Роберт Дугони

Властелин суда

Отцу моему Уильяму, лучшему из известных мне людей; маме Пэтти, моей вдохновительнице; моему дорогому другу Эдду Вендитти — Господь спешит забрать к себе лучших.
Благодарности

Как и в каждом предприятии, благодарности тут заслуживают многие. Всем вам я бесконечно благодарен за время, потраченное на меня, и за ваш талант. Ваша интуиция помогла мне в работе над книгой. Если я забыл кого-то упомянуть, он знает о своем вкладе, потому что труд его — в этих страницах. Ошибки же — мои и только мои.

Моя особая благодарность, как всегда, Дженнифер Маккорд, консультанту северо-восточных издательств и моему доброму другу, приютившему мои писания и помогающему моей карьере. Шерифу города Редвуда Пэту Моргану и сотруднику Управления по охране окружающей среды и бывшему агенту ФБР Джозефу Хиллдорфу — спасибо за то, что ввели меня в курс работы полиции, разрешали болтаться среди полицейских и досаждать им своим любопытством. Джеймсу Финну, знатоку оружия, — за его увлечение в особенности, а также за его разнообразную эрудицию вообще. Ваша помощь неоценима. Роберту Капелле, доктору медицины, — за его более чем тридцатилетний опыт в области патологоанатомии и проведении вскрытий; он очень помог мне узнать новые и весьма изощренные способы убийства. Бернадетте Крамер, клиницисту-фармакологу, много рассказавшей мне о лекарствах и их действии на организм, а также о внутреннем распорядке больниц, в особенности психиатрических. Я и не знал, что моя сестра такая умница. Спасибо также тем библиотекарям, которые указали мне, где следует искать ответ на каждый из моих вопросов.

Благодарю моих добрых друзей и бывших коллег по «Гордону и Рису», Сан-Франциско, которые за двенадцать лет нашей совместной деятельности познакомили меня с тонкими и не очень тонкими особенностями юриспруденции. Благодарю также новых моих друзей и коллег в «Шифрин», Сиэтл, — Олсена, Шлемлейна, Хопкинса и Терезу Гетц; гибкость и снисходительность этих высокопрофессиональных юристов и моих друзей позволили течь воде из кранов, а электричеству струиться по проводам, что побуждало меня писать мои художественные и нехудожественные произведения; мои жена и дети особенно вам благодарны.

Благодарю Сэма Голдмена, блестящего преподавателя журналистского искусства, одного из лучших на Западе. Вы научили меня писать и пристрастили к этому занятию.

Моим агентам: Джейн Ротросен, Дональду Клири и всем сотрудникам агентства Джейн Ротросен, а особенно — Мэг Рули. Вы — выше всяких похвал. Я и раньше так говорил. Вы обладаете тремя ценнейшими качествами: неизменной доступностью для писателя, неизменной заинтересованностью в его работе, неизменной готовностью прийти на помощь. Я всем вам обязан очень многим. Мэг, в следующий же мой приезд в Нью-Йорк — за мною ужин!

Я крайне признателен талантливым сотрудникам «Тайм Уорнер бук труп». Особая благодарность издателю Джейми Рабу за его доброжелательность и за то, что дал приют моей книге. Спасибо Беке Оливер за ее настойчивую и успешную работу по продвижению «Властелина» на международный книжный рынок. Спасибо артдиректору Энн Туми за классную и оригинальную обложку, редакционным сотрудникам Пенине Сакс и Майклу Кару, работавшим над рукописью, — благодаря их стараниям я стал выглядеть лучше, чем я есть, спасибо рекламному агенту Тине Андреадис. И конечно же, спасибо Колину Фоксу, моему редактору, всегда бывшему на моей стороне, всемерно заботившемуся обо мне и «Властелине суда». Мы непременно должны распить бутылочку, и безотлагательно.

При всех ваших замечательных качествах в общении с вами я изо всех сил пытался обнаруживать лишь сильные стороны моей натуры. Все сомнения и скулеж я приберегал для моей жены Кристины. Но, несмотря ни на что, она не теряла веры в меня. И эта вера была даже больше собственной моей веры. И я, Кристина, остаюсь самым горячим из твоих поклонников.



Потерянный, я вновь обрел себя, Слепой, теперь прозрел. Джон Ньютон. Гимн «О, благодать». 1779


1

Сан-Франциско

Шаркая ногами, они вошли в зал суда — вылитые сан-францисские бродяги: плечи ссутулены, головы опущены, словно в поисках завалявшейся где-нибудь на тротуаре монетки. Дэвид Слоун сидел, опершись локтями на солидный дубовый стол и сложив пальцы пирамидкой с вершиной возле самых губ. Такая поза производила впечатление глубокой задумчивости, однако на самом деле Слоун фиксировал каждое движение присяжных. Семеро мужчин и пять женщин вернулись на предназначенные им места в ложу присяжных на возвышении за красного дерева барьером; наклонившись, чтобы достать оставленные на мягких креслах записные книжки, они уселись, свесив головы и потупившись. Когда они подняли головы, взгляды их, миновав Слоуна, устремились к соседнему столу — месту достопочтенного адвоката истца Кевина Стайнера. То, что присяжные избегали встречаться взглядом с ним, Слоуном, можно было счесть грозным предзнаменованием. Эти взгляды, прямо обращенные в сторону противника, отозвались в Слоуне отчетливыми звуками похоронного колокола.

С каждой новой из четырнадцати последовательных профессиональных побед Слоуна, имевших результатом его неуклонно возраставшую популярность, адвокатские конторы подбирали ему все лучших и лучших оппонентов. А лучше, чем Кевин Стайнер, адвоката уж просто не было. Он был звездой сан-францисского юридического небосклона. Голову Стайнера венчала серебристая, уже слегка поредевшая шевелюра, его улыбка могла растопить лед какой угодно толщины, а ораторское мастерство было отточено декламацией шекспировских строк на драматических подмостках в колледже. Заключительную речь Стайнера смело можно было назвать блестящей.

Хотя Слоун и предупреждал своего клиента, что ему не следует реагировать на возвращение в зал присяжных, сейчас он почувствовал, как Пол Эббот наклонился к нему. Рукав костюма от Хики-Фримена потерся о плечо стандартного синего блейзера Слоуна. Свою ошибку клиент усугубил тем, что попытался загородиться, поднеся к шевельнувшимся губам пластиковый стакан с минералкой.

— Мы пропали! — шепнул Эббот, словно читая мысли Слоуна. — Они не глядят на нас. Ни один не глядит!

Слоун сохранял величавую и неколебимую неподвижность человека, находящегося в абсолютном согласии со всем творящимся вокруг, и выглядел совершенно невозмутимым. Эббот, однако, не успокоился. Отбросив всякую маскировку, он опустил стакан.

— Я плачу вам и вашей фирме по четыреста долларов в час не для того, чтобы проигрывать, мистер Слоун. — Изо рта Эббота несло дешевым красным вином, стакан которого он выпил за обедом. Вена на шее, вздувавшаяся всякий раз, когда он сердился, сейчас вылезала из-под белого накрахмаленного воротничка, набухшая, как река, готовая вот-вот выйти из берегов. — Единственное, почему я вас нанял, это потому, что Боб Фостер говорил моему деду, что вы никогда не проигрываете. Для вашей же пользы вам следует расчихвостить этого подонка.

Высказав эту угрозу, Эббот прикончил стакан минералки и, откинувшись на спинку кресла, оттянул шелковый галстук.

Однако и на этот раз Слоун не отреагировал. Вот бы примериться хорошенько и одним движением локтя опрокинуть Эббота в его кресле, после чего спокойно выйти из зала, но не бывать тому. Разве мыслимо, черт возьми, бросить такого клиента, как внук Фрэнка Эббота, близкий друг и постоянный, каждое субботнее утро, партнер по гольфу Боба Фостера, управляющего директора корпорации «Фостер и Бейн». Происхождение и обстоятельства вознесли Пола Эббота, сделав его наследником многомиллионного предприятия — охранной фирмы Эббота, а также худшим из всех возможных клиентов Слоуна.

Эббот для удобства своего предпочел забыть краткий период, когда служил главным менеджером фирмы и своей некомпетентностью разрушил многое из того, что по крупицам создавал в течение сорока лет его дедушка, но именно этот краткий период послужил причиной его привлечения к суду, из-за чего он и находился сейчас в зале. Сотрудник охранной фирмы Эббота, трижды привлекавшийся к суду за управление транспортным средством в нетрезвом виде — обстоятельство, которое могла бы обнаружить простейшая кадровая проверка, сидел за столом дежурного в вестибюле сильно под мухой. Он клевал носом и потому пропустил к лифтам дважды судимого за изнасилование Карла Сэндала, не спросив у него пропуск. Сэндал шатался по коридорам здания до позднего вечера, пока не застал юриста Эмили Скотт одну в ее кабинете. Там он жестоко избил женщину, изнасиловал и задушил ее. Ровно через год после этой трагедии муж Скотт возбудил дело против охранной фирмы Эббота от своего имени и имени их шестилетнего сына, обвиняя фирму в насильственной смерти миссис Скотт и требуя шесть миллионов долларов компенсации. Слоун склонял Эббота уладить дело миром, особенно после того как предварительное следствие обнаружило множество невыявленных нарушений со стороны других сотрудников фирмы, но Эббот наотрез отказался уступить, как он выразился, «этому пройдохе Брайену Скотту».

Краем глаза Слоун уловил еле заметный кивок, которым Стайнер ответил на взгляды присяжных. Профессиональная выучка не позволила ему улыбнуться, он лишь тихонько прикрыл свою папку и опустил ее в свой служебный портфель — помятый и поцарапанный за тридцать лет судейских баталий. Работу свою Стайнер выполнил, и оба они — и он, и Слоун — это знали. Охранная фирма Эббота потерпела поражение и при допросе свидетелей, и в юридическом обосновании, а всего лишь потому, что президент фирмы оказался форменным надутым ослом, не послушавшимся советов Слоуна, включая и тот, что не стоит являться в сшитом на заказ двухтысячедолларовом костюме в душный зал суда перед лицом присяжных, большинство которых простые работяги, — единственный смысл, который они могут усмотреть в подобном жесте, это желание пустить на ветер дедово состояние, едва для этого представится повод.

