Еще в Москве, на Остоженке, Карл Иванович, специалист по немецким диалектам, обратил внимание Матвея на его артикуляцию:

– Молодой человек, вы говорите по-немецки как по-русски.

– Это как, Карл Иванович? – не понял новичок.

– Русские, по сравнению с немцами, говорят гораздо тише. Отсюда и артикуляция получается вялая, стертая. Немцы говорят громко, гортанно, голосовая мимика у них выражена четче. Не надо улыбаться, надо смеяться, чтобы вас приняли за своего.

В зале, очевидно, собрались одни немцы. Вполголоса здесь никто не говорил. Наконец заиграл оркестр, но бурное общение гостей продолжалось все так же шумно.

«Да, это не театр в Москве, где на человека, который просто чихнул, посмотрели бы с осуждением».

Как черт из табакерки, на сцену выскочил конферансье. Черная визитка, белая манишка, неизменный цилиндр и монокль в глазу. Вероятно, чтобы перекричать зал, он заорал, фальшиво картавя:

– Майне дамен унд херр, леди энд джентльмен, – и так далее, еще на нескольких языках.

Протараторил пару шуток на грани приличия, сорвал вялые аплодисменты, после чего по сцене под оглушительную музыку пронесся зажигательный канкан. Изящные женские ножки взлетали выше головы. Их сменил конферанс, следом парочка юмористов ядовито издевалась над тем, что провинциальный городок Бонн внезапно стал мировой столицей. Ох, уж это высокомерие берлинцев над провинцией. Ведущий и юмористы наперебой соревновались в остротах по поводу правительства, цен, женщин, неверных мужей. Посетители бурно реагировали репликами и аплодисментами. Сигаретный дым висел под куполом зала, как грозовая туча.

Вилли и Ганс непринужденно обменивались шутками и комментариями. Выпивка и легкие закуски создавали прекрасное настроение. После скабрезного ведущего на сцену вышел тщедушный мужчина. Оркестр притих. Он достал из кармана мятые листы и стал читать свое произведение.

Неожиданно Рихтер стал серьезным, а на удивленный взгляд Мюллера пояснил:

– Я уже слышал этот рассказ.

Между тем автор с юмором прошелся по союзникам, оккупировавшим Германию.

– Господа, теперь мы не просто немцы, теперь мы – американские немцы, – он попытался изобразить толстяка. – Русские немцы, – и стал креститься, как будто увидел лукавого. – Даже английские немцы и, кто бы мог подумать, – французские. Скажите, кто хочет быть французским немцем?

С дальнего столика что-то крикнули в ответ.

– Официант, отнесите на тот столик порцию лягушек, – тут же отреагировал автор. Зал взорвался хохотом. – Ждать от нынешних хозяев Германии, что они скоро уйдут восвояси, в дикую тайгу или за океанскую лужу, не приходится. Наоборот, судя по всему, скоро мы увидим, как по Берлину проползет, как змея, колючая проволока на столбах и появится граница. Представляете, заглянул как-то Фриц проведать соседку из соседнего подъезда. Сделал свое мужское дело и довольный выкатился во двор, а между его подъездом и соседним уже стоит пограничник, а жена из-за границы орет: «Отдайте мужа!»

Из зала посыпались веселые комментарии.

– Где теперь, скажите, мы будем брать дешевую еду и доступных девочек? Или, наоборот, дешевых девушек и доступную еду? Как правильно?

Зал завелся. Реплики сыпались водопадом.

– Потом появится здоровенная стена. И мы будем подпрыгивать, чтобы посмотреть, как там у русских немцев. С этой стороны нас поддержит долгами Америка, а с той стороны их обчистит Сталин. Сейчас я вам прочитаю воспоминания одного человека из-за такой вот стены.

Автор с сарказмом стал рассказывать, как одни голодали, а по другую сторону стены веселились. Дети одних дрались за корку хлеба, а других лишали пирожных за плохие отметки в школе. Женщины готовы были отдаться даже за еду, но их отвергали из-за худобы. Страдали одни и веселились другие. Живущие в достатке считали себя избранными и не имели никакого желания делиться с теми, за стеной.

Зал, разогретый алкоголем и присутствием игривых женщин, сыпал едкими шутками и комментариями. Вилли заметил, что Ганс, наоборот, все больше мрачнел. Он не сказал ни слова.

Внезапно автор замолчал, дождался паузы и закончил:

– Это воспоминания человека, находившегося в варшавском еврейском гетто с 1940 года. Там, внутри польской столицы, стеной отгородили местное население от пришедших арийцев и их приближенных. За несколько лет за стеной погибло несколько сот тысяч евреев. По одну сторону были люди, по другую – немцы.

Установилась гробовая тишина. Автор убрал листочки в карман и, шаркая ногами, ушел со сцены. Это был шок. Немцы замерли, опустив глаза. Они вдруг осознали, что у каждого в этом зале была своя травма от прошедшей войны. Им снова об этом напомнили, а они так хотели все это забыть.

Матвей почувствовал, как у него похолодела спина. Такого яркого эмоционального удара не ожидал никто. Не сразу посетители пришли в себя. Немного позже оркестр потихоньку стал наигрывать простенькую музыку. Люди стали шевелиться, заговорили сначала отдельными фразами, потом выпили и постепенно стали отходить от оцепенения. Вечер и жизнь продолжались. Кордебалет выступал зажигательно, жанровые сценки из берлинской жизни вновь веселили зрителей.

Рихтер и Мюллер, не сговариваясь, решили прогуляться по ночному Берлину. На Кудамм ярко горела реклама, из многих мест доносилась музыка, люди веселились.

– Когда я первый раз услышал эту сценку под названием «Стена», долго не мог прийти в себя. Наши деды испытали позор от поражения в Первой мировой войне, отцы во Второй. Чем мы с тобой можем гордиться, Вильгельм, как ты думаешь? – все-таки Ганс начал этот разговор.

Теперь было важно понять, это искренние проблемы молодого человека или взяли верх профессиональные рефлексы контрразведчика, и он, на всякий случай, хочет прощупать собеседника.

