– Заходим.

Они вошли, аккуратно прикрыв дверь, и оказались в обычной прихожей обычного барака. Слева за причудливым фанерным ящиком, на котором был выжжен крест, сидел бодрый дядька, крючковатый, лысый. Он перестал перебирать бумажки, глянул остро поверх очков и осведомился, вроде бы радушно:

– Вам кого, граждане?

Гоманов открыл удостоверение, спросил в ответ:

– Вы Скорин Вячеслав Игнатьевич, староста?

Тот нисколько не удивился, не испугался, подтвердил:

– Так точно.

– У вас тут некий отец Валаам присутствует?

– Числится. Служит, – подтвердил тот. – Вам вызвать или обождете?

– Обождем, – сказал Генка. – Войти можно?

– А как же, милости просим.

Открыв дверь, староста посторонился, впустив гостей.

Держался он по-хозяйски, говорил громче, чем следовало бы. Фигурки, маячившие в полумраке, завертели головами в зеленых платочках, но молчали. Внутри было темно, торжественно, кругом были развешаны березовые ветки, на полу повсюду лежала подвядшая травка. Генка, сощурившись, зыркал по сторонам, и Чередников понимал, к чему это. Он уже знал, что на родной Кубанщине до прихода в милицию Гоманов трудился в пожарной охране, и до сих пор и не может пройти мимо датчика «дэ-тэ-эл», чтобы не ткнуть в него зажженной спичкой. А тут целое помещение сухих веток и травы, да еще свечи горят на дощатом полу без негорючей подложки – это все для Генки как красная тряпка для раздражительного быка, у него даже ноздри раздувались и пальцы сводило от желания составить протокольчик.

Шурику же тут нравилось. Тепло, чинно, все вокруг было зеленое, какое-то праздничное, даже лики со старых икон смотрели приветливее, чем до того видел Саша. Другие образа лежали на двух деревянных распорках, похожих на пюпитры дирижеров, устланных расшитыми золотом рушниками.

Народу было немного, и все женщины. Одна что-то читала из большой старой книги, заложенной тканевой закладкой. Еще трое деловито, но бесшумно прибирались у больших подсвечников. В уголочке поп за другим «пюпитром», тоже накрытым таинственно мерцающей золотом тканью, что-то втолковывал какой-то гражданке – отсюда не поймешь, дамочка или уже бабуля, – одетой темно и скромно. Саша, оказавшись рядом с чем-то похожим на гроб, тоже под золотым покровом, не сдержался, украдкой провел рукой по поверхности и ужасно удивился: пальцы ощутили протяженные бугорки швов, то есть не сплошная это тряпка. В свечном свете сразу не разберешь, но ощущения убожества и бедности, которые возникают при виде стачанных лоскутков, и в помине не было. Чередников отошел, специально под другим углом глянул: на лицевой стороне ткани четко проступал лишь единый, очень красивый узор – и ни следа швов, лоскутков. Надо же, какие мастерицы.

Поп завершил разговоры, дамочка отошла от него, промокая глаза платочком, служитель культа ушел куда-то за перегородку, потом вновь появился, но уже совсем в другом виде, с какой-то золотой штукой на плечах. Вышел высокий, черный, абсолютно лысый, встал перед облупленными позолоченными вратами и что-то стал негромко то провозглашать, то читать нараспев. Громко хлопнула дверь, но ни поп, ни кто-либо из присутствующих и ухом не повели, как будто думали о чем-то другом, а то и были не тут, а где-то далеко отсюда, не в бараке, продуваемом всеми ветрами, и не на берегу Финского залива, и даже не на Земле.

В общем, все было до такой степени чинно, что Шурик засмущался: они тут не к месту возникли.

Тут подал голос староста. Без церемоний позвякивая ключами, как бы нарочно тогда, когда все свечи погасили и какая-то старушенция в черном начала читать что-то особо торжественное, спросил:

– Тут обождете или в сторожечку проводить?

Было неудобно, аж пятки горели.

– Пошли, – шепнул Генка, – нечего верующим мешать. Нам бы только отца вашего Валаама не пропустить, мы специально из Москвы прибыли.

– Не пропустите, – пообещал старик с такой уверенностью, как если бы речь шла о его домашней собачке, убежавшей гулять, которая все равно никуда не денется.

Он проводил их к выходу, снова нарочито громко хлопнув дверью, провел снаружи вдоль здания к торцу, где был отдельный вход, ввел на крылечко.

– Осторожно, скользкие доски.

Они прошли в большую комнату, внешний вид которой порождал в памяти полузабытое слово «светелка». По стенам стояли длинные столы, высокие, срубленные из сосновых досок шкафы под потолок, а посредине простирался от стены до стены выскобленный стол.

– Я покамест откланяюсь, – сообщил староста. – Чаю захотите – вот там самовар. Вы с печью справитесь?