Сидевшая на своем насесте под огромной золотой печатью штата Калифорния верховный судья Сандра Браун отложила в сторону стопку бумаг и, достав из рукава черной мантии носовой платок, вытерла им лоб. Хитроумная система кондиционирования, встроенная в это современное здание, дала сбой под натиском жары, вдруг охватившей город и заставлявшей сейчас служащих то и дело вытаскивать ярко-оранжевые удлинители и портативные вентиляторы за собой в коридоры и гужеваться там. После заключительной речи Стайнера судья Браун в качестве акта милосердия объявила десятиминутный перерыв. Слоун воспринял это как временное освобождение. Но освобождению вот-вот наступал конец.

— Мистер Слоун, теперь ваше заключительное слово.

Поблагодарив судью Браун, Слоун окинул беглым взглядом чернильные каракули в своем блокноте.

Но все это было лишь игрой.

Никакой заключительной речи перед ним сейчас не лежало. После выступления Стайнера он вслед за ним сунул свои записи в портфель. Он не имел ничего, что можно было бы противопоставить Стайнеру — его страстному мелодраматизму, набросанной им ужасной картине последних мгновений жизни Эмили Скотт и вопиющей небрежности дежурного. «Расчихвостить этого подонка» Слоуну было нечем.

В голове была пустота. Наполненный зрителями амфитеатр за ним шуршал, обмахиваясь веерами и бумажками, как конгрегация баптистов где-нибудь на Юге, — белые листики так и мелькали. Назойливый гул ручных вентиляторов напоминал неумолчное жужжание невидимых насекомых.

Толкнув назад кресло, Слоун рывком встал.

В глазах вспыхнул и померк яркий свет — ударом молнии свет прошиб его болью, начиная от затылка, резанул глаза. Он ухватился за край стола, и перед глазами вновь возникла, наплывая и тут же отступая в туман, теперь уже такая знакомая картина: женщина лежит на земляном полу, вокруг истерзанного тела кровавая лужа, растекающаяся ярко-красными ручейками. Удержавшись от брезгливой гримасы, Слоун постарался прогнать картину обратно во тьму и пошире открыть глаза.

Судья Браун слегка раскачивалась в своем кресле, и слышалось ритмичное, похожее на тиканье часов поскрипыванье. Стайнер тоже сохранял полнейшую невозмутимость. В первом ряду амфитеатра между двух остальных своих дочерей сидела Патриция Хансен, мать Эмили Скотт. Руки трех женщин были перевиты и крепко сцеплены — так держатся за руки демонстранты в пикете. На секунду Патриция отвела стальной взгляд своих серо-голубых глаз от Слоуна, скрестив его со взглядами присяжных.

Усилием воли Слоун распрямился, вытянувшись в свой полный, шесть футов и два дюйма, рост. За время процесса, начиная с первой своей речи в этом зале, он из своих ста восьмидесяти пяти фунтов сбросил целых десять, но на глаз такая его внешняя и внутренняя деградация — неизбежное следствие питания в фастфудах, постоянного недосыпания и непреходящего стресса — не была заметна. Колебания в весе он учитывал, и в шкафу у него хранились костюмы разных размеров. Присяжные ничего не заметят. Он застегнул пиджак и сделал несколько шагов по направлению к присяжным, но те не дрогнули, оставив его молчаливо стоять у барьера, — нежданный родственник, встреченный нелюбезно в надежде, что, поняв это, он вскоре уйдет.

Слоун ждал. Вокруг него гудел и поскрипывал зал, воздух густел от человеческих испарений.

Присяжный номер четыре — бухгалтер из Ноуи-Вэлли, все время усердно строчил что-то в своей тетрадке, но сейчас поднял глаза первым. Затем это сделал номер пятый — русоголовый сезонный рабочий. Девятый номер — афроамериканец, тоже рабочий, строитель. Он тоже поднял глаза, хотя его руки остались демонстративно и вызывающе скрещенными на груди. За девятым последовал номер десятый. Третий, седьмой... Глаза распахивались, как щелкающие фишки домино, — любопытство присяжных отрывало их подбородки от груди, заставляя приподнимать голову, пока это не сделала последняя, двенадцатая присяжная. Слоун развел руки в стороны ладонями вверх, подобно священнику, движением этим приветствующему паству. Поначалу выглядевший диковато, жест этот был оправдан: он словно показывал, что руки Слоуна пусты, что он не запасся ничем себе в помощь, никакой бутафорией.

Он открыл рот в полной уверенности, что слова явятся сами собой, как с ним происходило всегда, явятся и потекут одно за другим, нанизываясь на невидимую нить, как бусинки в бусах, — одно за другим, беспрепятственно и без видимых узелков.

— Вот, — сказал он, — кошмарная картина, преследующая каждого из нас. — Руки его скрестились на диафрагме. — Вы дома моете посуду в кухне или купаете ребенка в ванной, или нее смотрите по телевизору какой-нибудь матч — словом, заняты самым обычным повседневным делом. — Он сделал несколько шагов влево. Головы присяжных повернулись вслед за ним. — В дверь стучат. — Он сделал паузу. — Вы вытираете руки кухонным полотенцем, говорите сыну, чтобы не включал кран горячей воды, и подходите к двери, косясь на экран телевизора. — Теперь он прошелся вправо и, остановясь, встретился взглядом с присяжным № 7, школьной учительницей из округа Сансет, настроенной, как было ему известно, самым решительным образом против его клиента. — И вы открываете дверь... — Женщина судорожно глотнула. — На пороге двое мужчин в неприметных серых костюмах, за ними вы различаете полицейского в форме. Они спрашивают вас, называя ваше имя и фамилию полностью. Вы слишком часто видели подобное по телевизору, чтобы не понять, зачем они явились.

Женщина еле заметно кивнула. Он двинулся вдоль ряда. Кончик пера бухгалтера замер на странице блокнота. Строительный рабочий расцепил скрещенные руки.

— Вы тут же предполагаете несчастный случай. Вы мысленно молите их сказать, что с женой все в порядке, но выражение их лиц и само их появление на вашем крыльце говорят, что нет, не все в порядке.

Белые бумажные листки теперь лежат неподвижно. Стайнер снимает ногу с колена и подается корпусом вперед с озадаченным и недоуменным выражением лица. Патриция Хансен перестает стискивать руки дочерей и хватается за барьер с видом человека, вознамерившегося в последнюю секунду воспрепятствовать венчанию жениха и невесты, сообщив о непреодолимых к тому препятствиях.

— Тон их суров и будничен. Они говорят без обиняков: «Вашу жену убили». Ваш шок выражается в смятении и нежелании поверить. На секунду вы укрываетесь за абсурдной мыслью, что это ошибка, что они ошиблись адресом. «Это какая-то ошибка», — говорите вы. Но они опускают глаза: «Простите, но ошибки тут нет».

— Вы выходите на крыльцо: «Нет. Только не с моей женой. Взгляните на мой дом. На мою машину на подъездной аллее». Широким взмахом руки вы обводите соседние дома: «Взгляните на моих соседей. На тех, кто тут живет. Здесь не бывает убийств. Потому мы и поселились тут. Это безопасный район. Дети катаются здесь на велосипедах по улице. И спим мы с открытыми окнами. Нет! — Голос ваш звучит умоляюще. — Произошла ошибка!»

Он делает паузу, чувствуя, видя по блеску глаз, что они жаждут продолжения, жаждут успокоительного рокота его речи, хотят впитывать, всасывать в себя его слова, как наркотик из шприца.

— Нет, ошибки не произошло. Несчастный случай. А вернее — продуманный. Заранее просчитанный шаг больного и ущербного в социальном плане человека, психопата, нацеленного в этот вечер на убийство. А раз так — никто и ничто не могли сбить и отвратить его от намеченного.

Он широко раскидывает руки, словно укрывая присяжных этим жестом от боли, признавая всю трудность предстоящей им задачи.

— Хотел бы я, чтобы вам надлежало ответить лишь на простой вопрос: действительно ли Эмили Скотт явилась жертвой ужасного и бессмысленного убийства? — Это была тонкая ссылка на заключительную речь Стайнера. — С этим, я уверен, согласен каждый из здесь присутствующих.

Присяжные утвердительно наклоняют головы.

— Хотел бы я, чтобы обращенный к вам вопрос был сформулирован так: «Пострадали ли супруг и малолетний сын убитой от гнусного поступка Карла Сэндала и продолжатся ли их страдания в дальнейшем?»

Он переводит взгляд с одного лица на другое.

— Да, и страдания их нам даже трудно вообразить. — Слова его сливаются с завораживающим жужжанием ручных вентиляторов. — Но не на эти вопросы призваны вы ответить, в чем вы поклялись. И каждый из вас в глубине души это знает. Что и делает таким трудным ваше положение. Трудным и болезненным. Поставленный перед вами вопрос не решается с помощью эмоций. Чтобы ответить на него, требуется разум, хотя в самом произошедшем нет ничего разумного — оно бессмысленно. В самом деле, преступление Карла Сэндала разумом непостижимо, разумному объяснению не подлежит. И таким оно и останется.

По щекам русоголового сезонника заструились непрошеные слезы.

Слоун поглядел на одного из присяжных — автомеханика из округа Ричмонд, и в ту же секунду что-то подсказало ему, что именно этого человека выберут старшиной.

— Всеми силами души я желал бы уметь предотвращать бессмысленные жестокие преступления недочеловеков, нацеленных на насилие. Всеми силами души я желал бы сделать так, чтобы никто больше не открывал дверей навстречу известию, подобному тому, что получил Брайен Скотт. Всеми силами души я желал бы помешать Карлу Сэндалу сделать то, что он сделал. — Он чувствовал, что установился контакт, чувствовал, что враждебность, с которой поначалу встретила его слова часть присяжных, теперь улетучилась, что теперь они на его стороне. — И, однако, тут мы бессильны. Что мы можем противопоставить этому? Разве только жить в постоянном страхе, забаррикадировав окна и двери, забиться в клетки, подобно зверям, что же еще, что — я вас спрашиваю!?