– Кем воевал твой отец? – поинтересовался Вилли.

– Офицер абвера.

– Значит, ты можешь гордиться своим отцом за то, что он не был в войсках СС. Мне кажется, теперь важно другое. Сможет ли твой сын гордиться отцом, если снова нас втянут в войну, холодную или горячую. Кем ты будешь?

– Как кем? Разведка, – выпалил Ганс и тут же осекся. Он проговорился и тут же перехватил инициативу: – Скорее всего, но точно не знаю. А ты кем будешь?

– Я поеду в Рамштайн.

– Зачем в Рамштайн? – в недоумении спросил собеседник.

– Потом как-нибудь объясню, – загадочно улыбнулся Север.

Он понял за сегодняшний вечер, что с этим парнем можно работать. Вирус фашистской пропаганды не прижился в его душе.



В начале ноября Вилли позвонил своему новому другу.

– Привет, Ганс. Помнишь, я говорил тебе о человеке из Ростока? Он скоро должен подъехать, ты обещал его проконсультировать.

– Помню, конечно. Я от своих слов не отказываюсь и навел кое-какие справки. Ему будет интересно. Когда его ждать?

– Через пару недель. Но я звоню тебе по другому поводу. Мой знакомый выкупил две путевки на открытие горнолыжного сезона в Австрии, с большой скидкой. Но сам поехать не может. Отпросись на недельку на работе, съездим, развлечемся. Ты узнаешь, как отдыхают снобы. Представь, Хохгурль – это самый высокогорный горнолыжный курорт Австрии из числа тех, у которых нет ледника, и этим все сказано. Зона катания здесь начинается на высоте 1800 метров! Ты стоял когда-нибудь на горных лыжах перед спуском с Альп с симпатичной дочкой миллионера?

– Пока нет, – собеседник заинтересовался, но все еще колебался.

– Жить мы будем в отеле «Кристалл», это лучший горнолыжный отель в Обергургле. Ты надеваешь ботинки в отеле, открываешь дверь, и вот ты уже на подъемнике, это очень удобно. В лучшем отеле Хохгурля есть все: бассейн, спа, джакузи, фитнес-центр, парикмахерская, отличный ресторан с собственным винным погребом. На открытии у них всегда весело. Мы не можем пропустить такой праздник. Или ты предпочитаешь глотать бумажную пыль в своей конторе? Ну, ты со мной?

– Да, черт возьми! Живем один раз.

– Все, договорились. Я беру билеты на поезд. Через восемь часов мы в Инсбруке, там закажу машину напрокат, сто километров – и мы в раю под названием Хохгурль. Спасибо, что не бросил друга на растерзание богатых наследниц.



«Центр-32. Согласие Сынка на поездку получено. Место рандеву – „Кролик”. Сроки прежние. Север».



По дороге из Инсбрука в отель Вилли по естественной надобности заехал на тихую стоянку, где находились только легковая «вольво» и пикап.

– Ну вот мы и у «Кролика». Отлучусь на минутку, – Север выбрался из машины. – Вылезай, Ганс. Посмотри, какой вид, а какой воздух!

Напарник тоже вышел размять ноги. Настроение было отличное. У соседнего пикапа отъехала в сторону дверь. Больше он ничего не помнил.

Очнулся немецкий разведчик оттого, что его бесцеремонно хлестали по щекам, приводя в чувство:

– Просыпайтесь, герр Рихтер, вас ждут великие дела.

Ганс наконец смог сфокусировать взгляд. Темное, явно подвальное помещение, без окон. Под потолком лампочка, забранная в металлическую сетку. За деревянным столом напротив сидит лысый толстяк пожилого возраста и довольно улыбается. За спиной, на расстоянии одного шага, на диванчике расположился здоровенный мужик, готовый в любой момент сорваться, если гость начнет буянить. Руки скованы наручниками.

– Где я? – В голове шумело, пересохшие губы плохо слушались.

– В гостях, Ганс, в гостях. Если ты обещаешь вести себя разумно, мы снимем наручники. Ты профессионал и догадываешься, что увечить тебя нам нет никакого смысла. В Кельне на курсах повышения квалификации в БНД тебя же учили, как надо вести себя на допросе, – лысый бегло говорил на немецком, но явно со славянским акцентом.

– Что вам от меня надо?

– Догадайся, мой мальчик, ты же умный, – у тюремщика был удивительно ласковый голос.

– Я ничего не скажу.

– Скажешь. Когда я спрашиваю, мне все отвечают. Хотя нам не очень интересна твоя мышиная возня с кучкой примитивных осведомителей.

– Тогда – что? – Пленник уже справился с ситуацией и немного успокоился.

Но это не входило в планы матерого вербовщика. Чтобы быть уверенным в результатах вербовки, объект должен пройти через психологический кризис. Опустошиться до дна, потерять точку опоры, веры, зайти в тупик. Вот тогда постепенно можно будет начинать формировать заново его мировоззрение. Подбрасывая аргументы, обсуждать возможные решения, помогать искать выход. Точно так же работает опытный психиатр. Когда пациент в тяжелом стрессе, можно, конечно, начать давать советы, как себя вести, выписывать препараты, советовать заняться аутогенной тренировкой, но ядро болезни остается.

Психоаналитик же, наоборот, вытаскивает конфликт изнутри, как бы болезненно это ни было, и в процессе длительного обсуждения, часто неоднократно перебирая различные варианты, моделирует возможные варианты развития ситуации. Как это могло быть, что можно сделать, какие шаги предпринять. Втягиваясь в обсуждение, пациент примиряется с действительностью. Это и есть рационализация: человек сам находит для себя выход.

Так песчинка с острыми краями попадает в раковину. Нежное, мягкое тело моллюска испытывает неудобство и пытается повернуть песчинку то так, то эдак, постоянно обволакивая ее ферментами. Слой за слоем на инородном теле нарастает минеральная защита. В результате этого процесса внутри раковины вырастает жемчужина. Человек, приняв и проанализировав ситуацию со всех сторон, приходит к устраивающему его решению. В результате обретает спокойствие и возвращает веру в себя. Хорошо, если объект будет предварительно обработан физически, это ослабляет волю, стремление к сопротивлению и ведет к подчинению. Но в нынешнем случае этот вариант исключен. Придется повозиться подольше.