Гоманов заверил, что сладят, и староста ушел. Вскоре выяснилось, что Генка сильно прихвастнул и с русской печью обращаться он не умел. Она взирала на них, насмешливо раззявив черное жерло, в котором издевательски тухли все щепки, закладываемые в него. Пока разбирались с нею, потратили всю щепу, пришлось искать топор, тесать еще. Разводимый огонь тоже вел себя по-свински, затухал. В общем, к тому времени, как наконец-то подоспел чайник и надо было искать уже чай (добренький старичок староста позабыл сообщить, где он), появился и поп. В обычной обстановке он выглядел куда менее внушительно, хотя в его присутствии все равно ощущалась некоторая неловкость, точно в гостях у кого-то весьма значительного. К тому же, войдя, он по-особенному взмахнул ладонью, но вовремя спохватился и протянул ее для рукопожатия:

– Приветствую вас, молодые люди. Ко мне?

– К вам, если вы отец Валаам.

– Я самый.

Неопределенного возраста – могло быть ему от сорока до семидесяти, – широкий, но какой-то плоский, к тому же сутулый, ни одного волоса на голове, даже бороды и бровей не было, из-подо лба так и зыркали острые темные глаза. Мигом оценил ситуацию, раздул печь пожарче, извлек три чашки, жестянку, щедро сыпанул крупно порубленного чая, выложил несколько кусков сахару, открыл банку с медом. И, оглядев гостей, достал из ящика пару сушеных рыб.

– Не стесняйтесь, наверняка голодные.

Быстро побормотал что-то, глядя в угол, перекрестился и сел с ними за стол. Чередников, хоть и живот подводило, побрезговал руки пачкать, а Генка, не чинясь, умело и не без удовольствия принялся чистить рыбу, выкладывая кусочки на общую газету. Поп, поблагодарив, стал обсасывать плавник, оставляя тешу и прочие аппетитные детали без внимания. Выслушав гомановские вопросы, помолчал, потом заговорил сам, глухим, негромким, приятным голосом, по-волжски окая, то и дело подкашливая.

– Скончались, стало быть? Обе. Ну что ж, все легче. Царствие небесное, хорошие женщины были. Мы их все за здравие поминаем…

Пододвинул к себе небольшой потрепанный ящичек, похожий на картотечный, в котором стоймя были вставлены небольшие прошитые вручную самодельные блокнотики, достал нужный, перелистнул, вычеркнул, открыл второй, записал.

«Ничего себе, небесная канцелярия», – подумал Саша, допивая чай, косясь на газету. Жрать хотелось – страсть, но все равно взять рыбу не решился, неловко.

– И вы, стало быть, что-то узнать хотите, товарищ… старший лейтенант, верно?

– Так точно.

– А что ж я вам рассказать могу?

– Хотелось бы выяснить несколько вопросов, связанных с потерпевшими Каяшевыми.

– Что ж, прошу.

– При этом я предупреждаю вас об ответственности…

Поп прервал, подняв костистую ладонь:

– Стойте, товарищ старший лейтенант. Это я вас должен предупредить: я не смогу вам ответить на вопросы, которые будут касаться тайны исповеди, – и тотчас чуть смягчил свое заявление: – Конечно, напомнить. Вы ж и так все это знаете.

– Разумеется, – начал было Генка.

Тут зашуршали по-мышиному за стенкой. Отец Валаам, не оборачиваясь, выдал предписание:

– Вячеслав Игнатьевич, вы желаете поучаствовать в разговоре?

Из темноты прихожей сконфуженно ответили:

– Не извольте беспокоиться, батюшка.

– Тогда попрошу вас оставить нас, сделайте милость. Тут дело не хозяйственное, к тому же сугубо личное. Идите записочки подсчитайте, свечечки.

Выставив старосту, поп собственноручно закрыл за ним дверь и снова уселся за стол. Генка, правильно оценив ситуацию, покладисто попросил:

– Так расскажите, батюшка, что сочтете нуж-ным.

– Что ж, раз так. Много вам все равно не смогу рассказать, поскольку всех людей знаю с весьма специфической стороны.

– А я вам помогу, – пообещал Гоманов, – начнем с малого. Как давно вы знакомы с Ириной Владимировной?

– С ней самой – лет пять как.

– Какие были у вас отношения?

– Исповедовалась, – кратко ответил поп.

– То есть можно так и записать: дружеские отношения?

– Можно и так сказать, если угодно.

– Ну, допустим. Исповедовалась – это, стало быть, чем-то делилась.

– Да.

– И только?

– Почему ж, не только. Однажды ребенка крестила…

– У Каяшевой все-таки был ребенок? – уточнил Чередников.

– Нет, – по-прежнему лаконично ответил поп, – она выступала крестной.

Установилось молчание, которое прервал Генка:

– Продолжайте, батюшка.

– Да нечего мне вам рассказать. Помогала она в строительстве, как и многие.

– Кто же? Имена, адреса можете назвать?

– Могу, но не стану.

– Ну а, скажем, Каяшева чем вам помогала?

– Дело женское. Жертвовала щедро, рукодельничала. Да вот, тачала покровцы на престолы.