Теперь он потупился, отведя от них взгляд; он отпустил их. Они открыли ему двери, они дружелюбно приветствовали его на пороге. И в ту же минуту Слоун понял, что больше от него ничего не потребуется. Охранное предприятие Эббота дела не проиграло.

А он всеми силами души желал помешать и этому тоже.

2

Блумбери, Западная Виргиния

Припарковавшись под осинами, офицер полиции Чарльзтауна, Западная Виргиния, Берт Куперман мусолил кнопку рации, зажав ее между большим и указательным пальцами подобно рыбаку, ощупывающему леску. Но как ни старался, найти крючок он не мог, и добыча вот-вот готова была ускользнуть от него.

Это не было внутренним сообщением. Дежурил в тот вечер Кей, а ни один человек в здравом уме не спутал бы его приятный, врастяжку, западно-виргинский говорок с речью того, чьи обрывочные слова долетали до Купермана из передатчика. Это могла быть парковая полиция — дорога в предгорьях хребта Блуридж-Маунтинс проходила по краю Национального парка «Медвежий ручей», и район этот курировался парковой полицией, но частота иная: сообщение передавалось на волосок от частоты 37,280 мегагерц, почти на их собственной частоте, частоте чарльзтаунской полиции. И это его озадачивало.

Куперман наклонился к рации, продолжая теребить кнопку — чуточку вправо, затем влево, опять вправо.

Ну давай! Выкладывай! Хоть что-нибудь! Господи, да он всему будет рад. Десять часов из двенадцатичасовой ночной смены в пятницу уже прошли, и он приканчивал шестую чашку черного кофе, а веки все равно смыкались, как сдвигающиеся двери гаража. Чертово полнолуние, кажется, обмануло, вселив иллюзорную надежду. Может быть, все это ерунда и суеверие, но факт тот, что в полнолуние маньяки активизируются и выползают. Когда они выползают, двенадцать часов дежурства пролетают с быстротой двенадцати минут.

А вот сегодня — нет.

Сегодняшняя ночь длится и длится, словно прошло уже двенадцать дней. Ну, по крайней мере, ему предстоят выходные, когда он с женой и новорожденным сынишкой отправится к ее родным в Южную Каролину и он сможет отоспаться и всласть поохотиться. Мысль об этом, да вот этот голос по рации, дразнящие и будоражащие обрывки слов, — единственное, что способно еще заставить его бодрствовать и не клевать носом. Голос этот явился ниоткуда, когда Куперман, припарковавшись у обочины, принялся за сандвич с салатом и яйцом, который тухнет теперь в машине.

Валерий Георгиевич Шарапов

«Пожарная про... восемь миль с... возле... ки».

Холодный пляж

© Шарапов В., 2024

Вот опять — слабые, прерывающиеся, но такие волнующие. Черт побери, если он упустит такой случай!

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

«...под кустом... у ре... вы... пояса». Видимо, человек. Похоже, обнаруженный в кустах. Куперман с усилием вслушивался, «...несомненно, мертв».

Глава 1

«Черт побери! — Куперман откинулся назад и хлопнул по рулю. — Наверняка егерь какой-нибудь». С ними вечно что-то случается. Но ему, кажется, подфартило. Он включил двигатель «шевроле» и, развернувшись, выехал с ответвления на основную дорогу.

Черная ночь накрыла район. Переливались звезды – далекие, холодные. Небо сливалось с морем, горы пропадали из виду. Трасса всесоюзного значения пролегала восточнее, а данный боковой отрезок выходил к морю, минуя несколько населенных пунктов. Машина вышла из-за поворота, и дальний свет фар разогнал сумрак. Лучики света отражались от скал, блестели на капоте. «Волга» ГАЗ-24 шла бодро, работала современная подвеска, дефекты покрытия дорожного полотна практически не ощущались. Обозначилась старая асфальтовая дорога, ограниченная справа дорожными столбиками. За ними склон, обросший травой, – где-то пологий, где-то крутой. С левой стороны к трассе примыкали мощные скалы – бугристые, иссеченные расщелинами. Справа на удалении колыхалось Черное море – словно монстр ворочался под одеялом. Ровно гудел двигатель – машина была практически новая, да еще и оборудованная по заказу кожаными сиденьями, литыми дисками. Прямой участок оказался длинным, водитель прибавил оборотов. «Волга» слушалась, как дрессированная лошадь, плавно разгонялась. Провал в асфальте все же попался чувствительный, машину тряхнуло. Ойкнула женщина, сидящая рядом с водителем.

Опять затрещала рация.

– Господи, Жорик, пожалей же мои мягкие ткани…

«...мертв».

Водитель разразился утробным смехом. Он был упитанным, холеным, с породистым лицом. Толстые пальцы уверенно сжимали руль. Спутница была высокого роста – колени упирались в приборную панель. Стройная, с точеной фигурой, с пышными волнистыми волосами – глаз не оторвать. А уж «мягкие ткани» – на пять с плюсом! Единственное досадное обстоятельство – Лариса носила очки, плохо видела. Но даже в этом имелась своя пикантность – чем не учительница младших классов на природе? Спутница демонстративно надула губки, отвернулась.

Куперман нажал на тормоз. Кофе из маленького термоса-кружки выплеснулся через край и обжег ногу. Приподнявшись, он подстелил под себя газету, подложил салфетки и тут же вновь ухватился за кнопку — влево, вправо.

Безрезультатно.

– Спокойствие, дорогая, только спокойствие, – урчал водитель, не сбавляя скорости. – Не пострадают твои нежные места. Ты же знаешь, я прекрасно вожу, терпеть не могу пользоваться услугами водителя. Чуть что сразу отпускаю парня. Но не всегда удается, сама знаешь, будь неладно это служебное положение… Ладно, не будем о грустном. Мы же уверенно смотрим в будущее, душа моя?

«Нет... нет... не надо! Возвращайся!»

Он притормозил перед поворотом, миновал его, не удержавшись от соблазна вплотную прижаться к ограничительным столбам. Женщина поежилась.

– Жорик, я верю, что ты первоклассный водитель, но… Знаешь, как-то еще не готова выяснять, есть ли жизнь после смерти.

Он выплеснул в окошко остатки кофе и откинулся в кресле. Луна дразнила, поглядывая на него с высоты. Мысль ударила, как отцовская рука, хлопавшая его по затылку за какую-нибудь очередную глупую промашку.

Мужчина с удовольствием рассмеялся.

А что, если парень тот не мертв, а, Куп? Что, если он еще жив?

– Вот что мне нравится в тебе, солнце мое, так это твое неистребимое чувство юмора. Пардон, не только это мне в тебе нравится. – Он продолжал веселиться. – Спокойно, Козлодоев, сядем усе! – скопировал он нетленную фразу из популярного фильма. – Эх, дождаться не могу, когда мы с тобой доедем до места, завалимся в мягкую постельку…

В крови забурлили беспокойство и кофеин. Он выпрямился. «Черт!»

Что, если он вот сейчас при смерти?

– Ты поэтому и потащил меня посреди ночи? – Лариса передернула плечами. – Терпеть не могу ездить по ночам. Не видно же ничего, и дорога опасная. Почему мы не могли до утра задержаться в… этой, как его…

Он опять включил мотор, но другая мысль заставила его вновь нажать на тормоз.

«Да разве его, черт побери, отыщешь?» Найти умирающего от раны все равно что искать иголку в стоге сена.

– В вонючей дыре, – подсказал водитель, – которую мы покинули двадцать минут назад. Нет уж, дорогая, так мы никогда не приедем. Постоялый двор в дыре – не наш уровень, согласись. Пусть они считают иначе, но мы ведь с тобой знаем? Я заказал чудесный номер в Меркадии – гостиница «Прибой», обслуживание по высшему разряду, три комнаты, вид на море, веранда, где я буду вечерами пить «Будвайзер», а ты – шнырять передо мной в костюме Евы. Сорок минут страха, дорогая, – и мы в Меркадии. Номер уже готов, халдеи ждут, поздний ужин в постель, а завтра с раннего утра на море, на яхту. Судно готово, ждет с нетерпением свою капитаншу… – Мужчина с нажимом погладил женщину по коленке, та шумно вздохнула, изобразила томную мечтательность. Но спохватилась, снова надулась:

Нехорошо получается.

– Но почему не Сочи, Жорик, не Адлер, не Сухуми, наконец? Что такое Меркадия, с чем ее едят? Я только вчера запомнила это название, оно постоянно выскакивало из памяти. Я не знаю никакой Меркадии…

«Знаю, черт возьми. Знаю».

Что сказал этот тип? Соображай! Напряги свою сонную башку и припомни, что ты услышал, коп!

– Ты многого не знаешь, обожаемая моя. – Похотливая конечность передвинулась по ноге – к тому месту, откуда она начиналась. Неохотно вернулась – все же не лучший момент. – Во-первых, Меркадия ближе всего того, что ты наговорила. Честное партийное, лучший курорт. Пока еще не оцененный нашим братом. Но скоро оценят, не волнуйся. В Сочи в это время полный дурдом. А в Меркадии красота, тихо. Уютный поселок, пляжи – сущая живопись, никаких тебе предприятий, госучреждений, место для настоящих ценителей…

«Я думаю. Соображаю». Но это было не так. Соображать он не мог. Мысли вертелись вокруг неизбежного столкновения с Джеем Рэйберном Франклином, начальником полиции Чарльзтауна. По ночам он вечно на страже, бродит в ночи, неприкаянный, что твой вампир.

– И никто не узнает, что ты проводишь отпуск не с женой, – не удержалась от язвительности спутница.

Пожарная просека.

– Фу, как пошло, – поморщился водитель. – Ну что ты все о старом и наболевшем… Товарищ, верь, взойдет она. – Мужчина от души рассмеялся. – Все пройдет, как говорится, все мы поженимся. Не веришь?

Куперман встрепенулся: пожарная просека. Он ясно помнит, что сказали «пожарная просека».

Да их здесь как собак нерезаных, идиот...