– Можешь называть меня «дядя Макс» или просто «Макс», – так меня называет твой отец.

– Что значит «называет»? Мой отец погиб в ваших лагерях, – Ганс был ошеломлен.

– Да нет, он жив и здоров. Мы с ним иногда видимся. Сейчас реже, раньше чаще.

– Что за ерунда. Вы что-то путаете. Мой отец был офицером абвера. Как он мог с вами дружить? Это клевета! – Ганс захлебывался от возбуждения.

– Сначала он сомневался, а потом стал с нами сотрудничать. Капитан Конрад Рихтер, уроженец Берлина. Как ты похож на него, – тихо и задушевно проговорил вербовщик. Это распалило Сынка еще больше.

– Мой отец был офицером. Он не мог изменить присяге.

– Твой отец прошел войну. Это грязное и кровавое дело. Она меняет людей. Знаешь, кого он ненавидел больше всего? Не нас, русских. Он ненавидел эсэсовцев, как самых ярких и преданных представителей фашизма. Чтобы стать господами мира, они не жалели ни чужих, ни своих. Это психология серийного убийцы. Конрад не был убийцей и не хотел быть таким. У него был характер, и он встал на путь борьбы с фашизмом, а ты – бесхребетный слизняк, потому что прислуживаешь тем, кто унижает твою родину.

– Я служу Германии. Я не предам своих сограждан, что бы ты ни плел про моего отца. – В голосе Ганса все отчетливее слышались истерические нотки.

«Хорошо. Процесс пошел. Надо еще больше его подогреть, довести до кипения. В характеристике было указано, что парень не законченный эгоист и циник».

– Что ты говоришь? – Лысый всплеснул руками. – Ты такой патриот, рядом с тобой надежные товарищи, умное начальство, и все вы радеете за Германию. Особенно директор БНД герр Гелен. Что же он тогда выполняет распоряжения американцев?

– Потому что они, как и вы, – оккупанты и давят всех силой оружия.

– Мой мальчик, не обманывай себя. Советский Союз после войны создал на своих границах, считай, санитарный кордон. Отгородился от вас Польшей, Венгрией, Румынией, Болгарией. Мы не пошли дальше и не захватывали другие страны. Скажи мне, есть советские войска в Австрии? Нет, мы ушли оттуда. Хотя могли остаться. Есть советские войска в Финляндии? Она же капитулировала и, мало того, входила в состав Российской империи, значит, у нас были все условия там остаться. Может, советские войска есть в Японии, которая сдалась нам – не американцам? Они смогли захватить лишь мелкие острова и сбросили атомную бомбу на мирные города. Мирные. Японскую армию в реальных боях разгромили мы, наша Красная Армия. Теперь ответь мне, кто захватил Европу и Азию вместо того, чтобы жить спокойно и в безопасности у себя за океаном? Чьи базы сейчас по всей Европе?

Рихтер отчаянно сопел: найти возражения он сразу не мог, но и сдаваться этому противному русскому не собирался.

– Это ты, Ганс, прислуживаешь оккупантам. Значит, это ты предатель, а не твой отец. Твой отец хотя бы воевал с русскими. А с кем воюешь ты? Ты воюешь с другими немцами. Не с англичанами, не с турками, а немцами, такими же, как ты. Как назвать того, кто несет зло немецкому народу? Ответь мне, Ганс Рихтер.

– Врешь, старая сволочь. Я не предатель, и мой отец не предатель. Ты все врешь!

– А он не был предателем. Кого он предал? Гитлера? А ты забыл, кто на кого напал и за это положил в землю миллионы немцев? Родину? Так у нас сейчас две Германии. Одна с нами, другая с американцами, а чтобы сама по себе, такой нет. А ведь была. Была Германия, и куда она делась?

Ганс психанул и с воплем кинулся на Макса, но нарвался на подготовленный удар и упал. Утирая кровь из разбитой губы, он стал кататься по полу, кроя последними словами и Советы, и отца.

Тон оперативника стал холодным и жестким.

– Сядь на место. Что ты нюни распустил. Сядь, я сказал.

Рихтер поднялся и сел на стул.

– Герой был твой отец. Герой. Он принял непростое решение и пошел до конца. Кстати, в этом выборе он был не одинок. Он и его товарищи помогли нам выявить отъявленных негодяев из СС и распушить их, – продолжил добивать собеседника вербовщик. – Не просто военных, исполнявших приказ, а тех, кто издевался, насиловал, сжигал живьем целые деревни. Там были не только русские, но и евреи, цыгане, белорусы, поляки. Ты считаешь, что такие выродки должны жить? Твой отец считал, что за преступления против невинных гражданских людей надо отвечать. Или ты тоже готов убивать ни в чем не повинных людей? Детей?

– Я вам не верю. Не мог мой отец, – твердил молодой человек.

– Не веришь? Вот фото его донесений. Ты почерк отца узнаешь?

Но Ганс ничего не хотел слышать. Он завыл, стал бить кулаками и головой о стол. И все время твердил как заклинание:

– Не верю. Он не мог. Не мог.

Макс продолжил:

– Мы уважали и опекали твоего отца. Когда он отказался возвращаться, выделили ему домик. Он женился, получает пенсию и кое-что еще от нас за консультации. Вот, посмотри его фотографии. Это его дом, вот он в саду, с гостями. Смотри, это мы с ним на рыбалке.

Внешне казалось, что Рихтер закрылся и ничего не воспринимает, но Макс прекрасно знал (через его руки прошло много немецких военнопленных в лагерях, которых он склонил к сотрудничеству), что мозг Ганса – весь внимание, он лихорадочно перерабатывает информацию. Значит, нельзя пускать процесс на самотек, мало ли до чего он сам додумается, надо убеждать, подкидывать факты, аргументы, вызывать на дискуссию.

Не один час прошел, прежде чем дядя Макс отпустил Ганса немного отдохнуть.