Чередников заметил:

– Надо же, я подумал, показалось. Так это ее работа? Вот это полотно, из лоскута?

– А, увидели? В темноте? Острое у вас зрение, – похвалил священник. – Так и есть. Все ее работа. Я, к слову, удивился: она на Троицу обещалась зеленые покровцы поставить, да вот и пропала. Потому и золотые пришлось ставить. Да, она пошила как-то облачение, когда старое износилось.

«Вот это мило, – кисло размышлял Чередников. – Получается, что тетка, по сути, чужая, шапочно знакомая, гоняет за тридевять земель, из Москвы, а перед тем сидит, подбирает лоскут к лоскуту дефицитных тряпок – просто так, за спасибо и здорово живешь. Не брешет ли…»

Видимо, Генка подумал о том же, потому что спросил:

– Позвольте, гражданин Валаам… простите, как ваше отчество?

– Можно отец Валаам, – разрешил тот. – Если вам неловко, то Кирилл Александрович, это по паспорту.

– Хорошо. Вы все-таки поясните. Мы ведь от вашей системы отношений далеки. По каким причинам женщина нерелигиозная…

– Откуда вам знать?

– …столичная, занятая, ценный работник, к вам регулярно наезжала с такими, скажем прямо, сомнительными дарами?

– Почему же сомнительными? Хотя я понимаю, к чему вы ведете речь, – заверил поп, чуть улыбаясь, тонко. И, прежде чем Генка успел порадоваться, добавил: – Уж будьте добры, не шейте хозяйственное. Вижу я, человек вы ловкий, но ведь и я тут не более чем наемный работник, за все староста отвечает. А он, как понимаете, человек надежный, ваш то есть…

– Не серчайте, батюшка, я для себя спрашиваю, – тотчас подчеркнул Гоманов, лишь ушами чуть порозовев.

Поп заверил:

– Ни в коем разе не серчаю. А вот откуда брала эти вот ткани – уж простите, не ведаю. А ездила она потому, что… исповедовалась! Отношения духовного родства… ну как вам пояснить-то? Есть у вас врач, который сызмальства вас знает, а у вас болезнь. Будете к нему ездить хоть на край света.

– У нас везде врачи хорошие, – тотчас прицепился Генка.

Саша же понимающе промолчал. Разумеется, прав поп, совершенно то есть. К маме как-то товарищ аж из Комсомольска-на-Амуре прилетал, специально мост поправлять и переставлять коронку, которую Вера Владимировна ставила еще в те далекие времена, когда была лишь молодым специалистом. На тамошних холодных ветрах воспалилась десна, пошла «гулять» металлическая часть…

– Вы совершенно правы, и это прекрасно, – не стал спорить отец Валаам. – А вот Ирина и приезжала, и жертвовала щедро, и за мамочку, и особо за отца…

– А отца вы знавали тоже? – тотчас спросил Гоманов.

– Было дело, – помедлив, подтвердил поп.

– Давно?

– С тридцатых годов, с Ленинграда знакомы.

– Так она ленинградка? – вскинулся Шурик.

– Вы не знали?

Поп задал этот вопрос вроде бы просто, мимоходом, но ноздри у Генки дернулись и щека. Взял Гоманов след.

– Родилась она в Ленинграде. Отца я ее знал.

– Так вы, как это говорится… друг семьи? – уточнил Генка.

При этих словах лицо священника дернулось, по нему как будто рябь пошла. Он кратко подтвер-дил:

– Мы общались.

– Когда, как долго?

– С отцом? То есть лет с десять, если не путаю, как раз когда меня освободили.

– В пятьдесят третьем, – невинно подсказал Гоманов.

– Нет, чуть позже, – невозмутимо поправил отец Валаам.

– И что же, старик Каяшев тоже у вас как это… исповедовался?

– Да, однажды.

– Вы так точно помните?

– Конечно. Я всех помню.

Генка замолчал и принялся разделывать вторую корюшку, а Чередникову почему-то показалось, что именно сейчас молчать и не надо – да и хотелось поскорее закончить этот странный разговор.

– Простите, батюшка, а кем же трудился отец Ирины Владимировны? – спросил Саша и тотчас осекся.

Генка на него поглядел как на прилюдно обделавшегося, поп – с удивлением.

До Шурика дошло, что в самом деле неловко получилось, но он нашелся:

– Послушайте, но если бы мы все знали, то не стали бы вас беспокоить…

– Справедливо, – одобрил поп, – прощения прошу. Я-то думал, что вам все обо всех известно, а мне – лишь то, что сами рассказывают. Не проверяю трудовые книжки.

– Так поведайте, что знаете, – деланно добродушно попросил Генка, бросив на Чередникова многообещающий взгляд.

– Я многого не знаю, – добродушно, но все-таки с некоторым напряжением проговорил поп. – Трудился Владимир Иванович по снабжению, еще с тридцатых годов, сперва в Ленинграде, потом в Москве, там заболел, потом и на пенсию вышел. Собственно, все.

Замолчал.

– Точно ли все? – спросил Гоманов.