Он замолчал – дорога входила в крутой поворот. Кустарнику было тесно у подножий скал, он подбирался к дороге. За скалой обрисовалось ответвление влево. Там же указатель – «Розовое озеро, 2 км». Снова потянулись мрачные скалы. Справа впереди забрезжили редкие огоньки. Проплыл еще один указатель – «Паланга, 3 км».

Он потер затылок: «Что еще было сказано? Что еще?»

– Еще не Меркадия, – вздохнула Лариса. – Что за дыра? Ты должен знать, дорогой, полжизни, поди, здесь ездишь… – С губ уже срывалось «с кем попало», но женщина была неглупой, промолчала. Не хотелось начинать совместный отдых с разбирательств.

Восемь миль.

– Паланга-то? – живо отозвался спутник. – Ну, не совсем дыра, есть там санатории, пара неплохих гостиниц, да и антураж, в принципе, годный. Но в целом не фонтан – для неразборчивых пролетариев, к коим мы с тобой, слава КПСС, не относимся. Город небольшой, но город. Шум, гам, пыль, многоэтажки. Не волнуйся, мы в него не заезжаем, он там, под горой. Проскочим – и прямая дорога в Меркадию. Готова порадовать своего зайчика, Лариса Ивановна? – мужчина оскалился. – Первым делом, конечно, поедим, выпьем – за счастливые две недели, за то, чтобы лучше всех…

«Верно! Он так и сказал: «Восемь миль».

– За силу, держащую шляпу, – пробормотала, скромно потупившись, спутница.

Рация вновь ожила.

– А? Что? – оживился мужчина. – Это ты о чем, Лариса Ивановна?

При впадении реки...

При впадении реки.

– Вы вгоняете меня в краску, Георгий Михайлович. – Дама театрально изображала скромницу. – Старинный кавказский тост, неужели не слышали? Удивляюсь вам… Встретились обнаженные мужчина и женщина. Мужчина был в шляпе, женщина вообще ни в чем. Смутились – женщина прикрылась руками, мужчина шляпой. Потом он убрал руки – шляпа не упала. Так выпьем же за силу, держащую шляпу…

Шенандоа и Потомак.

Куперман ухватился за кнопку. Уловил.

Спутник смеялся с большим удовольствием. И поздно заметил, как на дороге возникла человеческая фигура! Фары озарили милицейскую форму, полосатый жезл в руке, бляху на груди – Государственная автомобильная инспекция. Взвизгнула Лариса, Георгий Михайлович машинально ударил по тормозам, с губ сорвалось непечатное слово.

Нет. Не Шенандоа и Потомак. Это слишком далеко.

«Должно быть ближе. А что ближе?»

– Да они издеваются! Не видят номера на машине? Откуда они вообще тут взялись?

Эвитс-ран.

– Успокойся, дорогой, это недоразумение, – пролепетала Лариса. Она и сама испугалась. – Ладно хоть не сбил его. Мы же ничего не нарушили, нет?

Мысль эта вспыхнула в мозгу, взорвавшись, как переполненный воздухом воздушный шар.

– Да пошли они… – Георгий Михайлович глухо и емко выругался. Скрипели подошвы – подходил инспектор. Лица не видно – козырек фуражки надвинут на глаза. Он зашел слева, выпал из освещенной зоны и навис над окном. В сердцах выражаясь, Георгий Михайлович опустил стекло. Сам, видать, понервничал, руки дрожали.

– Доброй ночи, – поздоровался инспектор. – Нарушаем, гражданин?

«Пожарная просека. Господи, да он же на дороге, проложенной по гари! Наверняка там! Вот она, отгадка!»

– Издеваемся, служивый? – вспыхнул Георгий Михайлович. – Что тут можно нарушить? В чем дело, любезный? Ослепли – номера не различаете? А ну-ка, внятно представьтесь, предъявите документ, я завтра поговорю с вашим начальством.

Он вышвырнул остатки сандвича в окно, включил фары, осветив стволы и ветви деревьев белыми и голубыми сполохами. Вывернув машину с усыпанной гравием обочины, он выехал на полотно дороги и нажал на акселератор.

Четыре минуты спустя Куперман, маневрируя на взгорках и придерживая одной рукой руль, повесил на рычаг микрофон. Он сообщил о том, куда направляется: к северу по автостраде № 27. По правилам, ему следовало запросить подкрепление, но он знал, что диспетчеру потребуется время, чтобы связаться с парковой полицией, а чтобы полицейские прибыли на место происшествия, времени потребуется еще больше.

– Старший лейтенант Мухин, – покладисто представился инспектор, – Палангинский отдел. Рядовая проверка на дороге, не надо нервничать, гражданин. Я выполняю свои обязанности. – Инспектор нагнулся, включив фонарь, осветил рассерженное лицо пассажирки, пустое заднее сиденье. Лариса сощурилась, отвернулась. – Выйдите из машины, гражданин, и предъявите документы. Если все в порядке, вас не будут задерживать.

Нет, это его дело — возможно, первый его труп. Путаница сомнений, слезящиеся от усталости глаза — все было вмиг забыто, он полон энергии, как засидевшийся на скамейке запасной, вдруг включенный в игру. Черт побери, как хорошо вдруг ринуться в атаку! Он бросил взгляд на небо и застонал:

– Это безобразие, я буду жаловаться… – Георгий Михайлович заворочался на сиденье. – Палангинский отдел говоришь, старлей? Хорошо, я запомню…

— Вот оно, полнолуние, мальчик мой!

– Георгий Михайлович, кончайте выделываться, – зашептала Лариса. – Разберитесь, только без скандала. Не забывайте, в каком мы положении…

Он поддал газу и, не снижая скорости, завернул. Пропустить дорогу, проложенную по гари, он не боялся — он мог бы ее отыскать и с закрытыми глазами. Эвитс-ран петляла здесь перпендикулярно дороге, а потом сливалась с Шенандоа. В феврале и октябре, когда шел лов форели и окуня, эта дорога становилась очень оживленной. Но в другие месяцы она была по большей части безлюдна — лишь изредка на нее ступал какой-нибудь охотник, пробиравшийся к Блуридж-Маунтинс. Что ни год или два, кто-нибудь из них отстреливал палец или запузыривал своему дружку в зад картечью. Возможно, и сейчас произошло нечто подобное, хотя говоривший, видно, был встревожен не на шутку. Куперман решил, что набирал он девять-один-один, почему его рация и уловила сообщение. Рассказывал же Моль историю, немало повеселившую их отделение, как его рация вдруг начала транслировать секс по телефону — баба и мужик несли невесть что. Может, Моль, конечно, все и выдумал, ведь он известный шутник — прочел небось заметку в «Пост» о сбоях в беспроводниковых передатчиках, как те вдруг вклиниваются в телефонные разговоры, вроде радиосигналов, которые улавливаются антеннами.

Мужчина распахнул дверь и, бурча под нос, начал выбираться из машины. Инспектор отступил, освобождая пространство. Лариса вздохнула и отвернулась, уставилась в окно. Внизу переливались огоньки Паланги. Йодистый запах с моря проникал через открытое окно, дразнил воображение. Она не сразу поняла, что происходит. Спутник хрипел, издавая горловые звуки. Георгий Михайлович так и не вышел из машины. Развернул корпус, опустил ноги на асфальт, начал подниматься. Инспектор ударил его ножом в живот, лезвие не вынимал, оно рвало ткани и органы, бесстрастно смотрел в глаза своей жертве. Георгий Михайлович затрясся, повалился обратно на сиденье, голова рухнула на колени любовницы. Лариса завизжала, но визг оборвался – в горле образовался ком. Она сбросила с коленей голову любовника, распахнула дверцу и вывалилась наружу. Голова пылала, страх погнал ее вперед. Она куда-то побежала, споткнулась о полосатый столбик, растянулась. Импортные джинсы были слишком тесны, но Жорику так нравились ее ноги! Задыхаясь, с распухающей головой, она поднялась, побежала дальше, не замечая, что потеряла очки. Мутная фигура выросла на пути – человек стоял, не предпринимая никаких действий. Лариса повернула обратно. Но и там, за капотом «Волги», кто-то был. Все расплывалось, она плохо видела без очков. Донесся смешок. Это весело?! Она, задыхаясь, снова развернулась на сто восемьдесят градусов. Клещи сжимались. Лариса отступила за пределы обочины, погрузилась в жухлую траву. Продолжала пятиться прочь от дороги, совершенно не соображая, что делает. От страха помутился рассудок. Два силуэта пришли в движение, медленно шли за ней. Прорезался голос, она завизжала, пятясь дальше. Споткнулась, упала в пустоту. Падала, по счастью, с небольшой высоты, обрыв от силы полметра, к нему примыкала терраса. Но Лариса подвернула ногу, боль отдалась во всем теле. Она поползла по траве, смертельно напуганная, даже не понимая, что обронила очки. Встала на колени – голова кружилась. Двое приближались, она пятилась на четвереньках, давясь слезами. Могла бы обернуться – но нет, не до этого. Колени провалились в пустоту, Лариса и ахнуть не успела. Вцепилась ухоженными пальцами в траву, но поздно, центр тяжести сместился. Разжались пальцы, она покатилась вниз по крутому склону, ударяясь о камни, отлетала от них, как мячик, какое-то время еще была жива, пыталась за что-то ухватиться. Ударилась головой о камень – и все. Бездыханное тело сделало кувырок, застыло на краю уступа, правая нога свесилась в пропасть…

Куперман осклабился: «Может, моя история вовсе не про траханье будет, Моль, но подожди, еще посмотрим, что я расскажу».

Под ногами чавкала земля. Двое подошли к обрыву, зажегся фонарь. Луч света отыскал женскую фигуру. Несчастная проделала долгий путь по отвесному склону, переломала все кости. Терраса остановила падение. Она лежала, раскинув руки, нога провалилась в обрыв, смотрела в небо широко открытыми глазами. Из разбитой затылочной кости вытекала кровь. На дороге было тихо, не так уж часто здесь в ночное время проезжают машины.