Рихтер пришел в себя, и их поединок продолжился. Вал эмоций у немецкого разведчика прошел, в его словах появилась логика, он стал возражать. Что такое возражение? Это уже не отказ или отрицание, это значит «я не против, но у меня есть сомнения, убеди меня».

– Даже если отец жив, он же должен был дать знать о себе, должен был хоть как-то попытаться помочь нам? – Это был главный вопрос, на который он хотел получить ответ.

– Как бы вы тогда жили, если бы все вокруг считали, что вы – семья предателя? Поэтому не сообщали. А насчет того, чтобы помочь, то тут ты не прав. Как ты думаешь, почему ты не попал в тюрьму после гибели футбольного болельщика на Темпельхофе, да еще в составе группы?

– Так получилось, повезло, – но особой уверенности в голосе у Ганса уже не было.

– Мы обещали твоему отцу помочь, как только узнали. Наши товарищи успели уладить вопрос с семьей погибшего, простимулировали адвоката, договорились с судьей. А ты говоришь, повезло… Нет, сынок. А твоя учеба? Откуда появились деньги на нее?

– Мать нашла вторую работу, – он уже сомневался и в этом, хотя раньше особо не задумывался.

– Ха. Прямо вот так – без образования, без профессии на руках! Она же при отце никогда не работала, а тут – раз, и вторая, хорошо оплачиваемая работа. Ты же разведчик, Ганс.

Рихтер молчал. Все складывалось так, как говорил Макс.

– В то время, когда в стране была безработица, она нашла доходную работу. На что это похоже, сынок? – Вербовщик старался чаще употреблять это обращение, чтобы парень к нему привык, тогда для него это будет не просто позывной.

– Легендированная оплата услуг агента, – вынужден был признать немецкий разведчик.

– Правильно, услуг Конрада Рихтера его семье. Кстати, у нас он взял себе имя Кондрат. Теперь он Кондрат Иванович Рихтер. Мы с ним иногда ходим на рыбалку, он вспоминал, как ты в детстве хотел поймать акулу. Скажи, Ганс, ты до сих пор хочешь поймать свою акулу или ты теперь довольствуешься только мелкой килькой?

Это были долгие разговоры, споры, даже ругань. Но объект постепенно двигался к принятию условий игры. Итог этой игры ему, профессионалу, был известен. Наконец наступил момент, когда надо было уже не убеждать, а делать конкретное предложение.

– Макс, что вы от меня хотите?

– Мы хотим, чтобы ты, прежде всего, помог возродиться Германии. Не той, американской, а независимой.

– Социалистической, советской?

– Это вы сами решите. Помоги нам выкинуть американцев, и мы уйдем из восточной части. У нас в Союзе своих проблем хватает. Когда мы убедимся, что со стороны новой Германии нам ничего не угрожает, что вы мирные соседи, наших войск здесь не будет. Помоги нам вышвырнуть американцев и англичан.

– Предать своих коллег?

– Брось, Ганс, ты прекрасно знаешь, что Гелен продал американцам немецкую разведку. Ему заплатили сто тысяч марок, на которые он купил свой особняк под Мюнхеном, и теперь БНД делает все, что прикажут американцы. Или ты этого не знал?

– Знаю. Но я не хочу, чтобы пострадали немцы.

– Повторяю, нам нужно сорвать планы американцев, а не наказать немцев. С этим ты согласен? Надеюсь, ты не забыл, чьи бомбардировщики уничтожали мирное население в Дрездене и Берлине. Мы воевали только с германской армией.

– Согласен. Что будет со мной?

Наступил очередной этап. Мы завели парня в тупик, он не знает, как поступить. Сейчас есть соблазн сразу предложить ему решение, но этого нельзя делать. Еще рано, потому что это все равно останется для него чужой выбор. А решение он должен принять самостоятельно. Правда, из того, что мы предложим. Значит, мы терпеливо с ним перебираем разные варианты, обязательно даем возможность от чего-то отказаться. Пусть думает, что это его выбор, тогда и отвечать за него будет он сам.

– Ты же разведчик, профессионал. Сам сделай расклад.

– Просто так отпустить вы меня не можете. Убьете, – в этих словах явно сквозил вопрос, а не утверждение.

– Не делай из нас монстров. Зачем нам тебя убивать? Ты что-то здесь узнал тайное, секретное? Обычный вербовочный подход к сотруднику вражеской спецслужбы. Правда, тогда всплывет информация о твоем отце и как к ней отнесется контрразведка? Понятно, что тебя выпрут из БНД, но дадут ли тебе жить спокойно дальше? Скажи мне, сынок.

– Навряд ли. – Рихтер поджал губы и стал смотреть в сторону.

– Предполагаю, что ты сейчас прикидываешь, может быть, для вида согласиться с этим дядькой, а потом сбежать. Ну, не тушуйся, анализируй этот вариант.

– Тогда я двойной предатель, – нехотя согласился Ганс. – Вопрос в том, кто доберется до меня раньше.

– Тогда что остается?

– Принять ваше предложение и работать на вас, русских?

– Нет, сынок, давай построим предложение по-другому. Не на нас, а на себя. Я предлагаю тебе обеспечить свое будущее. Кстати, твой отец накопил приличную сумму в швейцарском банке на номерном счету. Вот выписка. – Вербовщик протянул документ. Лицо Ганса сначала выразило удивление, потом в его глазах блеснула надежда и немой вопрос. Он с явным интересом изучил финансовый документ. – Если решишься с нами работать, эти деньги перейдут к тебе. Отец согласен передать их. В России они ему не нужны.

Торг закономерно перетекал в принятие новой действительности.

– Кроме того, ты же помнишь рекламный ролик немецких сберкасс: «Мой дом. Моя машина. Моя яхта». С нашей помощью он может для тебя стать реальным. Пусть машина у тебя уже есть. Кстати, ты полностью за нее рассчитался с банком?

– Еще нет.

– Твое согласие, и долг будет погашен. А вот это, – Макс помахал выпиской из банка, – твой дом.