– Все, – подтвердил поп.

Тут вдруг, моргнув, погасло электричество. Было тихо, лишь молотил дождь за окном, в темноте весело потрескивали разгоревшиеся дрова, подмаргивали ярко-алые угли. Отец Валаам, встав, взял кочергу – Генка, как бы невзначай, сунул руку за полу, и Шурику показалось, что щелкнула отстегиваемая кобура. Впрочем, поп всего-навсего принялся шуровать в горниле, разбивая угли. По-прежнему молча извлек свечу, зажег ее, выставил на стол.

И что интересно, только что чередниковские мысли разбегались, а теперь, когда возник теплый золотистый овал, образованный живым огнем, куда-то пропали все думы, а перед глазами стояли эти двое, как бы спаянные воедино. Оба лица резкие, причудливые, только поп светлый, яркий, как будто сам источник огня, а не отражение, покойно сложил руки на столе, Генка же – черный, как уголь, как темнота поглощающая, вытирал газеткой свои ужасно красивые, длинные, беспокойные пальцы. И выражения лиц у них было разное: поп как будто совершенно ни о чем не думал и смотрел… да-да, именно куда-то внутрь себя, и для него не существовало ничего вокруг, даже его визави, у которого лицо было, напротив, как у злодея-шпиона, собиравшегося раскрыть инкогнито резидента.

Говорить «при свечах» совершенно не хотелось, но дело есть дело. Генка, хотя и посидел какое-то время молча, поддавшись общей нирване – только огоньки чертиками плясали в черных глазах, – заговорил, и в его голосе отчетливо звучали змеиные нотки.

– Я искренне сожалению о том, что вы, уважаемый батюшка, не желаете посодействовать в установлении истины.

Показалось или поп улыбнулся по-доброму, ужасно снисходительно? Скорее всего, просто свечной свет так отразился.

– А вот если бы вы согласились ответить на все вопросы, то, может, не потребовалось бы…

Поп поднялся, присел около печи, принялся ворочать угли, и удивительно смотрелся на фоне алого пламени его черный силуэт с острыми, широкими плечами, точно сложенные крылья скрывались под черной ветхой рясой. Спокойно, самым обыденным голосом сообщил:

– Да вам, дорогой мой, и так ничего не потребуется.

– Откуда ж такая уверенность?

И Генка пошел с козырей:

– Вот, к примеру, как у вас насчет пожарной-то безопасности? Или, допустим, свечки откуда? И служите, батюшка, явно не на отработке, масло чистое, вазелиновое. Да и купол – лес свежий, покрашено недавно…

– Ах это, – священник глянул на ходики на стене, – что ж… желаете – так работайте, это ваша задача. Если же по-человечески, по-людски, я вам так скажу: пора закругляться, да и я устал чрезвычайно.

Даже при свечном свете было видно, как кровь прилила к лицу Генки, и все оно пошло глубокими складками, точно смятая бумага, ноздри раздулись, некрасиво скривились тонкие губы. И все-таки он молчал, явно ожидая продолжения разговора, которое последовало.

– Вот, чтобы вы себя не беспокоили…

Поп, встав, затеплил лучину, полез в какие-то закрома. А когда вернулся вновь в освещенный круг, то протянул внушительную папку.

– Что такое? – спросил Генка.

Отец Валаам благодушно предложил:

– Не стесняйтесь, изучайте. Только свечкой не наляпайте, документы все-таки. Знаете ли, я же всегда все с собой имею, чтобы не затруднять людей. Вы поймите, деточки, не о себе, о вас беспокоюсь, чтобы потом вам начальники не пеняли.

Он привычными, размеренными движениями, как большой пасьянс, раскладывал на столе бумаги, и было их так много, что и в глазах зарябило, к тому же свеча вдруг заплыла воском, стала какая-то полуслепая и еле живая.

– Вот, извольте видеть, сама медаль за оборону Ленинграда, и удостоверение к ней, вот справочка, от октября сорок третьего года Василеостровским райжилуправлением, о том, что я состоял бойцом группы эМПэВО… вот еще справочка: участвовал в деятельности городской и областной комиссий по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков. А, вот, желаю похвалиться, простите грех. Это особый случай – персональная телеграмма с благодарностью за пожертвование… подпись видите?

Сашка, глянув на лицо Генки, не выдержал и глянул тоже. И обомлел. Этот росчерк, лаконичный, без изысков, несмотря на все разоблачения и доклады, он бы из мильона узнал: «И. Сталин».

– Вижу, узнали. Насмотрелись? – добродушно уточнил отец Валаам. – Не шейте, прошу покорно, что там сейчас модно? Нам на отшибе не слышно. Незаконная торговля? Покупка масла вазелинового? И откуда краска на куполе – не скажу уж, простите. А сейчас давайте свезем вас на станцию, а то на электричку опоздаете, а ночевать у нас тут холодно. Отработки-то лишней нет, да и дров. – И снова показалось, или странный поп подмигнул – не издевательски, но, по сути, обидно.