А возможно, он совершит геройский поступок, спасет чью-нибудь жизнь. Джей Рэйберн Франклин тогда скажет: «Чертовски ловкая работа полицейского». Он ценит такую ретивость у молодых сотрудников. Может так случиться, что о Купермане напишут в «Спирит оф Джефферсон», местном еженедельнике. А может, он даже удостоится упоминания в «Пост» ради такого случая.

– Почему ты ее не схватил? – прозвучал глухой голос. – Позабавиться решил, мячик погонять? А у нее наверняка сережки, колечки, часики дорогие… Подъемный кран закажем?

Машина затормозила, скрежеща задними покрышками по гравию обочины, чуть не врезавшись в парапет. Куперман прибавил скорость, затем притормозил и крутанул руль на следующий поворот. «Все как по маслу, Куп». Подпрыгнув на новом взгорке, он приметил знакомый треугольник дорожного знака, в свете фар отливавший желтым, резко крутанул руль вправо, выправил задние колеса и нажал на акселератор. Машина подпрыгнула и шлепнулась на немощеное полотно дороги, подняв фонтан грязи вперемешку с гравием. Шины взметнулись в воздух, на секунду зависнув над взгорком, и тут же стукнулись о землю, а фары осветили силуэты кленов и ясеней. Куперман вывернул руль вправо и остановил машину, поймав фарами фигуру мужчины — рыжий, бородатый, — тот стоял возле побитого белого пикапа.

– Мог бы и сам ее оприходовать, нашел крайнего, – проворчал сообщник. – Ладно, не мелочись, парочка жирная, мужик с положением, одна тачка чего стоит. На номера обратил внимание?

Снова зачавкала под ногами земля. У машины кто-то возился, погасли фары, открылась крышка багажника. Донесся восхищенный свист…

Словно какой-нибудь лось или олень, пойманный лучами фар.

«Так-то, Рыжий, скачка окончена».

ВАЗ-2103 «специфического» зеленого цвета пропустил чадящий грузовик и свернул влево на шоссе. Удалялся поселок Меркадия. Дорога всесоюзного значения на этом участке прорезала гористую местность, отдалялась от моря. Но была еще одна: краем гор, вдоль береговой полосы – мимо поселков Паланга, Сторожевое – и снова выезд на «всесоюзную». Ровный асфальт, конечно, лучше, но львиная доля достопримечательностей находилась именно здесь. Здешнюю дорогу тоже однажды заасфальтировали, но, видимо, давно. Ничто не могло испортить настроение. До окончания отпуска оставалось еще два дня (как сказал бы оптимист, ЦЕЛЫХ два дня), назревал очередной жаркий день на черноморском побережье Кавказа. «В принципе, хватит отдыхать, – уговаривал себя Андрей, косясь на несмолкающую спутницу. – Пора и честь знать». Впервые за четыре года вырвался в отпуск, да не куда-нибудь, а на море, никаких преступников, никакого начальства – до его гостиницы в Меркадии не дозвониться! Дорога вдоль кромки скал была так себе, но отечественные автомобили для того и проектировали. Эка невидаль. Под легкую тряску Светлов расслабился, сел удобнее, высунул локоть наружу. Справа проплывали отвесные скалы – ничего интересного. Все самое занятное находилось слева, под горой. Местность сравнительно пологая, зеленели леса, среди них, как грибные шляпки, выделялись крыши строений. Белели санатории, виднелись дороги среди островков зелени, кипарисовые аллеи, вереницы пирамидальных тополей – неизменного атрибута южного пейзажа. За всей этой красотой простиралось море. Уже не такое манящее, как три недели назад, да и ладно – легче будет возвращаться в столицу нашей родины. Цвет воды был необычным, менял оттенки под воздействием света. Чернели лодки в зоне береговой доступности, белели паруса. В сторону Сочи двигался белоснежный теплоход.

Инесса трещала, как старинный «Ундервуд». Тоже расслабилась, высунула руку в окно – видимо, хотела дотянуться до скал. Трепетал на ветру прозрачный шифоновый шарфик, который она оборачивала вокруг шеи. Поначалу это казалось безвкусным, чудовищно буржуазным, но потом притерпелся, перестал обращать внимание. Что внутри, то и снаружи, оставалось лишь смириться.

Куперман припарковался и, выглянув из-за руля, двумя привычными движениями снял свой фонарик и ощупал дубинку на поясе. Адреналин толкал его вперед, хотя где-то в глубине сознания звучали предостережения инструкторов Академии, их призывы не спешить и сначала обдумать ситуацию. Но ноги не слушались.

– Слушай, а зачем нам нужно ехать на это Розовое озеро? – вдруг спросила Инесса. – На всех достопримечательностях все равно не отметимся. Ты уедешь через два дня. Я побуду еще немного, приду в себя после щемящей разлуки – и тоже на родину, в Ленинград. Не понимаю, зачем нам это Розовое озеро? Ну, розовое – и что? Соли выступают на поверхность, микрофлора с микрофауной особенные – мне все равно. Приелось уже.

И едва приблизившись, он спросил:

— Это вы звонили?

– Лучше в постели лежать сутками напролет? – ухмыльнулся Светлов. – А потом удивляться: да у вас тут еще и море было?

Мужчина поднял руку, загораживаясь от света. Куперман направил луч фонарика пониже.

Инесса прыснула, но тут же сделала серьезное лицо. Настолько серьезное, что пришлось спасать ситуацию.

— Это вы звонили насчет тела?

– Лежать с тобой в постели – вершина наслаждения, – немного приукрасил Андрей. – Прямо-таки пик блаженства, и я нисколько не преувеличиваю. Но мы же с тобой активные люди, надо постигать все новое, повышать эрудицию с образованием. Посмотри вокруг, это же музей под открытым небом. В Ленинграде такого нет. Обещаю, насладимся видом достопримечательности и быстро вернемся в постель. Спать сегодня ночью не будем, то есть удлиним отпущенное нам время.

Рыжий повернулся к пикапу. Куперман провел фонариком по направлению его взгляда — луч осветил затылок мужчины, а за ним — пирамиду с двумя мощными ружьями. Шерсть на загривке Купермана колыхнулась, и он было потянулся к своему смит-вессону, однако побуждение вытащить его он в себе подавил.

– Да неужели. – Инесса задумчиво пощипала нос с горбинкой. – Ладно, посмотрим, хватит ли тебя еще на двое суток.

Обдумай все. Включи мозги. Как и всегда.

Андрей насилу сдерживал смех. Ленинградская поэтесса Инесса Буревич была редким экземпляром. Особа совершенно не в его вкусе, просто полная противоположность всему, что он ценил в женщинах. И тем не менее Андрей провел с ней почти весь отпуск, не уставая себе поражаться. Расскажешь кому-нибудь – не поверят, обсмеют и покрутят пальцем у виска. Он прибыл на благословенную землю почти три недели назад. Отпуск – месяц. «Шиш тебе, Светлов, – безапелляционно заявил полковник Макаров, непосредственный начальник. – Три недели, и никаких гвоздей. Так и быть, тебя не будут трогать. Но чтобы по возвращении пахал, как папа Карло. И это самое, Светлов, – полковник помялся, – поаккуратнее там на югах. Не привези чего-нибудь. Помни о высоком звании офицера милиции». Оснований опасаться за его поведение не было никаких. Поехал один – с женой развелся, не обретя в трехлетнем браке ни одного ребенка. Постоянной подруги тоже не было. Сочи сразу отверг – давка. И Крым решил оставить на потом – засуха. Знающие люди посоветовали Меркадию на сочинском побережье, мол, не пожалеешь, только номер заранее забронируй по телефону. Местечко действительно понравилось. Душевное, тихое, словно и не Советский Союз. «Отдыхающие просто не просекли, – по-простому объяснил администратор в гостинице. – А как просекут, начнется столпотворение». Спокойный одноэтажный поселок, море зелени, цветы – а какие запахи… Он наслаждался прогулками по кипарисовым и можжевеловым аллеям, всеми днями пропадал на песчаных пляжах, пил импортное пиво.

Рыжий был в джинсах, тяжелых ботинках и рубашке из грубой хлопчатобумажной ткани — одежда, обычная для охотника. Спокойствие. Что за охота без ружей? Их двое. Два ружья. Спокойствие. На табличке с лицензией закатные холмы Западной Виргинии, а над ними — такая знакомая надпись: «Девственная красота». Только спокойствие. Два хороших парня отправились в горы поохотиться, только и всего. Дверца напротив водительской распахнулась, и из пикапа выпрыгнул темноволосый мужчина с густой бородой. Куперман направил на него луч фонарика.

— Я Берт Куперман, офицер чарльзтаунской полиции. Это вы позвонили девять-один-один насчет мертвого тела?

Мужчина кивнул и приблизился. В руке у него был мобильник. Ну, все в точности как говорил Моль.

— Да, офицер. Это я звонил. Черт возьми, вы нас прямо напугали, так быстро приехали. Вот уж неожиданность! — Мужчина говорил с заметным западновиргинским акцентом и словно бы запыхавшись.

