожидании. Аня Найман выглядела как красивая порнозвезда-нимфоманка, и она носила эту внешность, как носят хорошо сидящее, но нелюбимое платье: нужно надеть. И как можно быстрее снять и повесить подальше в шкаф, когда вернешься домой.
– Это я, – представился Колька Пожарский, входя и опуская на пол два чемодана.
Он оглядывал этот голый интерьер и как будто не мог найти в нем места для себя. Он себя в нем не видел.
– О, русский? – вскинулся белобрысый парень, сидевший, свесив ноги, на втором ярусе напротив долговязого.
Ее встретили в Шереметьеве, сначала отвезли в их загородный дом на Рублево-Успенском, оттуда в московскую квартиру на Большой Дмитровке. Аня, Мюрадов и незнакомые люди в темных недорогих костюмах и косо завязанных галстуках ходили по комнатам, перебирая вещи Марка, отыскивая следы, но следов не было. В офисе тоже никто ничего не знал: Марк не сообщил, куда и с кем едет. Вышел и не вернулся.
Обычные чемоданчики, фанера потертая, местами ободранная.
– Русский, русский…
Мюрадов выспросил у нее подробности последнего разговора с Марком – когда, про что, кто кому звонил. Извинился и задал неудобные вопросы: не думает ли она, что Марк хотел оставить семью и что у него была другая женщина. Аня об этом не думала, но выбрала сказать правду: не хотел, а женщина была. И не одна. Она не сердилась на мужа, потому что глупо переживать из-за того, что не мешает твоей жизни. Женщины, которых заводил Марк, не мешали, и Аня была им благодарна, ведь они брали на себя часть его внимания, и Аня Найман могла побыть одна, с собой, в себе, закутавшись в собственную медленно текущую жизнь, как в теплый плед холодным вечером. Ей было уютно одной, и покой одиночества наполнял Аню светлой ровной радостью.
– Рад видеть. Зашел попрощаться? Уже переезжаешь?
Андрей первым делом подошел к раковине, открутил кран на максимум, чтобы ополоснуть руки, лицо, шею, грудь, да всего себя, куда вода попадет. Но кран захрипел и брызнул ржавчиной.
– Это не мои. Вот гляньте, что нашел.
Мюрадов пообещал искать следы – дело государственной важности, на контроле у Кремля – и сообщил, что будет нужна ее помощь. Аня Найман не хотела искать следы. Медленно, словно густое, льющееся в большую стеклянную банку молоко ее наполняло, заполняло осознание нового, давно не испытанного чувства: одна. И никому больше ничего не должна – ни благодарности за сказочную судьбу жены самого богатого человека России, ни заботы о дочках, ни обязанности играть в Аню Найман. Она сразу поняла – почувствовала, что Марк не вернется. Она была свободна. Наступило ее время стать собой.
Блин…
Дочки давно жили собственными жизнями, пролетавшими мимо Ани с непонятной ей быстротой: они росли, занимая в мире свои места, и Аня с радостью их отпустила: летите. Так отпускают воздушный шарик, оттого что ему место в небе, а не на ниточке в сжатом кулаке.
В одном чемодане, поменьше, оказалась рация «телефункен», как будто вчера упакованная, блестящая эбонитом и никелем. Во втором – тротиловые шашки, саперные спички, детонаторы в немецком пенале, куски черного «угля» – замаскированной взрывчатки. «Японские, – прикинув размер, понял Сорокин, – два на четыре дюйма».
Долгие годы Аня Найман чувствовала себя улиткой, спрятавшейся от мира в раковину. Мир пытался ее выманить, завлекал, зазывал, но Аня знала, что ее жизнь еще не началась: все эти годы она делала вид, что живет, растит дочек, любит мужа и им дорожит, пока настоящая Аня пряталась в перламутровой спирали – глубоко-глубоко.
– Здесь всегда так. Только захочешь жопу помыть, а хрен тебе… Как зовут-то?
Аня Найман ошибалась: она была не улитка. Аня Найман была гусеница, спящая в коконе и ждущая своего часа.
– Тут еще ручки какие-то, – Колька вынул из чемодана вечное перо, Сорокин немедленно перехватил его руку, скомандовал:
– Андрей.
Он наступил.
– Я Макс.
Мюрадов попросил ее не уезжать из Москвы – у следствия были вопросы. Аня согласилась, как обычно соглашалась с окружавшими ее людьми. Вечером она нашла среди множества ненужных бумаг в столе Марка копию паспорта их домработницы и купила на ее имя билет на автобус в областной центр, оттуда можно было добраться рейсовым до ее родного места. Она решила, что начнет новую жизнь там же, где окончила старую: в городке на широкой медленной реке, что текла к северному морю, замерзая на зиму. Летом по реке ходили буксиры, тянувшие длинные плоты из поваленного леса. Больше в их краях ничего полезного не росло.