* * *

Староста Вячеслав Игнатьевич, который в присутствии попа вел себя совершенно тихо, благочинно и исключительно вежливо, безропотно отвез гостей на трофейном «цундапе» с коляской к платформе. С отцом Валаамом попрощались кратко, смято, а в целом, исключая нескольких слов прощаний и благодарностей, молчали.

Лишь уже трясясь в электричке, когда покинули тощие тела остатки тепла, первым заговорил Чередников:

– Исключительно редкий жук этот поп.

– Ничего себе так, серьезный товарищ, – признал Гоманов с деланым равнодушием.

– А в рапорте что напишем? – спросил Саша таким же манером.

Несмотря на то что Генка явно пребывал не в своей тарелке, он изобразил полную беззаботность:

– Так, ерунда. Я скорее за другое. Надо бы уточнить насчет Каяшева-старшего, что за фрукт? Успокоились на том, что скончался папаша, а вдруг дело в нем? Если он сам так активно каялся, а потом еще и дочка продолжала за него милостыньки носить, уж нет ли чего интересного.

– В самом деле, Гена, чего это мы с тобой не уточнили… до того, как сюда выдвигаться? – спросил Чередников и вновь прикусил язык.

Гоманов рассердился:

– Я еще раз повторяю: не все сразу! А если ты такой умный, что преступление можешь раскрыть за здорово живешь, не покидая кабинета – так и отправляйся на Бейкер-стрит.

Шурик хотел ответить, но решил рта не раскрывать, чтобы не растерять последнее тепло. Все-таки как промозгло, холодно в Питере – жуть.

…Лишь погрузившись в «Стрелу», с сердитым видом расположившись и свирепо выпив первый стакан горячего чаю, Гоманов подостыл и признался:

– Обделался я, Шурик. Бывает. Утерлись и работаем дальше, как положено. Понял?

– Понял я, понял.

Однако смирение и кротость на этот раз не помогли, Генка только еще больше заводился:

– А что, ты без греха? У тебя, между прочим, все номера телефонов из Каяшевской книжки проверены?

– Нет, – кротко признался Чередников, – я говорил.

– Сколько осталось?

– Один.

– Что за номер?

Саша, достав свой оперативный блокнот – школьную тетрадку, – открыл его там, где был записан номер телефона. Гоманов смотрел то в тетрадку, то на Сашу, щурился и многозначительно хмыкал, так что совесть Чередникова не выдержала, и он покаялся:

– Тут, Гена, такая история, вот этот номер, московский, был замаран…

– Экспертам отдавал?

Саша хотел было соврать, но засмущался:

– Сам справился. Там видно было…

– Шурик, короче.

– Валя. Кэ три-восемьдесят шесть-двадцать три.

– На Большой Дмитровке? – уточнил Гоманов. Он какое-то время смотрел то в тетрадку, то переводил взгляд на Чередникова, то туда, то сюда, потом вздернул брови:

– Шурик, родное сердце, а ты уверен, что правильно разглядел номер?

Буквально пять секунд назад Чередников был уверен, причем на сто десять процентов, но теперь, под Генкиным пронизывающим взором, засомневался:

– Ну как сказать-то, чего нет… а, собственно, в чем дело?

– Ни в чем. Ничего, – Генка потер подбородок, скрежеща щетиной. Она у него ужасно быстро отрастала, приводя в невольный трепет чистоплотного Чередникова. Он и сейчас невольно скривился.

– Ну не корчись, как черт от святой воды, – попенял Гоманов. – Я почему спрашиваю. Тут с месячишко назад, чтобы не соврать, встречался мне похожий телефончик, только на конце не три, а восемь.

– И что же?

Генка сказал, почему-то крайне веско:

– Этот телефон был установлен в квартире Шаркози. А у тебя где этот номер?

Чередников смотрел на него с абсолютным, незамутненным непониманием, совершенно не разумея того, что услышал. Потом просто признался, что не знает.

– Большая Дмитровка, пятнадцать, квартира двадцать три.

– Не знаю, – совершенно обескураженно повторил Саша.

– Что ты на меня уставился, как папуас на зеркало? Кто такой Шаркози, не ведаешь?

И снова последовал тот же беспомощный ответ.

– Оно и видно, недоразвитый, – бесцеремонно заявил Генка. – И откуда же ты такой выполз, из-за какого Урала?

Чередников надулся, но сдержался. Не дождавшись ответа на свою провокацию, Гоманов перевел дух и продолжил уже спокойнее:

– Я спрашиваю не для того, чтобы тебя добить. Уточняю потому, что дело было громкое, и ведь не так давно. Шаркози, неужели не слышал?

Саша послушно, но уже устало подумал и признал, что по-прежнему не припоминает.

– Яков Шаркози – говорит что?

– Вроде бы знакомая фамилия, но так-то нет.

– Из театра «Ромэн»?

– Нет.

Тогда Генка, отбросив церемонии, прямым текстом выдал, что речь идет об интимном друге дочери человека с Очень Громкой Фамилией, причем в сердцах использовал такие выражения, что у воспитанного Саши уши вспыхнули.