– И спалиться. Откуда у рядового офицера разведки могут появиться деньги на такую жизнь? Просто сидеть на мешках с деньгами я не хочу.

– Для начала можно получить наследство на домик от двоюродной тети, которую война забросила, например, в Бразилию. Документы будут подлинные. Новую машину тебе может подарить тесть на свадьбу с любимой дочкой. Правда, вы через полгода разведетесь, но машина и хорошие отступные останутся у брошенного зятя в утешение. Деньги на яхту можно выиграть в казино в присутствии многочисленных свидетелей, это вопрос технический. Мы заботимся о своих агентах.

– Но вы же будете реализовывать мою информацию, и тогда рано или поздно контрразведка выйдет на меня. Я знаю правила игры.

– Во-первых, нам нужна от тебя, прежде всего, информация стратегического уровня, чтобы принимать политические решения. Во-вторых, существует много способов перевести внимание с тебя на кого-то другого. Могу сказать, что мы уже сейчас готовим такую подстраховку для тебя. Ну и в-третьих, обещаю согласовывать с тобой такие шаги.

– Не окажется ли через некоторое время, что я сам стану таким страховочным вариантом?

– Все зависит от тебя, Ганс. Стань для нас ценным агентом, и мы встанем за тебя горой. Я с тобой откровенен, сынок.

– Хотелось бы тебе верить, Макс.

– Я знал, что ты сделаешь правильный выбор, и мы заранее позаботились о твоем будущем. Для начала могу тебе сообщить, что нам через агентуру удалось включить тебя в список кандидатов на стажировку в ЦРУ США. Это, как ты понимаешь, хороший старт карьере. Так скажите мне, господин Ганс Рихтер, хотите вы иметь обеспеченную жизнь, карьеру и уважение окружающих?

– Хочу, – медленно произнес молодой человек.

– Не слышу, – наседал дядя Макс.

– Да, хочу, – уже уверенно и четко произнес Ганс. Он сделал свой выбор.

– Так, вот ручка, вот бумага. Текст я продиктую, твой позывной теперь будет «Сынок».

– У меня условие. – Рихтер взял ручку, демонстрируя готовность к установлению сотрудничества.

– Слушаю тебя.

– Как я понял, Вильгельм Мюллер – это ваш человек. Не хочу, чтобы обо мне знало много людей, поэтому связь буду поддерживать только через него.

– Здесь возражений не будет. Пиши.

Глава 22

У них оставалось еще два дня отдыха на курорте. Выпал снег, и на дороге стало скользко, поэтому машину сильно не разгоняли. Вокруг дороги стелились великолепные зимние пейзажи. Над ними возвышались величественные горы, вниз уходили скалистые ущелья. Везде, где удалось отвоевать у гор хоть клочок земли, наступал лес.

Сначала они ехали молча. Вилли знал, что после такого стресса нельзя давать уходить новоиспеченному агенту в себя. Мало ли что ему придет в голову после такой эмоциональной встряски. У человека жизнь меняется. Значит, надо с ним разговаривать, обсуждать. Ни в коем случае не советовать, а незатейливо перебирать варианты его дальнейшего поведения, помогать формировать соответствующий стиль поведения.

Первым разговор не стоило заводить, но отдельными фразами надо было спровоцировать ответы, помочь собеседнику начать самому.

– Хочешь кофе, Ганс? У меня есть в термосе.

– Кофе? Даже не знаю.

– А бутерброды? Со свежей ветчинкой, с маасдамским сыром и маринованным огурчиком.

– Искушаешь?

– Я? Ты посмотри, какой вид – голова идет кругом! Горный воздух так и пьянит, хочется закусить и насладиться такой красотой. Надеюсь, ты не забыл, что мы едем на встречу с очаровательными прелестницами в горнолыжных костюмах. Нам понадобится с тобой много сил.

Наконец он добился того, что Ганс стал улыбаться.

– Ну что же, давай перекусим.

Машина притормозила и прижалась к обочине. Они быстро прикончили скромный запас бутербродов, приложились к кофе и покатили дальше. Было видно, что немецкого разведчика стало отпускать.

«Сейчас его должно прорвать», – спрогнозировал Север.

– Ты давно работаешь на русских? – Вилли порадовался, что собеседник продолжает считать его немцем.

– Не то чтобы очень, и я не раскаиваюсь. Ты же это хотел услышать?

– И это тоже. Платят исправно?

– Вот за это можешь не сомневаться.

– Тогда скажи, Вилли, это ты им меня сдал или тебя только послали?

– Мы с тобой не так много общались, но мне показалось, что тебе надо было дать шанс выскочить из того серого круга жизни, в котором ты застрял. Дать возможность обеспечить свое будущее.

– Ничего себе шанс! Какой ценой?

– Цену, я думаю, они тебе обозначили. Ты можешь либо принять их предложение, либо не принять.

– Я уже не могу отказаться. Дядя Макс взял с меня письменные обязательства, и, как ты понимаешь, мне пришлось дать им некоторую информацию.

– Я не говорю – отказаться. Ты профессионал, Ганс, и прекрасно понимаешь, что есть нехитрые способы уклониться.

– Ну да, сделать так, чтобы меня отстранили от интересующей их базы данных, уволиться, в конце концов.

«Значит, уже прикидывал, как вывернуться. Ты, парень, дядю Макса не знаешь».

– Что ты от этого выиграешь?

– То-то и оно, что только проиграю. Но это же предательство. Ладно сейчас мирное время, а начнется война? Ты за кого пойдешь, Вилли?

– Я поеду в Рамштайн, – спокойно и уверенно ответил Север.

– В Рамштайн? Зачем? – такого ответа собеседник точно не ожидал. Он вспомнил, что Мюллер уже говорил о Рамштайне, но тогда Вилли так и не рассказал, зачем он туда поедет.

– Сделаю там все от меня зависящее, русские, думаю, мне в этом помогут, чтобы ни один самолет с американскими ядерными бомбами, ты же знаешь, что они на этой базе их содержат, не смог взлететь. Я не хочу, чтобы на земле нашей с тобой Германии американцы развязали ядерную войну и опять угробили массу немцев. Они-то могут отсидеться за океаном, а страдать опять придется немцам. Ты же помнишь Хиросиму?