Андрей тяжело вздохнул. Подошел к нарам и замешкался. Не мог решить, что выбрать: верхнюю полку над иностранцем или нижнюю – под белобрысым.
– Тихо-тихо. Положи-ка на место. Это, тезка, мина-сюрприз. Надавишь на клапан – и минус три-четыре пальца, а то и кисть.
В высоком сейфе московской квартиры Найманов, занимавшей два верхних этажа дома, среди чужих ей вещей и документов Аня нашла свое свидетельство о рождении и двадцать пачек в банковской упаковке по десять тысяч евро в каждой – двухсотенными банкнотами. Аня не знала, что Марк хранит дома наличные деньги, но не удивилась: он делал много вещей, что были ей непонятны и неинтересны.
– Бери подо мной, в обиду не дам, не думай, мы ж свои, – радушно предложил белобрысый.
Прикрыв чемоданы, два Николая присели за стол, чтобы отдышаться. Сорокин предложил чаю, Колька в три глотка осушил полный стакан.
Рано утром следующего дня Аня Найман уложила деньги в маленький чемодан вперемежку с бельем и двумя кофтами, надела легкий лондонский плащ и вышла из своей жизни.
– Ну что ж, Максим, будем знакомы, – Андрей устало опустился на нижнее место.
– Откуда дровишки?
– Сказал же, не Максим, а Макс, – он спустил сверху руку, похожую на лопату.
Плана не было, был позыв к движению. Москва – центр ее существования до отъезда в Лондон – казалась пропитанной прежним и оттого чужой, и Аня – пчелка, летящая на запах цветочного нектара – оставила Москву за стеклом автобуса, увозившего ее в областной северный город, откуда шли маршруты до ее родины.
Андрей рассеянно ее потряс:
– Да из казармы. Из подпола в вашей комнате, Николай Николаевич. Я случайно понял, – стал объяснять Колька. – Шарики давеча из кармана у меня выпали, помните? Ну и скопились в одном месте. Я решил глянуть, простучал доски, а там подпол. Хорошо заизолированный, можете убедиться – ни крошки не вымокло… Я так мыслю, Николай Николаевич, что он не просто так с вами комнатами махнулся, понимал, что у вас-то обыск делать не станут.
Она купила черную дешевую теплую куртку и сшитые в Турции черные джинсы в привокзальном магазине на Щелковском шоссе. У нее не было подходящей обуви – теплой, на толстой подошве, но Аня не волновалась: в маленьком чемодане лежало двести тысяч евро, и она чувствовала себя много богаче, чем в многомиллионном лондонском доме: это были настоящие деньги. Их можно было потрогать. Посчитать. И тратить, как она хотела.
– Окей, прости. Договорились.
– Ладно, проехали…
Сорокин кивнул, сказал: «Так, стоп», – и принялся перебирать бумаги в папке «Текущее».
Заплатив, Аня спросила у ленивой худой продавщицы-таджички, может ли она переодеться в примерочной кабинке. Та кивнула. Аня Найман переоделась и поглядела в зеркало. Там – в черном, новом и дешевом – отражалась Аня, но не Аня Найман. Она выглядела моложе и некрасивее. Аня себе понравилась.
Максу явно не терпелось пообщаться.
– Вот оно.
Аня походила по вокзалу в ожидании автобуса и купила горячие пончики. Она не ела пончики много лет: никто в их окружении не ел пончики. Ели много всякого – самого удивительного, но не пончики.
– А это Мартин, голландец.
Документ, который он искал, предписывал усилить профилактическую работу в районе железнодорожной платформы района в связи с перемещением через нее…
Аня съела все пончики из синего бумажного кулька и запила кока-колой. Она оглядела просторный зал вокзала “Северные Ворота” и подумала отдать стоящий у ее ног магазинный пакет со старой дорогой одеждой кому-то из сидящих у вокзальных стен нищих: смогут продать. Или станут носить сами. Но решила этого не делать: ей больше не для кого быть хорошей, а быть хорошей для себя Ане было ни к чему.
– Hi, Martin, – Андрей кивнул долговязому.
– …составов стратегического назначения, код а-девять.
Она вышла на улицу, нашла большой зеленый мусорный бак и выбросила туда жизнь Ани Найман.
– А-девять. Это что, Николай Николаич?
Голландец, жуя зубную щетку, слегка мазнул рукой по воздуху.
– Уран, – машинально пояснил капитан, ощущая, что в голове один за другим взрываются «хиросимы». – Что и требовалось доказать.
– Ваще человека ни за что упекли, вонючки узкоглазые.