– Нет, – утомленно повторил он.

– Ну, немосквичу простительно, – признал ядовитый Гоманов. – Этот актерчик, Шаркози, как говорится, вагонами тащил, и все преимущественно контрабанду. Шуровал долго, пять лет и три месяца, и погорел по чистой случайности – отработал личный момент. С чего-то взял и поссорился со своей этой…

Гоманов употребил сквернейшее слово, которое к женщинам обычно не применяют.

– То есть…

– Котовать отправился, загулял, что ли, или кого помоложе нашел. Эта-то ведь лет десять как признанная красотка на селе. И вот дурак-то, они уж не любовники были, расписались под большим секретом, тайно, чтобы до папы не дошло сразу же. Уж каким образом она узнала – неясно, но ударилась в обиду, поплакалась кому следует – и все взяли: сперва под козырек, потом в оборот бела лебедя, кочергу блудливую. Какое-то время спустя, само собой, она остыла, да побежала по кабинетам просить за Яшеньку, только вот уж нечего было поделать.

– Не знал я, – признался Чередников. – Ну а теперь он где?

– Сидит. Пять лет с конфискацией, а где конкретно – пес его знает.

– Что ж, полагаешь, что эта… или этот Валя имеет к нему отношение?

Генка снова поскреб щетину на выпирающем подбородке:

– А вот как раз эту малость и надо нам с тобой выяснить… Труднехонько будет, у них ведь как собачья свадьба: одно на другом, и все слоями. И что это за Валя – брат не брат, жена или любовница, сестра, – будем копать. Возможно, что эта дрянь… тьфу, не говорят о покойных плохо, ну, Каяшева. Халтурила портниха по-парижски, а Яша Шаркози был известный пижон. По описи одних костюмов было двадцать восемь, да такие, что хоть на первомайский парад. И легко предположить, что когда он загремел под суд, то Ирина Владимировна решила от греха подальше и телефон вымарать. Пока все логично?

– Более чем.

– А ты номер уточнял на телефонном узле?

– Да.

– Что говорят?

– Ничего определенного. Молчит телефон.

– Подумаем, – пообещал Генка, – на память завяжи узелок. Поковыряемся. – Он замолчал, подумал и, зевнув во весь рот, вдруг заявил: – Слушай, и хрен бы с ними со всеми покамест. Спать хочу.

И завалился на жесткую полку, проигнорировав и матрас, и чистое белье. Прямо головой на свернутую постель, только скинул ботинки. Добродушная заботливая проводница увидела и ужаснулась, и даже попыталась разбудить, но Чередников не позволил. Она удалилась, чуть не плача. Повезло им с проводницей: чисто везде, хоть с пола жуй, чай вкусный, рыбой не воняет, и сахару два куска, а не половина от одного.

Генка Гоманов похрапывал, свернувшись клубком, а Саша не то что мечтал о самостоятельном подвиге, но размышлял. Понятно, что мнения его никто не спрашивал и никто не собирался выслушивать его соображения относительно всего происшедшего, но все-таки возникала крамольная мыслишка: в чем смысл коллективной работы, если все равны, но кое-кто равнее?

«Чем этот вот, что сопит в две дырочки, умнее меня? Чем выше, если оставить в сторонке звание? И чем честнее? Я ж вот, как дурак, все ему выкладываю, доверился, отношусь к нему в высшей степени некритично, думаю, что он все уж учел. У него ж опыт, он же главный! А тут, по ходу дела, выясняется, что и Генка не без греха. Зачем, спрашивается, мы потащились в Ленинград вместо того, чтобы изначально изучить каяшевскую родословную? Потратили время, деньги – командировочные, проездные, что там по бухгалтерии положено. Возможно, что и немного, да и небольшая пустышка, но ведь если каждый так будет разъезжать…»

Шурик крамольную мысль не додумал, оборвал, но на дрыхнувшего начальника начал посматривать уже с некоторым превосходством. С этим непохвальным чувством так и задремал сидя. Проснулся как по заказу, когда за окнами замелькали знакомые огни Крюково. Состав, отдуваясь, вразвалку, неторопливо тащился по рельсам; слева показалась ограда колонии, далее, за офицерской общагой – его, чередниковский дом. Как жаль, как неудачно, что поезд не останавливается! Сейчас бы завалиться, влезть под горячий душ, переодеться в чистое, кофейку дернуть – у мамы-то всегда есть лучший, бразильский, – поспать хотя бы час-полтора, а там можно снова куда угодно.

Подморгнув, пропали огни отчего дома, поползли туманные поля, утыканные избушками, обычными деревенскими и цыганскими – огороженными ветхими частоколами, где всегда шумно, многолюдно и бестолково. Все дворы утыканы палками, увешаны тряпьем, вокруг пасутся лошади различной степени дистрофии. Не нужны современным цыганам скакуны, они вот на электричках предпочитают передвигаться. И все-таки и среди этих разных домов, среди которых попадались настоящие дворцы, совершенно классически пылали костры, рассыпая искры в темное небо.