Ганс задумался. Впереди показались огни горнолыжного курорта.

Конечно, двух дней им не хватило, и Рихтер позвонил начальству, имитируя приступ кашля, и выпросил на поправку здоровья еще пару дней. Веселая жизнь на дорогом курорте в окружении обеспеченных людей очень понравилась молодому человеку. Немец нисколько не возражал, что за все расплачивался его нынешний друг. Поэтому уезжали они с сожалением.

– Не расстраивайся, Ганс, теперь у тебя будет возможность, я имею в виду материальную, приезжать в такие места и наслаждаться жизнью. Ты еще не знаешь, какой азарт появляется, когда ты в смокинге и с бокалом шампанского входишь под своды казино в Монте-Карло. Какие дивные закаты на пляжах Майорки.

– Разок-другой, потом русские переловят моих агентов, и я сгорю как спичка, – с горечью высказал свои тайные мысли немецкий разведчик.

– Ты, наверное, недопонял. С тобой хотят работать на вырост. Им не нужны твои нынешние мелкие осведомители. Какой от них толк? Даже если возьмут, сам назови кого-нибудь, – предложил Вилли.

– Дворник. С его участка виден вход в штаб танкового полка, он фотографирует всех, кто туда входит.

– Арестуют этого дворника, на его место придет другой, или ты договоришься с продавщицей из дома напротив этого штаба. Что изменится? Они собирают крохи, а к действительно важной информации о том, куда, получив приказ, рванут эти танки, сколько им понадобится времени на сборы, кто командиры, – к таким сведениям у твоих агентов доступа нет. Ты русским нужен на более высокой должности, и они будут всячески стараться, чтобы ты сделал карьеру. По-моему, ты тоже не против, так?

– У нас есть не только мелкие осведомители, – было заметно, что Рихтер даже обиделся за свою службу. – Действительно, процентов семьдесят, пусть даже восемьдесят – это мелочь, но есть если не бриллианты, то самоцветы.

– Что ты говоришь? И где хранятся эти сокровища?

– Официально картотека хранится в Пуллахе, в центральном бюро.

– А что, есть неофициальная?

– Есть, – собеседник понял, что сказал больше, чем надо, но было уже поздно. – Понимаешь, агентов действительно так много, поэтому, чтобы не запутаться, надо постоянно обращаться в Центр за уточнением. А это время. Поэтому местный шеф ведет у себя неофициальную картотеку. Это удобно.

– Но запрещено с точки зрения безопасности. Так?

– Правильно. Слушай, Вилли, ты слишком хорошо разбираешься в тонкостях разведки, – с подозрением спросил Рихтер.

– Хороший коммерсант должен быть чуточку разведчиком. Так кто у нас местный шеф?

– Даже не думай. Старый служака до мозга костей. Он быстрее застрелится, чем пойдет на сделку с кем-нибудь. Тем более с русскими. Его единственный сын, его надежда, даже не убит, а просто замерз под Сталинградом. Его ранили, он потерял много крови и декабрьской ночью замерз на морозе. Картотеку он хранит в своем личном сейфе в офисе оперативного пункта.

– Ты можешь нарисовать план помещений и уточнить марку сейфа?

– Зачем?

– Я сообщу начальству, что ты готов предоставить такие данные за хороший гонорар.

– Это интересная мысль. Может, стоит взять тебя моим импресарио?

– Подожди, сейчас выйдем из поворота, я приторможу.

– Зачем? – опять спросил немец.

– Хочу дать тебе в морду.

Ганс захохотал и шутливо поднял вверх руки:

– Все, сдаюсь. Извини.



На душе у Вольфганга было неспокойно. Моника наконец освоила мини-камеру в тюбике из-под губной помады и каждый день приносила материал. В большой комнате у нее на работе сидели десять машинисток. Длинный зал кишкой, справа у стенки – пять столов, то же самое – слева. В середине проход.

К счастью, Моника сидела сзади всех и видела только спины коллег. Приходилось выжидать, когда соседка справа отлучится, и тогда, полуобернувшись к правому ряду, «Сильва» быстро делала снимки. В комнате стоял такой стрекот от печатных машинок, что она однажды не услышала, как зашел начальник, а у нее как раз залипла кнопка на фотоаппарате, которую она пыталась подцепить булавкой. Ей повезло, что он пришел по срочному делу и не обратил внимания на странные манипуляции сотрудницы. У нее от волнения потом весь вечер дрожали руки, и «Метису» пришлось приложить особые усилия, чтобы успокоить агента.

Все складывалось удачно: материал идет, руководство разведки довольно, Моника – та вообще вне себя от нечаянно свалившегося на нее женского счастья. Только у него на душе было, откровенно говоря, тошно. Сначала он, конечно, радовался, что справился с заданием по установлению канала информации, гордился благодарностями, полученными от руководства, но со временем все чаще стал задумываться о себе, о своем будущем. Неужели это надолго? Неужели он теперь постоянно будет привязан к этой некрасивой, нескладной женщине?

Он говорил ей нужные слова, делал все, что должен делать мужчина, чтобы доставить радость женщине, но только по приказу руководства. Он подсознательно старался держать определенную дистанцию, поэтому у них не было домашних ужинов, избегал знакомства с ее немногочисленными друзьями. Он стремился вытащить агентессу куда-нибудь на нейтральную территорию: в кафе, в ресторан, в бар. Крайне редко оставался на ночь, ссылаясь на то, что громко храпит и не хочет компрометировать женщину перед соседями.

Чем дальше, тем чаще посещали его эти невеселые мысли. Вот и сейчас он ехал, чтобы отвезти агента Сильву в японский ресторан. Именно агента, а не свою женщину.

Моника сидела на диване в домашнем халате и ревела.

– Что случилось, дорогая, почему ты еще не одета? Мы же собирались в рыбный ресторан?