Поэтессу он засек на второй или третий день. Чудовищная шляпка, возмутительный сарафан, в котором могли уместиться четверо, реющий на ветру шифоновый шарфик. Эта дама резко контрастировала с прочими отдыхающими, наслаждалась собственной персоной, ни на кого не смотрела. А как она купалась! Ложилась на матрас, смотрела в небо и плавала среди голов, лениво шевеля кистями. Купальник был тоже необычный – настолько желтый, что резал глаз. В тот же день, когда он заприметил странную женщину, произошел инцидент. Дама плавала на своем матрасе, предавалась мечтаниям. Мимо проплывал мелкий гаденыш из местных, выдернул затычку. Когда Инесса спохватилась, было поздно. Она бултыхалась, умоляла ее спасти. В принципе, там было по плечи, но Инесса об этом не знала, и спасательная операция выглядела по-настоящему. Андрей первым примчался на зов. Выносить из моря пострадавшую было не стыдно – у нее была отличная фигура. «Уважуха, братуха, – похвалил поедающий арбуз татуированный товарищ. – Ну, ты это, не теряйся». Когда прибежал спасатель, все было кончено. Вернее, только начиналось. Инесса открыла глаза – большие, изумленные. «О боги, – прошептала она. – Я уже… там? Ангел, вылитый ангел…» Представитель небес впоследствии оказался майором милиции с Петровки. «Ты делал мне искусственное дыхание рот в рот, – в тот же вечер заявила Инесса Петровна. – И теперь как честный человек просто обязан… – она рассмеялась, обнажив крупные зубы. – Прости, мой спаситель, проверка реакции». Она ежедневно меняла чудовищные шляпки и сарафаны. Как получилось, что сблизились две противоположности? Чего не случается на знойном юге. Посидели в ресторане, прогулялись вечером по кромке прибоя – и завертелся курортный роман. Светлов этого не хотел. Несколько раз он порывался прекратить отношения, но в последний момент так и не решался. Что-то останавливало – щемило в груди, горло пересыхало. За внешней вульгарностью и эпатажем скрывалась какая-то загадочная грусть. «Потрясающе, – цокала языком поэтесса, – я прожила такую долгую жизнь… ну, для своих девчоночьих лет – и в голову не могло прийти, что однажды свяжусь с офицером из рабоче-крестьянской милиции… или как она сейчас называется? Народная милиция? Нет – советская милиция!» Потом рассмеялась: хорошо, что завела курортный роман, а не таежный… Практически все время их видели вместе, хотя они проживали в разных гостиницах. Одну ночь проводили у него, другую у нее. Персонал терпел – Инесса Петровна была известной персоной, а у ее друга имелись корочки майора милиции. Какой смысл напоминать о правилах, если все равно пройдет под видом служебной необходимости? С каждым днем «необходимость» приобретала все более абсурдные черты. Купались, ели в ресторанах, нежились в постели. Вечерами на закате совершали прогулки, наблюдали, как оранжевый диск светила опускается за горизонт. Оба наслаждались жизнью. Ей было 37, майору – 35. Инесса действительно «работала» поэтессой, имела широкую известность в узких творческих кругах. Ее стихи выходили в поэтических сборниках, альманахах, издавались в журнале «Юность». «Я устала от душной игры, – без пафоса, характерного ее коллегам по цеху, декламировала Инесса. – На душе не проходит зима, не согреют чужие костры, не укроют чужие дома. Сытный ужин себе приготовь, а не светит, не лезь на рожон. Не утешит чужая любовь, нету радости в счастье чужом…» «Неплохо, товарищ Инесса, весьма неплохо, – сдержанно хвалил Андрей. – Но как-то депрессивно, нет? Не по-нашему, не по-советски. А где оптимизм, вера в светлое завтра? Руководящая и направляющая роль партии, наконец? Ты, кстати, в курсе, что нет слова нету?» Инесса смеялась, декламировала дальше: «Я устала от этой зимы, тяжело отдаются шаги, и живу у кого-то взаймы, и растут, как сугробы, долги…» Подобные сочинения были, естественно, не для печати, рождались тоскливыми зимними вечерами. Это был не Пушкин, даже не Анна Ахматова, но чем-то ее строчки трогали. Звучали необычно, печально. Про партию, фабричных девчат и увлеченных работой доярок Инесса тоже писала – не могла не писать, учитывая «специфическую» роль культуры в обществе. И про ударные комсомольские стройки, и про передовое советское общество. Но как-то без огонька, хотя слогом владела, жонглировала словами, превращала тяжеловесные обороты в легкие.

— Моя рация уловила ваш звонок. Я тут патрулировал неподалеку.

Мужчина махнул рукой в сторону ракитника, заросли которого почти скрывали черный «лексус».

Поездки совершали на машине Светлова – на новеньком ВАЗ-2103, предмете его гордости. Машину он приобрел два месяца назад, следил за ней, регулярно мыл, что-то подкручивал. Эти усовершенствованные «копейки» начали производить только в прошлом году, автомобиль считался чуть не элитным. «Ну, так, на троечку эта “троечка”, – морщила нос Инесса, привыкшая, видимо, у себя в Ленинграде ездить на “Чайках”. – Но я тебе этого не говорила. Отличная машина. Четыре фары впереди, странно, почему не шесть? Ломается, наверное, не часто, ты же сюда доехал? Ты, кстати, в курсе, что она окрашена в цвет навозной мухи?» Андрей возражал: этот цвет только на мухах смотрится не очень, а на машинах – вполне даже…

— Показалось странным, как он стоит, — пояснил он, сделав шаг к машине. — Мы решили, может, авария или что. А там внутри никого. Один только пиджак. Тоже чудно как-то. Ну, мы и порыскали немного просто из любопытства, знаете ли. — Говоря, мужчина указывал куда-то вниз и, петляя, шел в том направлении. — И тело оказалось вон там, под обрывом. Звука мы не слышали, но похоже, он только что это сделал.

Дорога, петляющая вдоль скал, пошла под горку. Инесса сказала «ой» и вцепилась в ручку над головой. Шарфик, реющий на ветру, едва не намотался на пробежавший мимо куст. Она втянула его в салон и закрыла окно. Видимо, представила последствия.

Куперман едва поспевал за ним.

– Ты уверен, что нужно так быстро ехать? – задумалась Инесса. – Розовое озеро не побледнеет и никуда не убежит, нет?

— Только что это сделал?

– Согласен, – кивнул Андрей, снижая скорость. – Дорога мимо Паланги, мягко говоря, так себе. В этой местности более уместен вездеход.

Мужчина остановился на краю крутого склона. Внизу катила свои воды Шенандоа — темная, как гудроновая полоса ночью.

— Стрельнул себе в голову. Так, по крайней мере, выглядит.

— Он мертв? — спросил Куперман.

Слева под горой лежала Паланга – вольготно раскинувшись на зеленых склонах, она, казалось, сползала в море. Белели коробочки санаториев в прибрежной зоне, крыши типовых пятиэтажек. В Паланге проживало порядка тридцати тысяч населения, имелись промышленные предприятия – какой ни есть, а город. Инесса снова расслабилась, откинула голову, что-то замурлыкала. Прислушавшись, он различил: «Там, где пехота не пройдет, где бронепоезд не промчится, тяжелый танк не проползет – там пролетит стальная птица».

— Тело еще теплое. Мы ведь не доктора, чтобы... но, видать...

Куперман заглянул за край обрыва.

С Инессой, невзирая на всю сложность ее характера, было легко. Но следовало держать ухо востро. Она могла нагрубить официанту в ресторане – за то, что никуда не торопится и вообще принес какую-то дрянь. Разве это рапаны? Это даже не мидии! Все вокруг Инессы просто обязано было соответствовать ее критериям. Майор с Петровки в них не вписывался, но с ним было весело, он обладал язвительным чувством юмора и хорошей внешностью. С таким не стыдно выйти в люди. На второй вечер знакомства он обнаружил, что она с интересом перелистывает его паспорт, который извлекла из тумбочки. Внезапное появление любовника немного ее смутило, но рука не дрогнула. «Ты не поверила, когда я сказал, что не женат?» Инесса засмеялась так, что задребезжали стекла в оконных рамах. В самом деле, солнечный юг так располагает к доверию. Видимо, имелся опыт. То, что у самой Инессы было три мужа, ее нисколько не смущало. Первый сел в тюрьму, второй оказался альфонсом, не представляющим, что такое работа, третий хотел детей. А в планы Инессы на ближайшие сорок лет такое не входило. Все это было когда-то, а сейчас она свободна, как птица в полете! «Успокойся, милый, это я так, по привычке, – ворковала Инесса, демонстративно медленно снимая сарафан. – Я же понимаю, что нам не суждено быть вместе. В одну телегу впрячь не можно…» «Козла и трепетную лань?» – предположил Светлов, и весь остаток вечера поэтесса умирала от смеха.

— А жив он быть не может?

Мужчина указал на тело.

Старенький «Москвич-400», дребезжа рессорами, пошел на обгон. Водитель рисковал, но успел занять попутную полосу, прежде чем навстречу пронеслась белоснежная «Волга» с оленем на капоте – символом города Горький. Дорога входила в сложный поворот. «Москвич» успел проскочить. Когда Светлов сворачивал, прижавшись к скале, навстречу пылил тяжелый грузовик с прицепом. Водитель сбросил скорость, громоздкая махина еле вписывалась в поворот. Правые колеса угрожающе нависали над пропастью. Пришлось остановиться, прижавшись к скале. Транспортные средства едва не касались друг друга.

— Видите вон там, слева от куста, метрах в двадцати отсюда? Видите?

Куперман направил луч фонарика и осветил какой-то куст, конский каштан, а затем, поведя луч в обратном направлении, выхватил из тьмы нечто гротескно-неуместное — брючину, выглядывающую из-за кустов. Тело. Явный труп. Он, конечно, ожидал это увидеть, но все-таки... Первый его труп...

– Мама дорогая. – Инесса зажмурилась. – И как он не боится?

И опять в голове замелькало, мысли понеслись, словно предметы в детской видеоигре. Куперман начал было спускаться и остановился.

Водитель грузовика беззаботно насвистывал, лениво поглядывая в зеркала. Чадящий «ЗИС» миновал изгиб дороги, за ним трясся прохудившийся прицеп. Водитель снисходительно покосился на сидящего за рулем «троечки» мужчину. Облегченно выдохнули – монстр убрался. За спиной нетерпеливо гудели – видимо, сумасшедшие. Андрей неторопливо продолжал движение, за поворотом разогнался.

Охолонись. Сообщи. Возможно, он еще жив. Ведь тело-то теплое.

Он снова начал спуск и снова остановился.

– Молиться надо, прежде чем ехать по такой дороге, – вынесла справедливый вердикт Инесса.

Даже если он жив, один ты ему не поможешь. Вызови «скорую».

– Согласен, – кивнул Андрей. – Лишним точно не будет. Бога, конечно, нет, это мы знаем наверняка, но мы ведь ничего не потеряем, если помолимся?

Поднявшись к краю обрыва, он направился к машине, потом обернулся, чтобы сказать этим двоим, что он собирается делать.

— Я хочу...

– А там что за столпотворение? – Инесса подалась вперед. Снять темные очки, чтобы лучше видеть, в голову не пришло.

Он уронил фонарик, и тот, покатившись, остановился возле носка черного охотничьего ботинка. Опытные люди говорят, что оно кажется огромным, как водосточная труба. Глаза бы не глядели.

— Подкрепление будет здесь через минуту, — сказал Куперман.

До следующего поворота было метров триста. Серые скалы с вкраплениями минералов нависали над проезжей частью. На противоположной обочине стояли несколько машин. Милицейские «Жигули», «РАФ», мотоцикл «Урал» с номерными знаками ГАИ, гражданская «Волга» ГАЗ-24. У машин толпились люди. Некоторые были в форме. Андрей засмотрелся и чуть не выехал на встречную полосу. Спохватившись, под пронзительный сигнал вывернул руль, съехал на обочину – благо скалы в этом месте отступили.

Темноволосый улыбнулся.

– Андрюша, а что ты делаешь? – вкрадчиво спросила Инесса. – Утюг забыл выключить? А как же Розовое озеро и прекрасные планы на предстоящий день?

— Спасибо за столь ценное сообщение, офицер. — Теперь у него никакого выговора не было. Как не было в руках и телефона. Вместо него мужчина держал крупнокалиберный пистолет.

– Минутку подожди, дорогая. – Он потянулся к спутнице, крепко поцеловал ее в тонкие губы. И пока у Инессы разбегались мысли, покинул машину. Видимо, сработал профессиональный интерес. Он пересек дорогу. Милиционер в потертой форме заступил дорогу.

Куперман стоял, не сводя глаз с дула.

– Сюда нельзя, гражданин. – Всмотрелся в предъявленное удостоверение, задумался.

Пользуясь моментом, Андрей обогнул его, подошел к «Волге». Дверь была открыта, в машине на переднем сиденье покоился грузный мужчина. Холеное лицо исказилось, обрело синеватый оттенок. Ноги были неловко подогнуты, туловище завалилось вправо на коробку передач, голова вывернута. Труп был одет в мягкую ветровку из тонкой кожи, крупные ягодицы обтягивала качественная джинсовая ткань. Все сиденья и приборная панель были испачканы кровью. На животе покойника темнело расплывшееся пятно. Кровь загустела, стала черной. «Ночью убили, – мелькнула мысль, – когда было прохладно. Днем в такую жару водитель куртку бы не надел». Сотрудники местной милиции не сразу обнаружили постороннего. На корточках сидел пожилой худосочный эксперт, осматривал тело. С обратной стороны колдовал еще один.

3

– Мужчина сорока – сорока пяти лет, – высказался криминалист. – Судя по одежде и транспортному средству, не из бедствующих слоев населения. Документов при себе не имеет. Рискну предположить, что их забрали преступники, чтобы усложнить вам жизнь, Алексей Григорьевич… Но не думаю, что сильно усложнят, поскольку регистрационные знаки они с собой не забрали… Полагаю, дело было так. Машину остановили ночью. В темное время суток движения на этой ветке практически нет. Водитель начал выходить из машины – во всяком случае, ноги опустил на землю. Получил удар ножом в живот, долго не мучился. Удар, скажу вам, мастерский, не всякий такой нанесет. Брызги крови остались на грунте – полюбуйтесь. Из машины он так и не вышел, повалился в салон. Ноги сунули обратно, придали телу относительно вертикальное положение. Машину на нейтральной передаче передвинули к обочине, чтобы не мешала движению, закрыли все двери. Люди проезжают мимо, никто не обращает внимания – подумаешь, стоит машина… Кстати, ничего не напоминает, Алексей Григорьевич? Позавчерашний случай на шестом километре, когда пару на «Волжанке» прирезали – уж больно схожий случай.

Джосмитский Национальный парк, Калифорния

– Не каркал бы ты, Сергеич… Он один был в машине? – спросил хмурый жилистый тип в штатском.

Крик раздался эхом, отлетевшим от гранитных скал, подобно стону привидения. Слоун сел, с трудом приподнявшись в тесном, как кокон, спальном мешке. Выпростав руку из-под стеганой ткани, он пошарил по земле, ища прорезиненную рукоять, и вынул из чехла зазубренное лезвие в тот же миг, как выпутался из спального мешка и с выпученными глазами поднялся на четвереньки. В ушах стучало. Было трудно дышать.

Эхо замерло над Сьеррами, оставив после себя лишь обычные для спящей горной местности звуки — стрекотание кузнечиков, разноголосый хор насекомых и приглушенный шум далекого водопада. Его пробрало холодом, после чего по спине поползли мурашки, а онемевшие члены пробудились к жизни.

– Пока не знаю, Алексей Григорьевич. Я продолжу работу, если позволите. В карманах потерпевшего ничего интересного не нашли. Ключи от квартиры, где деньги лежат, носовой платок, зажигалка… больше ничего. Денежные средства изъяли – не думаю, что у товарища их не было. И часы, кстати, сняли – на запястье осталась светлая полоска. Знать, хорошие были часы, не снимал, когда загорал.

Он был один. Разнесшийся эхом крик издал он сам.

Слоун бросил нож и взъерошил волосы. По мере того как глаза привыкали к окружающей тьме, грозные тени становились деревьями и скалами, возле которых он и разбил свой лагерь.

– Преступление из корыстных побуждений, – заявила молодая темноволосая особа в белой сорочке и костюме из отечественной джинсовой ткани.

Сразу же после вынесения приговора он твердо решил уехать — подальше от суда, чтобы забыться, чтобы горы, как всегда, принесли ему успокоение. Оставив Пола Эббота в зале суда, а свой компьютер и служебный портфель на кухонном столе в квартире, он промчался по Сан-Хоакин-вэлли с опущенными стеклами под звуки «Рожденного скрываться» Спрингстина, несшиеся из репродуктора; стоградусная жара смердела луком и коровьими лепешками окрестных пастбищ. С каждой новой милей, ложившейся между ним и Эмили Скотт, в нем росла бодрая уверенность, что он движется вперед, оставляя кошмар позади.

– Какое глубокое наблюдение, Нина Витальевна, – съязвил жилистый тип. – Да уж, убили наверняка не из ревности, мести или внезапно вспыхнувшей среди ночи неприязни.

Но он ошибался. Кошмар не отступал, а следовал за ним по пятам.

Женщина смутилась, как-то рассеянно глянула на постороннего.

Мог бы и догадаться. Бодрый оптимизм его не был основан ни на фактах, ни на разумных логических доводах, и порождало его лишь отчаяние. Обуреваемый желанием забыться, он не захотел считаться с явным нарушением логики, а вместо разума опираться на вымышленные факты — для опытного судейского ошибка весьма опасная. И вот теперь огонек бодрого оптимизма в нем мерк, оставляя после себя тлеющие угольки, а пламя гасло, подернувшись пеплом едкого разочарования.

– Товарищ капитан, в багажнике несколько сумок, – сообщил молодой вихрастый паренек. – В вещах порылись, половину точно забрали. Даже то, что осталось, – явно не отечественного производства. Такое не то что купить – достать негде… Здесь еще женские вещи, товарищ капитан. Но где женщина?

Боль въедалась внезапной лихорадкой, паутиной расползалась по голове. Кошмар всегда оставлял после себя головную боль — так за молнией всегда следует гром. Вооружившись фонарем, Слоун, спотыкаясь, брел по ковру из сосновых игл и гальки, в котором тонули его башмаки. Свой рюкзак он подвесил на ветку, чтобы не разворошили звери. Боль, острая как кинжал, тянула свои щупальца, черно-белые вспышки мелькали, как огни дискотеки, застили зрение. Наклонившись, он взял палку, чтобы поправить рюкзак, подняв его повыше, и живот скрутило так, что он упал на одно колено и в несколько судорожных позывов вытошнил весь свой завтрак из хлопьев. Головная боль может теперь усилиться, и что-нибудь разглядеть будет невозможно. Эта мысль заставила его подняться на ноги. Из наружного кармашка рюкзака он вытащил пластмассовую фляжку и, проглотив две голубые таблетки, запил их водой. Флоринал утихомирит боль, но не избавит ни от разочарования, ни от досады.

– Значит, плохо смотрите, – проворчал жилистый субъект. – Смотрите лучше.

— Довольно, — сказал он себе, глядя вверх на полную луну и звездное небо. — Довольно, черт побери!

Стоя на четвереньках в отсвете разожженного заново костра, Слоун ворошил палкой горевшие сучья, подбавляя хворост. Хвоя горела и потрескивала, вспыхивая желтыми искрами. Свой бивак он разорил, и сейчас в нем боролись неодолимое желание сняться с места и голос разума, советовавший дождаться утра. Но голос разума был слаб. Хотя он так и не рискнул слишком удаляться от путаницы земельных участков, окружавших жилые строения Сан-Гэбриел-вэлли в Южной Калифорнии, он решил, что Сьерра-Невада вряд ли спасет его от работы и связанных с нею проблем, не дававших ему сейчас покоя.

В стороне пожилой мужчина в очках и тонкой хлопковой безрукавке опрашивал двух женщин – видимо, свидетельниц. «Мама с дочкой», – догадался Светлов, близкое родство просматривалось невооруженным глазом. Там же стояла сиреневая «единичка» – на ней путешествовали гражданки. Пожилой сотрудник милиции записывал показания, пристроив бланк поверх папки. Хорошо сохранившаяся особа сорока с небольшим лет сильно волновалась, что-то частила. Она отводила глаза от «Волги» с трупом, но соблазн был велик, глаза то и дело возвращались. Девушка стояла вполоборота, как-то жалобно смотрела на мать. Покосилась на новоприбывшего Светлова, с усилием отвела взгляд. Ей от силы было лет девятнадцать. «Большое вам спасибо, товарищи, – доносился бурчащий голос пожилого оперативника, – за бдительность, за проявленное гражданское сознание».

Нет, больше не спасет.

То, что тревожило и не давало уснуть, не запрячешь в глубь сознания, как старую мебель в заброшенный сарай. Оно существовало независимо от процесса Эмили Скотт — живое, изменчивое и непредсказуемое. Он вглядывался в окружающий мрак и чувствовал это, чувствовал некое присутствие. Что бы это ни было, оно не исчезало, и спрятаться от него было невозможно. Оно пришло по его душу, оно преследовало его, безжалостное, неумолимое.

– Мы знакомы, товарищ? – обнаружил постороннего капитан. Ничто не мешало сделать это раньше. – Чьих будете? Как вас сюда пропустили?

Он встал и, забросав костер глиной, загасил его.

Андрей показал удостоверение.

Пора было двигаться в путь.

– МУР? – удивился сотрудник милиции, прочитав документ. – Прошу прощения, но ваших не приглашали… Или я чего-то не знаю?

4

Национальный парк «Медвежий ручей», Западная Виргиния

– Мимо ехал, – объяснил Светлов. – Нахожусь в отпуске. Сам понимаешь, друг, профессиональная реакция.

Детектив Том Молья раздвинул кустарник и постарался подавить тошноту, от которой любой нормальный человек, имеющий нормальную специальность, тут же извергнул бы на землю кусок итальянской колбасы, наспех шлепнутый между двумя ломтями хлеба и проглоченный в качестве завтрака, прежде чем ринуться к машине. Убитый лежал на боку, по-видимому и упав на бок, — хорошо сложенный мужчина в белой рубашке и с галстуком, запятнанным темно-красной кровью с вкраплениями серых кусочков мозга. Неподалеку от скрюченных пальцев правой руки, частично скрытой густой травой и ветвями ракитника, выглядывал ребристый ствол кольта — «питон-357». Оружие нешуточное.

– Понимаю, – усмехнулся собеседник. – Но не одобряю. Будьте любезны, уважаемый, покиньте место происшествия и продолжайте свой законный отдых. – Он покосился на «Жигули» цвета навозной мухи и расстроенный лик Инессы в окне. Не удержал кривую ухмылку. – А если нам понадобится помощь московских товарищей, вас известят в первую очередь. Я ясно выражаюсь?

Молья сел на корточки, чтобы взглянуть повнимательнее. Пуля либо от 357-го магнума, либо специальная 38-го калибра прошила висок мужчины, как товарняк на полной скорости, снеся значительную часть макушки.

— Похоже, никогда я к этому не привыкну, — сказал он.

– Яснее некуда. Удачно поработать, капитан. – Андрей приподнял условную шляпу и неохотно двинулся прочь. На него с любопытством покосилась молодая брюнетка – Нина Витальевна. В целом все правильно. Никому не понравится, когда посторонние, тем более из Москвы, вмешиваются в их работу.

Тыльной стороной ладони он отогнал муху. С начинавшейся жарой отыскать труп им труда не составило. Молья вытянул из земли корешок порея и сунул в рот, выплевывая приставшие к языку частички глины. Едкий луковый вкус несколько умерил запах смерти, но запах этот все равно застревал в ноздрях, лип к одежде и долго еще преследовал его после того, как он оставил место происшествия.

– Товарищ капитан, женские очки нашел, – громко сообщил молодой сотрудник милиции. – Точно женские, дорогие, но, к сожалению, раздавленные. И еще, товарищ капитан, тут под обочиной что-то происходило. Боролись, или на коленях кто‐то ползал. Много следов, товарищ капитан… Виктор Сергеевич, давайте сюда, тут вам работы до вечера хватит. А посмотрим, что у нас под обрывом?

— Кольт «питон». Похоже, триста пятьдесят седьмой. Серьезное оружие. Видать, он не шутки шутить собрался.

В принципе, Светлов удовлетворил свое любопытство. По работе еще не соскучился. Он собрался перейти дорогу. Инесса в «Жигулях» подавала знаки, проводила по горлу ребром ладони. Ярко накрашенные губы отчетливо выводили: цигель, цигель… За спиной прозвучал изумленный вскрик. Андрей остановился, не стал торопиться переходить дорогу. Молодой сотрудник милиции стоял на обрыве, смотрел вниз и махал рукой: все сюда. Народ подтягивался. Занервничал милиционер, стоящий в оцеплении, завертел головой. Переглянувшись, к обрыву подошли свидетельницы. Подтянулся и Светлов: почему бы и нет? Про него забыли. Зрелище было отвратительным, но приковывало взгляд (как, впрочем, и любое отвратительное зрелище).

С тем же успехом он мог обращаться к трупу. Офицер парковой полиции Западной Виргинии Джон Торп стоял на склоне чуть выше детектива, помахивая фонариком и разводя в стороны высокую траву. Он был похож на фонарный столб.

Склон горы был почти отвесным, выделялись впрессованные в грунт булыжники. Они торчали из обрыва, как клыки. На узком уступе метрах в тридцати от уровня дороги лежала женщина в легкой кружевной кофте и обтягивающих джинсах. Видимо, пропавшая пассажирка. Уступ остановил падение – в противном случае она катилась бы до подножия горы. Могла бы выжить, но, скорее всего, напоролась на клык. Она тоскливо смотрела в небо подслеповатыми глазами. В лице отразилось все то, что девушка чувствовала в последние мгновения. Она была чертовски привлекательной – при жизни. Кровь натекла под головой, чернела, как нимб.

Молья распрямился, встал и обозрел окрестность.

Сморщилась и отвернулась брюнетка, отступила от края обрыва. Картинно взялась за грудь сорокалетняя свидетельница, потом взяла за руку дочь, отвела к дороге. Обе явно припозднились, могли бы давно уехать. Любопытство останавливало.

— Трава здорово мешает. С таким огромным выходным отверстием пуля может быть где угодно, и вряд ли найдем... Но все же...

– Вот же ёксель-моксель… – пробормотал паренек. – Это в ее вещичках злодеи порылись… Эх, не повезло бабе… Сбросили, что ли, бедняжку?

Он осекся. Если Торп и владел искусством общения, он в очередной раз не воспользовался удобным случаем это доказать.

– Да нет, сама, видать, сослепу, – предложил логичную версию пожилой оперуполномоченный в безрукавке. – Ты же очки нашел раздавленные. Или сам их раздавил?

– Ничего я не давил, – обиделся паренек. – Какие лежали, такие и поднял. Точно, Сан Саныч, – осенило работника. – Слабовидящая, не видит ни хрена, побежала, чтобы спастись… да, видно, не судьба… Товарищ, вы еще здесь? – удивился молодой человек, обнаружив рядом чужака. – Вам же русским языком было сказано. Может, вас арестовать?

Молья промокнул платком лоб и оглянулся назад, на крутой обрыв. Хотя он и не видел этого, но знал, что наверху, возле черного «лексуса», сейчас уже собралась толпа следователей парковой полиции и агентов ФБР, и в шаге от них — пресса. Торп не прикрыл табличку с лицензией, и личность покойного мгновенно стала известна, о чем передали все средства информации. Когда Молья прибыл к просеке на гари, два шерифа в форме уже перегораживали дорогу натянутой лентой, чтобы оградить место преступления от журналистов.

– Так, я не понял, – нахмурился старший оперативник. – Страдаем излишней любознательностью? Или из тех, кому по десять раз повторять надо? Нарываетесь, товарищ майор, отпуск под угрозой. – Капитан угрюмо покосился на изделие АвтоВАЗа необычного цвета, ухмылка перекосила будто вырубленное из скалы лицо.

– Все, капитан, прошу прощения, исчезаю. – Андрей соорудил миролюбивую улыбку и побежал к машине.

Молья выпутался из спортивной куртки и накинул ее себе на плечо, продолжая отирать пот со лба. Может быть, роль тут сыграло карабканье взад-вперед по обрыву, но белое и уже раскаленное как факел солнце на утреннем, без единого облачка небе пекло немилосердно. Судя по прогнозу — девяносто градусов при девяностопроцентной влажности, — обливаться потом ему предстоит до конца дня.

– Наконец-то, – облегченно выдохнула Инесса, когда он захлопнул дверь. – Ты как алкоголик, который не может без своих дружков-собутыльников. Пить нельзя – так хоть постоять рядом. Убили кого-то?

— Вот говорят, не так страшна жара, как влажность, — сказал он. Родившись и проведя детство в Северной Калифорнии с ее сравнительно мягким климатом, он считал погоду Западной Виргинии одной из наиболее раздражающих ее особенностей, свыкнуться с которой никак не мог. — Но тому, кто так говорит, видать, не приходилось торчать на девяностоградусной жаре, когда потеешь так, что кожа слазит! Жара она и есть жара, а влажность тут ни при чем. Верно я говорю, Джон?

– Несчастный случай, – отрезал Андрей, заводя двигатель.

Торп высился на склоне и молчал, словно ошалел, чего-то нанюхавшись. Еще с десяточек таких безмолвных фигур — и было бы похоже на грядку с овощами.

– Да уж, не счастливый, – вздохнула поэтесса. – Ладно, не хочешь говорить, не говори. Все там будем. Правда, хотелось бы в следующем веке и при других обстоятельствах… – Инесса размечталась: – В теплом доме, на теплой перине, в окружении любящих наследников – детей, внуков, а еще лучше правнуков… Слушай, а чего это они все на тебя смотрят? – Инесса обратила внимание на всеобщий к ним интерес.

Ослабив узел галстука, Молья расстегнул верхние пуговицы. Рубашка уже помялась. Мэгги всегда говорила, что каким бы отутюженным он ни выходил из дома, возвращается он весь изжеванный, как будто одетым в постели валялся. Таков удел толстяков. При росте в шесть футов Молья стройностью никогда не отличался, но в молодые годы он был все-таки поспортивнее и в фигуре его бросались в глаза разве что плечи, грудь и ноги. Но перевалив через сорокалетний рубеж, он начал набирать вес, толстея все больше в талии. Жирную складку у него на животе любила теребить Мэгги, называя это «эротическим массажем». Какая уж тут эротика. Похоже скорее на запасную шину, в которую качают воздух. Какую бы то ни было диету он отвергал — слишком любил поесть. Что толку зваться итальянцем, если не интересуешься едой? А если, едва продрав глаза, надо бежать трусцой, так уж лучше оставаться толстым! Утром, взвесившись голым, он получил результат 228 фунтов, и это в его сорок три года!