«Пушкина на них нет – порадовался бы старик, – подумал Шурик. – „Цыгане шумною толпою” по-прежнему шляются, только теперь голова по их поводу болит у участковых…»

На ум пришел неведомый ранее цыган Яша со странной фамилией Шаркози, и в голову полезли философские мысли: куда ж тебя, болезный, потянуло со своей гитарой из родного табора? Вот остался бы тут, под чернильными небесами, завел бы гарем, детишек чумазых настрогал, сидел бы у костра, а не в клифту на Колыме.

«А неплохо было бы завалиться к нашим цыганам. Они, ясно дело, оседлые, но наверняка все про всех знают, у них же телеграф по всей стране. Вот будь на моем месте Пал Палыч – не стал бы рассусоливать, остановил бы поезд, а то и на ходу бы спрыгнул, завалился бы в табор, спели бы ему „пей-до-дна” и все бы выложили: и кто такой или такая Валя, и где искать».

Ну это все бредни, конечно, мечты. И к оседлым цыганам надо приближаться, оставив дома под замком все мало-мальски ценное: облепят, как вши, и хоть в исподнее денежки припрячь – выкрадут вместе с исподним. Как-то крюковский участковый пришел паспорта проверять на двор к тамошнему баро – всего табора как не бывало, а заодно и табельный «ТТ» пропал. И лишь когда несчастный, наверняка утирая слезы, дал клятву уйти и забыть к ним дорогу, так тотчас тамошняя бабка, раскинув картишки, сообщила, где «власть» пушку свою «выронил».

«Нечего к ним лезть без нужды. Покамест», – решил Чередников и задремал.

* * *

Правильно заметили еще древние: человече, не превозносися, а то падешь с не меньшим грохотом. Стоило погордиться, пусть и про себя, неявно – так и мигом получил. Стоило заявиться на Петровку, так выловили обоих. Вадим Дементьев пригласил некурящих коллег в место, специально отведенное для пагубной привычки, и устроил еще более оперативную оперативку, чем та, что ждала у руководства. Начал издалека:

– Ну-с, как колыбель революции?

– Стоит, – осторожно заверил Гоманов, чуя подвох.

– Вот это хорошо. Теперь скажи-ка мне, Геннадий Николаевич, всех ли ты Волковых проверил по книжке Каяшевой, раздел «В»?

Генка отчетливо клацнул зубами, Чередников облился холодным потом. В самом деле, он видел в списке две фамилии «Волков» и две буквы «П», но почему-то свято был уверен, что это один и тот же Волков. А с Пал Палычем молодежь, само собой, не работала.

– Что опять не так? – спросил Генка премерзким голосом, старательно не глядя на Сашу.

– Все в полном порядке, – заверил Дементьев, – ты не напрягайся так. Уже все решили. Ну вот так случайно выяснилось, что разные Волковы. Второй Волков, Павел Петрович, представь себе, сотрудник Гохрана. И вот, вызывает Филатова сам…

Гоманов втянул сквозь зубы прокуренный воздух.

– Спокойно, – снова призвал старший товарищ.

– Филатова, – повторил Гоманов чуть не со стоном.

– Ты ж понимаешь, снимают очередную серию, Пал Палыч сотоварищи трется тут же, натуры да опыта набирается, вот и заглянул к любимому руководству, поздороваться. Генерал стариной тряхнул туда-сюда, ну и за рюмкой чаю расколол Пал Палыча, что есть, мол, еще один Волков, и тоже, представь себе, был в друзьях с Каяшевой. Наш спрашивает: а его как, вызывали уже? Пал Палыч: понятия не имею. Проверили книжечку – да, имеется. Позвонили, а тот и рад сотрудничать: я, говорит, ждал, когда вы меня вызовете, да и сам к вам собирался, да вы опередили. А так нет, никто не звонил мне…

Дементьев замолчал, принялся пускать колечки, щуря хитрый некрупный глаз.

Саша, избегая смотреть в сторону Гоманова, не без зависти любовался на дымное художество. Все-таки жаль, что по юности не приучился, а теперь здоровье не то, и посвистывать в груди начало. А ведь совершенно очевидно, что человек некурящий лишает себя колоссальных возможностей. Эва какие информации тут парят, промеж табачных дымов. Оно, конечно, поджилки трясутся, но все-таки хорошо, что услышал, по крайней мере, неожиданной выволочка не будет.

– Так что в итоге? – поторопил Гоманов, глянув на часы. До официальной оперативки оставалось всего ничего.

– То и есть, – по своему обыкновению невозмутимо завершил мысль Дементьев. – Ювелир Волков подтвердил сообщение актера Волкова: имелась у Каяшевой коллекция разного рода ювелирных изделий, и весьма богатая. Между тем ни дома на Беговой, ни тем более на пожарище в Морозках ни пса не обнаружено. – Тут старший товарищ скосил глаз на Чередникова: – Верно говорю, товарищ, знакомый с местным материалом?