Моника размазала тушь под глазами и кивнула ему на раскрытый журнал «Штерн». Яркий образец массовой прессы, любитель разгонять жареные истории. На странице, измазанной тушью и слезами, красовался заголовок: «Русская шпионка в сердце немецкой контрразведки». Он уже читал в газетах о том, что в Федеральном управлении по охране Конституции обнаружили утечку информации. Подозрение пало на секретаршу одного из отделов. Когда пришли ее задерживать, она выпрыгнула из окна шестого этажа.

– Я знала ее. Мы вместе учились на курсах. Она была такая добрая, скромная девушка, помогала матери растить двух младших сестренок.

«Испугалась. Может отказаться переснимать материалы. Надо как-то ее успокоить», – расценил состояние женщины Вольфганг.

Статью иллюстрировали несколько фотографий. Фото самой женщины. Уже немолодая, не очень привлекательная. Старомодная прическа, большие роговые, скорее, мужские очки. На другой фотографии – распростертое на асфальте тело.

И тут Вольфганга как током ударило. На одном снимке на какой-то вечеринке ее обнимал Александер. Именно так он всегда просил называть себя – Александер. Они учились вместе в спецгруппе в школе разведки по работе с женщинами. Обольщение было их специализацией. Про мужчину в статье не было ни слова.

«Будем надеяться, что ему удалось уйти от преследования. Вот так номер! Теперь могут быть профилактические проверки и в БНД. Надо на время затихнуть».

Он присел рядом с Моникой, взял ее руки в свои ладони. Его учили, что это жест не только доминирования, но и доверия, проявления заботы.

– Дорогая, успокойся. Я тебя понимаю. Давай на время ты не будешь фотографировать документы.

– Как так?

– Надо будет пока соблюсти осторожность. Скажи, у тебя дома нет никаких служебных бумаг или пленок?

– Нет.

– Хорошо. Отдай мне свою губную помаду с аппаратом, тогда против тебя вообще не будет никаких улик.

– А ты? Ты исчезнешь? – Она пытливо смотрела в его глаза. Выдержать такой взгляд женщины было очень тяжело.

– Только на время. Потом я опять к тебе вернусь, – он старался говорить уверенно. Это должно было успокоить Монику.

Тут он заметил, что глаза у нее сразу стали совсем сухие, в них блеснула ожесточенность. Рыдания прошли, голос стал звонким:

– Нет. Я не хочу расставаться с тобой ни на один день. Я умру без тебя. Ты думаешь, я испугалась? – Вольфганг растерялся от такого натиска. – Ты думаешь, я не смогу шагнуть с шестого этажа, если тебе будет грозить хоть малейшая опасность? Ты для меня – все, ты – моя жизнь, если понадобиться, я умру, но не расстанусь с тобой. Если ты будешь ранен, я отдам тебе свою кровь, если заболеешь, я буду рядом. Только не покидай меня. Пожалуйста.

У нее был такой пронзительный, умоляющий взгляд, что Вольфганг не выдержал и опустил глаза.

– Я сейчас вернусь.

– Куда ты? – она испугалась.

– К черту японцев с их сырой рыбой. Хочу заскочить в одно место, купить хорошего мяса, овощей, приправы. Я научу тебя готовить мясо, которое мне нравится.

– И мы будем вместе стряпать и ужинать, как настоящая семья?

– Конечно.

Он вдруг понял, что на свете есть единственный человек, преданный ему до конца, готовый принять его любого. Он не мог не ответить ей тем же.



Центральный офис БНД в Западном Берлине охранялся очень тщательно. Датчики, сигнализация, пропускная система, несколько десятков сотрудников охраны, проверки на подъездах к зданию – все было очень серьезно. Выяснилось, что рабочий кабинет Сынка находится в одном из оперативных центров.

Таких пунктов у БНД на территории бывшей столицы рейха было несколько. Как правило, это были неприметные особняки на тихих улицах. Сейчас на входе красовалась небольшая табличка: «Страховое общества АРГУС. Обслуживание корпоративных клиентов». Соответственно, и степень охраны была значительно слабее.

Север передал в Центр схему оперативного пункта БНД в Западном Берлине, составленную Сынком. Сюда входили посты охраны, график сменяемости, план сигнализации. На плане был отмечен кабинет начальника подразделения, указано место расположения спрятанного в шкаф сейфа. Это был солидный англичанин, еще довоенных времен, произведенный под известной маркой Chubb Company. Тяжеленный стальной ящик без особых наворотов. На дверце – только ручка и приклепанная на замочную скважину накладка.

Двухэтажный особняк с мансардой, обнесенный двухметровым забором, находился на довольно тихой улочке. Рядом располагалась стоянка для автомобилей сотрудников. На въезде, за шлагбаумом, дежурил только один охранник. На воротах в особняк прилепилась небольшая будка с двумя охранниками, проверяющими документы и фиксирующими входящих в журнал. Оказалось, что на выходные стоянка закрывается, на воротах несет службу только один сторож и два находятся в самом особняке. Они заступают на сутки, регулярно меняются местами, вооружены пистолетами. В случае нападения должны вызывать по телефону полицию, пожарных и «скорую помощь».

В донесении руководству Матвей предложил рассмотреть варианты проникновения в оперативный центр. Это дало бы возможность получить копии картотеки агентов на территории Восточной Германии, а также проверить надежность сведений Сынка.

Великанов согласился с доводами Севера и распорядился создать оперативную группу. Руководство было поручено Северу, заместитель – Петер, остальные члены группы будут выделены по мере необходимости.

Петеру удалось в архиве берлинского магистрата найти чертежи этого дома. Он встретился со специалистами по городскому водоснабжению и канализации с целью выяснения возможности создания аварийной ситуации. В случае непредвиденного потопа охрана вынуждена будет вызвать специалистов для устранения аварии. Это даст возможность посторонним людям обоснованно попасть в дом.

Подобный прием уже применяли советские контрразведчики ранней весной 1941 года. В Москве в Хлебном переулке находился особняк военного атташе Германии Эрнста Кестринга, руководителя германской военной разведки в России под дипломатическим прикрытием. Была сымитирована авария на водопроводе в здании напротив. Водопроводчики с Лубянки развернули интенсивную работу в соседнем доме, из которого на самом деле в кратчайший срок был прорыт ход в дом к Кестрингу. Ночью по нему сотрудники НКВД пробрались в особняк, осторожно поднялись на второй этаж, бесшумно открыли кабинет военного атташе и установили в телефон радиомикрофон. Наверное, это был самый первый радиомикрофон, сделанный в Советском Союзе. Так же тихо они удалились, даже не нарушив сон Кестринга, спавшего в соседней комнате.

Риск такой дерзкой операции был очень велик, но в апреле 1941 года информация о военных планах фашистской Германии нужна была руководству страны как воздух.

Разработавший эту операцию начальник контрразведки НКВД комиссар госбезопасности третьего ранга Петр Федотов понимал это лучше других. Срыв операции грозил ему не просто взысканием. Это была уже вторая попытка. Первый раз сотрудник его отдела, узнав, что дипломат собирается посетить театр, проник в дом, но операция сорвалась, так как хозяин неожиданно вернулся домой и застукал там чужака. Хорошо, у сотрудника в качестве прикрытия была с собой справка об освобождении из мест заключения, и он сработал под уголовника-домушника. Второго прокола на такой работе не прощали. Времена стояли суровые.

Во второй раз все прошло удачно. Благодаря этому советская разведка была в курсе многих важных разговоров немецкого резидента.

Специалисты водопроводного и канализационного флота Берлина заявили, что извне спровоцировать аварию водоснабжения внутри особняка навряд ли удастся, а вот с канализацией может получиться очень красиво. Достаточно в коллекторе, который расположен в нескольких сотнях метров, поменять местами две трубы, и нечистоты пойдут не из дома, а как раз в его систему.

Воскресным утром охранников оперативного центра БНД разбудил отвратительный запах. Из унитазов на обоих этажах через край потекла зловонная жижа. Оправившись от шока, охранники стали лихорадочно звонить в диспетчерскую. Звонок оперативно перехватили заранее подключившиеся сотрудники группы Севера, и скоро к особняку подъехала «техничка». Машину тут же впустили через ворота. Четверо крепких мужчин с чемоданчиками прошли в особняк.

Запах стоял невыносимый, поэтому они тут же надели респираторы и распределились по туалетам. Охранников было всего двое, и уследить за всеми прибывшими не было никакой возможности. Тем более что самый молодой секьюрити оказался слишком чувствительным – его буквально выворачивало наизнанку от приступов рвоты.

Заботливый сантехник посоветовал ему побыть возле открытого окна. Он так и поступил – все время провел спиной к специалистам, высунувшись по пояс наружу.

Техник из резидентуры КГБ быстро открыл свой чемоданчик, и Север увидел солидный набор приспособлений, предназначенных для вскрытия сейфов. Можно было бы поработать «медведкой», с помощью которой запирающее устройство замка просто ломается и ригели сдвигаются в положение «открыто». Но задача состояла в том, чтобы не осталось следов взлома.

Обычно применяют либо отмычки – очень похожий на маникюрный набор инструментов, либо используют ударную технику открытия замка. Вставляется так называемый пневмоключ – пустотелая трубка с запаянным концом, через прорези по бокам выдвигаются штифты, затем по ним производится удар сжатым воздухом. Штифты на мгновение сдвигают ригели до нужного положения, и надо успеть повернуть ключ. Замок открывается практически без повреждений. Важно заранее знать модель замка и иметь практический навык.

«Англичанин» поддался без особых проблем. Они в четыре руки быстро пересняли все материалы, хранящиеся в сейфе. Так же аккуратно вернули документы на место и удалились. Извержение унитазов прекратилось, так как трубы в коллекторе вернули на место. Сантехники не спеша свернулись и двинулись к своему автомобилю.

К вечеру бригада уборщиц привела комнаты в порядок, хотя запах в помещениях оперативного пункта стоял еще очень долго.

В понедельник утром начальник центра сразу кинулся к сейфу. На первый взгляд все было на месте, ничего не тронуто, но хозяин был профессионалом старой школы. В сейфе на нижней полке лежали друг на друге три тетради с данными на агентов. От стальной стенки до корешка нижней тетради должно было быть ровно четыре сантиметра, до средней – пять и верхней – семь сантиметров. Старый волк подрагивающими от волнения руками приложил линейку. Сейчас было пять, шесть и семь с половиной сантиметров.

Стало ясно, что сейф вскрывали и с секретных материалов наверняка сняты копии. Оперативник сел в кресло и закурил. У него был когнитивный диссонанс. С одной стороны, он должен был заявить руководству, что сведения о действующих агентах немецкой разведки попали в руки врага, но тогда всплывет, что он вел свою личную картотеку, что было категорически запрещено, это даже не халатность, а должностное преступление. Однозначно наказание будет очень суровым. В том числе и потому, что он хранил секретную информацию в слабо защищенном месте.

С другой стороны, если промолчать, то «сгорят» агенты в ГДР. Будет проведено расследование, которое может выйти на него. Хотя оставался шанс, что противник не будет ликвидировать сеть сразу. Как говорится в одной старой народной пословице, что эдак, что так, все равно будет мордой об косяк.

После долгих раздумий шеф уничтожил свою картотеку, затем достал из шкафа наплечную кобуру, которая пылилась без дела уже несколько лет, проверил пистолет и обойму. Он решил, что при попытке шантажа со стороны красных он сначала пристрелит гонца, потом застрелится сам. Пока помолчим, а потом посмотрим, может, удастся дотянуть до скорой пенсии.

Анализ картотеки показал, что Рихтер предоставил достоверную информацию о своей части сети. Аккуратное наблюдение контрразведчиков за другими агентами подтвердило активное состояние всей сети. Такая информация никак не могла быть игрой немецкой контрразведки – слишком дорогая цена. Вербовочная и проверочная части операции «Гектор» завершены. Агент Сынок вошел в круг ценных Источников в западногерманской разведке БНД.

Разработанные Севером операции «Соседка» и «Гектор» развиваются успешно. Теперь на очереди была более сложная операция – «Тарантул».