– Я ж только участковый дачного поселка. Не мое это дело…

Уцепившись за повод, Гоманов полыхнул, как керосин:

– Скажи пожалуйста, а что же твое дело? Букву «В» всего-то просили отработать, а Волков на какую букву? А бодро как утверждаешь: все сделано, ничего не ведаю, вот только Валя осталась…

– Валя? Что за Валя? – тотчас спросил Дементьев мимоходом, вроде бы дружелюбно-участливо, но сжалился: – Ладно, ладно, – глянул на запястье, – пойдем уж. Сразу вам все цеу выдадим, по горлышко.

На официальной оперативке полковник Филатов не то что «выдал», но кое-какие соображения высказал.

– Задаю прямой вопрос: почему ты, Гоманов, не отработал товарища Павла Петровича Волкова, входящего в твою компетенцию?

Много мог сказать Генка, и потому Чередников скукожился, как сморчок, ожидая выволочки. Но Гоманов, поиграв желваками, доложил, что произошло типичное недопонимание и накладка:

– Исключительно по моей вине, Макар Иванович, молодой сотрудник Чередников не сообразил, что Волков Павел Павлович и Волков Павел Петрович, у коих совпадают инициалы, на самом деле разные персоны. Виноват.

– Все, что ли? – обождав, уточнил Филатов. – Вот и славно. Что с Ленинградом?

Выслушав краткий отчет о поездке, полковник смягчился:

– Действовали правильно, хотя одного оперативника на одного попа было бы вполне достаточно. Результаты не сказать, чтобы положительные, но… что тебе, Чередников?

– Товарищ полковник, там в оформлении… ну, интерьеров, использован лоскут, причем ткань весьма дорогая. Напрашивается вывод, что поставляла им это Каяшева.

– Правда. Версия о том, что по хозяйственной части у Каяшевой имелись грешки, лишний раз подтверждается. Что ж, отработать и этот момент. Запросим смежников, нет ли у них сигналов, материалов. С Ораловой пообщайтесь, выясните мотивы конфликта. Вызвать ювелира Волкова, опросить по поводу драгоценностей, возможно, он в состоянии описать, что искать. Если да, то составить и разослать ориентировки. Так, теперь по другим делам.

В завершение оперативки полковник Филатов попросил остаться уже двоих, Гоманова и Чередникова.

– Прилюдно я тебя, Геннадий, не стал возить по столу, цени.

– Спасибо.

– Ешь на здоровье. Впредь повнимательнее. Чередников, доложи, что с книжкой по твоему отрезку.

– Макар Иванович, а что, другие буквы уже отработали? – не сдержался Гоманов.

– Гоманов, не испытывай терпение руководства, – посоветовал полковник, – оно безгранично лишь теоретически. Я с вами беседы веду лишь потому, что вы – самые молодые и наименее опытные; будь постарше – влепил бы служебное несоответствие и отправил бы куда подальше. Все доступно?

– Так точно, – буркнул Генка. – У меня на букву «А» имеется ялтинский телефон, «А. Майер, фото». В телефонном справочнике значится такой, но не отвечает. Пока не удалось выяснить, возможно…

«Ах ты зараза! – возмутился про себя Шурик. – У самого, значит, прореха на прорехе, а на меня все бочки катит!»

– Прямо сейчас я тебе выпишу командировку в Ялту, – прервал Филатов. – Губы закатай. Разберись с тем, что под руками.

– Под руками, – дернув губой, продолжил Генка, – второй момент – на букву «В» имеется момент, до конца не выясненный. Телефон, вымаранный Каяшевой из книжки…

– Как это?

– Карандашом перечеркнут, многократно, – послушно уточнил Чередников, – зачирикан химическим карандашиком.

– Как установили, что под этим, как ты говоришь, зачириканным?

– Визуальный осмотр…

– Удобно иметь подчиненных с рентгеновским зрением. Дальше.

– Телефон был установлен в квартире Якова Шаркози.

Вопреки ожиданиям, полковник не удивился, не ухватился за версию, и огонька энтузиазма в глазах не загорелось.

– Что ж, возможно, они были связаны: насколько я помню, он редкий был тряпичник. И что?

– Хотя бы то, что при обыске у него не нашли всех тех сокровищ, о которых – помните? – докладывали осведомленные люди, – пояснил Генка. – Может, он их, чуя арест, передал Каяшевой, а потом она, например, отказалась отдавать… ну и произошло убийство.

– Домыслы, сплошные домыслы, – снова прервал полковник. – Воображение – вещь хорошая, но опираться надо на факты. Намечтать много что можно, причем не в ту сторону. Или хочешь к Шаркози сгонять?

– Не особо.

– Согласен, хорошего мало, да и не Ялта, колония Таежлага. К тому ж, принимая во внимание удаленность, ну и все остальное, вряд ли он способен кого-то на что-то организовать. Хотя, конечно… так, момент. Почему номер телефона Шаркози вдруг на «В»?

Генка объяснил и предположил: